Nu ABO: A Memoir by Park Jimin

От волнения его ладони стали влажными, а пальцы онемели от ожидания. Он едва может держать себя в вертикальном положении; его ноги слабы, и колени угрожающе прогибаются. Несмотря на то, что он сменил боксёры, смазка всё ещё капает из него, увлажняя новую пару, угрожая протечь и испачкать спортивные штаны. Чимин смотрит на себя в зеркало, видит, как покраснели щёки, его глаза стеклянные, как будто он плакал. Блять, так очевидно, что у него течка. Чимин использует свою руку, как импровизированную расчёску, проводя пальцами по волосам, пытаясь исправить причёску там, где её примяла подушка, с помощью пота. Звенит дверной звонок, перезвон гулко проникает в открытую дверь ванной комнаты, и Чимин напрягается. Волосы на его шее встали дыбом, тело в тревоге дрожит, словно он собака, которая ожидает возвращения своего хозяина. Чимин снова суетится со своими волосами, зачёсывая их назад дрожащими руками, чтобы выглядеть чуть менее растрёпанным, подходит к двери, делает один глубокий вдох и тянется к дверной ручке. Он открывает дверь. Вне сцены Джебом выглядит по-другому, немного более уставшим и без макияжа, тёмные круги омрачают его бледную кожу, но, тем не менее, он красивый. — Чёрт, — шипит Джебом. — Ты пахнешь… — он замолкает, не заканчивая, но Чимин не упускает из виду, как его глаза темнеют, а зрачки расширяются. Чимин не может не дрожать. Он быстро отворачивается, вытирая руки от пота о хлопок. — Гм. Привет. Заходи, — Чимин машет своими руками в неопределённом направлении внутри общежития. — Прости за беспорядок. Когда Джебом проходит мимо него, его холодный запах вторгается в чувства Чимина, и он настолько прекрасный, что ему приходится подавить стон. Это не тёмный горьковато-сладкий запах какао, но он всё ещё заставляет его рот наполниться слюной, а смазку вытечь из него, мокро и горячо. Блять. Он сглатывает отчаянье и следует за Джебомом в гостиную. По какой-то причине, он не может заставить себя взглянуть на Джебома — словно если он посмотрит на него, то это вернёт его в реальность, разбудит и заставит осознать, какое плохое решение он собирается принять. Он знает, что будет сожалеть об этом утром, когда зуд прекратится и уйдёт, но прямо сейчас он хочет этого. Он так блядски хочет этого. — Ты… — Чимин прочищает горло. — Ты хочешь что-нибудь выпить? — Всё в порядке. — Ты уверен? — он чувствует, как смазка стекает вниз, а грудь словно горит. Он молится Богу, чтобы Джебом не смог это почувствовать. Глаза Джебома сияют. — Немного воды, на самом деле, было бы неплохо, — говорит он, голос хриплый, как будто он просит пачку сигарет. Чимин бежит, спеша на кухню. Биение в ушах оглушает, дезориентируя его, когда он идёт. Он не может поверить, что делает это. Реально, Чимин? Ты позволишь Джебому трахнуть себя в общежитии, которое делишь с тремя другими альфами? Он стряхивает с себя беспокойство, ищет стакан на верхней полке, но, когда он протягивает руку, его разум подкидывает воспоминания о том, как Чонгук прижимал его к стене на кухне, сажая в клетку из его тела. Чимин подавляет дрожь, возникающую, когда он вспоминает лёгкий след носа Чонгука на своей шее и пьянящий запах какао, кружащий вокруг него. Он берёт под контроль своё дыхание, подавляя воспоминания, заставляя себя сосредоточиться на «сейчас». У него есть добровольный альфа в соседней комнате, а он здесь тоскует по-своему согруппнику, Иисус. Когда он, наконец, берёт себя в руки, то возвращается в гостиную. Джебом рассматривает их общежитие, словно зоопарк, изучая организованный беспорядок на полках. — Вот, — говорит Чимин. Он передаёт стеклянный стакан, его рука трясётся, когда Джебом обхватывает его и их пальцы слегка касаются друг друга, посылая заряд электрического тока. Чимин чуть не выпускает стакан из рук от неожиданности. — Спасибо. Чимин садится не на тот же диван, а на кресло в стороне, подальше от запаха Джебома, на достаточном расстоянии, чтобы его голова всё ещё оставалась чистой. Он пытается придумать, что сказать. Он смотрит не на Джебома, а на свои трясущиеся руки. Его конечности дрожат от жары, а колени бессознательно подпрыгивают вверх и вниз. Он надеется, что не протёк на кресло. — Здесь никого нет? Низкий голос Джебома выводит Чимина из мыслей. — Здесь… здесь никого нет. — Ты не хотел просить своих согруппников помочь тебе? Чимин недоверчиво смотрит на него. — Это… это бы сделало всё ещё более странным, не думаешь? — Не думаю, что это будет играть большую роль. Подойдёт любой альфа, верно? Он, должно быть, шутит. Любой альфа подойдёт? Вот так Джебом думает про омег? Чимин сбит с толку, он не может найти, что сказать, желудок скручивается от чужих слов. Наверное, он слишком остро реагирует, должно быть, это течка делает его характер ещё чувствительнее, но услышанное злит его. Как бы там ни было, он просто будет рабом своих гормонов, просто какой-то отчаянной маленькой омегой. Джебом ничего не делает с тишиной. Он мычит, делая глоток воды, а нога Чимина не перестаёт дёргаться. Он не может не бросить взгляд на то, как дёргается кадык Джебома, когда он глотает, и вспышка жара заставляет Чимина стереть пот со лба рукой. Когда их взгляды пересекаются, Чимин быстро отворачивается. Его тело всё ещё горячее, но в кишечнике накапливается какая-то горечь. Плохое предчувствие. — Я польщён тем, что ты выбрал меня, — продолжает Джебом немного лукавым голосом. — Особенно, когда за тобой гонится так много альф. — Да, — выдыхает Чимин. Но он больше ничего не добавляет, закусывает свои щёки и держит рот на замке. Это звучит, как обычный комплимент, но в этом есть что-то особенное, словно Джебом действительно относится к нему, как к достижению, просто то, чем Джебом может похвастаться. Течка Чимина не даёт оправданий, ему просто нужен альфа, которого он может получить, но он знает, что потом позор съест его живьём. — Честно говоря, я всегда думал, что у тебя с Чонгуком что-то есть. Голова Чимина вскидывается, ошеломлённая, ловит каменное выражение лица Джебома. — Между нами ничего нет. Он не выпускает из виду то, как лицо Джебома расслабляется, словно он доволен. Это заставляет что-то подниматься в горле Чимина, резкое и горькое. Он и Чонгук? Что-то? Чимин скривился, останавливая ход мыслей, прежде чем это выйдет из-под контроля. — Я собираюсь… — он прочищает своё горло, вытирает ладони от пота и встаёт с места. — Я собираюсь пойти в свою комнату. — Я приду прямо после тебя, — говорит Джебом. Чимин кивает головой и направляется в спальню. Джебом ещё не пришёл, за что он благодарен. Ему просто… нужна передышка. Теперь, когда он вдали от этого глупого запаха альфы, его голова немного менее затуманенная, его взгляд немного лучше. Его тело тоже, кажется, приходит в себя, судя по тому, как его желудок сжимается от появляющегося сожаления. Он действительно собирается это сделать? Он знает, что с этого момента музыкальные шоу будут неловкими — он не сможет смотреть на Джебома так, как раньше. Боже, это может испортить отношения между ними и GOT7 навсегда. И Чонгук. Дерьмо. Чонгук. Он не может перестать думать о нём. Даже несмотря на то, что здесь другой альфа, Чимин хочет Чонгука. Он желает, чтобы запах Чонгука был везде на нём, тело Чонгука прижимало его вниз, а узел был внутри него. Джебом не будет похожим, даже близко. Боже, что он делает? Джебом стучит в дверь, хотя она уже открыта. — Эй. Дверь за ним закрывается, щёлкая, когда он заходит внутрь, и в груди Чимина что-то начинает биться. Чимин, во что ты, чёрт возьми, ввязался? Джебом пересекает комнату, мгновенно преодолевая расстояние между дверью и Чимином, и ноги Чимина слабеют, конечности дрожат, словно он новорождённый оленёнок, который только учится ходить. — Джебом-хён, — отчаянно говорит он. Чимин натыкается на кровать Тэхёна — его собственная слишком далеко. Глаза Джебома тёмные, обжигающе горячие, твёрдые и решительные, когда он придвигается ближе, толкая Чимина, пока его спина не прижимается к матрасу. Джебом наваливается на него своим телом, оплетая руками, и дыхание Чимина сбивается. — Хён… — заикается Чимин, сердце стучит в ушах. Лицо Джебома хищное, как будто он собирается поесть, взгляд медленно ползёт вниз, изучая тело Чимина, словно он пытается оценить, какую часть он хочет съесть первой. — Ты так блядски прекрасно пахнешь, — стонет Джебом. Его голова опускается в изгиб шеи Чимина, нос задевает его вену, и его желудок напрягается. Ощущение этого заставляет что-то внутри него трепетать, тело нагреваться, а ноги раздвигаться, несмотря на самого себя. Когда Джебом сжимает свои зубы на шее Чимина, его грудь замирает, застывая, когда он пытается дышать. Омега в нём хочет этого, просто любой узел альфы, но в его голове есть голос, который говорит ему, что это не так хорошо — это не то же самое. Запах у Джебома приятный, но слишком отличающийся: кисловатый, в то время как у Чонгука сладкий; холодный, когда у Чонгука тёплый. Это не та волнующая высота, которую ему дарит Чонгук. Чёртов Джебом, это всё равно, что быстрый перекус, вместо полноценного приёма пищи, а Чимин такой ненасытный. Он хочет весь чёртов ресторан. — Джебом-хён, — он запинается, тоже кратко предупреждая. Джебом продолжает, покусывая шею Чимина своими острыми зубами, жадно захватывая кожу. Он стонет, хрипло и низко, губами всё ещё прижимаясь к шее Чимина, словно он голоден… а Чимин вдыхает этот запах лесного дождя и понимает, что он больше не хочет такого, хочет кого-то другого. — Джебом-хён, подожди… — укусы не прекращаются, и Чимин начинает паниковать. Он поднимает руки и толкает Джебома в грудь, — …хён! Джебом отстраняется, губы сжаты в раздражении. — Что такое? — скрипит он. — Мне жаль. Я не… я не думаю, что это хорошая идея. Чимин вздрагивает от того, как лицо Джебома искривляется. Он говорит ещё одно «извини» для верности, надеясь, что этого будет достаточно. — Ты позвонил и позвал меня сюда… чтобы просто сказать, что ты передумал? Лицо Чимина вспыхивает, и он отворачивается, отводя взгляд от хмурого выражения. Но даже если он его не видит, он чувствует, как обвинения Джебома переполняют и врезаются в него, проникая сквозь кожу. Вина заставляет его желудок гореть. — Мне жаль. Думаю, моё тело просто… сделало меня немного отчаянным. Джебом молчит, просто садясь на пятки и изучая его, буравя взглядом, словно он пытается проанализировать каждое крошечное выражение, которое вспыхивает на лице Чимина. Джебом не глупый, Чимин знает, что тот может читать между строк, что он услышал «Я хочу, чтобы ты ушёл», которое Чимин не может сказать вслух. Но Джебом не двигается. — Я чувствую запах твоей смазки, — говорит он. — И ты говоришь, что не хочешь этого? Чимин краснеет от стыда, всё ещё не сводя глаз со стены. Он знает, что сам заварил этот беспорядок, поэтому он прикусывает свой язык, принимая ругань, потому что это наименьшее, что он заслуживает прямо сейчас. Боже, он был таким глупым. Таким безрассудным и глупым. Между ними повисает тишина, напряжённая и тяжёлая, и Джебом меняет позу на кровати. Он думает, что Джебом, наконец-то, понял намёк на то, что ему следует уйти, и они смогут просто притвориться, что ничего не происходило. Но потом на его бёдрах оказывается пара рук, больших сильных рук, что обжигают жаром через спортивные штаны. Они просто покоятся там, прямо над его коленями, горя на его коже даже сквозь толстый хлопок, и желудок Чимина делает кульбит. — Пак Чимин, — говорит Джебом тихим голосом, настолько глубоким, что Чимин чувствует, как он звучит в его груди, похожий на грохочущий бас на концерте. Джебом больше ничего не говорит, но его руки двигаются, скользя вверх по бёдрам Чимина, и Чимин отодвигается, его дыхание прерывается, ноги дёргаются, когда руки ползут выше. — Хён, — он задыхается. — Хён, я серьёзно. Пальцы постепенно доходят до живота Чимина, и его пульс подскакивает. Его руки спускаются вниз, сжимая запястья Джебома, словно наручники, и крепко удерживают их, не давая тянуться дальше. — Джебом-хён, — твёрдо говорит он. — Пожалуйста. Уходи. У Джебома нет даже возможности что-то ответить, так как дверь резко распахивается без какого-либо предупреждения. Хлопок заставляет Чимина подскочить, вздрогнуть, и его мысли начинают бешено метаться, а сердце гулко и быстро стучать. Кто, чёрт возьми, может быть дома в это время? Чимин смотрит через плечо Джебома и сразу же узнаёт надвигающуюся фигуру. Чонгук стоит в дверном проёме, его глаза дикие, пальцы сжимают ручку двери до побелевших костяшек. Чимин может чувствовать запах даже с кровати, блять… это заставляет его тело покалывать, смазка вытекает из него. Он знает, что Джебом почувствовал запах изменений, потому что его ноздри расширяются, а пальцы тщетно дёргаются в захвате Чимина. — Хён, — говорит Чонгук из дверного проёма. Его голос тише, чем ожидал Чимин, и он с потрясающей ясностью понимает, как ужасно это выглядит: он один в общежитии, Джебом почти на нём. Чимин отпускает запястья Джебома, его щёки горят. — Хён, — снова говорит Чонгук. — Что он здесь делает? — Его пригласили, — тянет Джебом, как будто Чимин не велел ему уходить всего несколько минут назад. Чонгук не отходит от двери. Его губы плотно прижаты друг к другу, и он смотрит мимо Джебома, вместо этого его обвиняющий взгляд сосредоточен на Чимине. От этого взгляда Чимин хочет свернуться калачиком, но он не может отвести глаза. Он сглатывает, в горле застряло чувство вины, а лицо всё ещё горячее от стыда. — Чимин-хён, — говорит Чонгук чуть громче шёпота. — Ты знаешь, что нам нельзя никого приводить в общежитие. — Я знаю, чёрт возьми, я просто… — обрывает он себя с рычанием, разочарованный собой. Неверие на лице Чонгука заставляет его чувствовать себя жалким. Он не хотел, чтобы Чонгук видел его таким: отчаянным, изнемогающим от жара и потёкшим от члена альфы — как омеги, о которых все говорят. Эта течка всё делает запутанным. — Джебом-хён. Мне жаль. Ты можешь… уйти, пожалуйста? — спрашивает он, его голос приглушённый и слабый, прозвучал более неуверенно, чем он хотел. Чимин знает, что задевает за живое, зовя Джебома, когда в комнате находится ещё один альфа. Он облажался. Он мог видеть это по тому, как челюсть Джебома выдвинулась, а губы насмешливо изогнулись. В мышцах Джебома чувствуется напряжение. Его плечи расслабленные, напоминающие Чимину ягуара с опущенной головой и оскаленными клыками, словно он готов наброситься. Чимин задерживает дыхание, успокаивает тело и старается не провоцировать его дальше. — Он попросил тебя уйти. Чёртов Чонгук. — Что? — Джебом глумится. — Собираешься позаботиться о своём хёне вместо меня? — Джебом-хён. — Как будто ты мог, — жалит Чонгук. — Мог бы сделать это лучше, чем ты, малыш-альфа. Чонгук обнажает зубы. — Не называй меня так. — О, я ударил по больному? — насмехается Джебом. — Чимин-хён не мыслит трезво, и ты им пользуешься, так что уходи. «Пользуется», что за хрень? Чонгук думает, что он такой беспомощный? — В самом деле? Поэтому он стонал мне по телефону? — парирует Джебом, высоко подняв подбородок. Чимин кричит: «Джебом-хён!» Его лицо горит в унижении. Он не может поверить, что Джебом просто сказал что-то подобное — он ужасно выглядит перед Чонгуком, чертовски жалким, отчаянным и нуждающимся в феромонах. Блять, он просто хочет умереть. Ему так плохо. Чонгук воспринимает это не очень хорошо. Он засасывает щёки, толкает язык вбок, словно прикусывает его молярами*. Чимин может видеть дрожь от ярости в его руках, то, как его кулаки сжимаются и разжимаются, как плечи застывают, сведённые, чтобы нанести удар. — Он только что сказал тебе уйти, — подчёркивает Чонгук, слова резкие и свистящие. — Он не хочет тебя. — Это не значит, что он хочет тебя, малыш-альфа. И Чимин чертовски устал от этого. Их борьба на игровой площадке вызывает у него головную боль, и он не хочет, чтобы за него дрались, как за какой-то кусок мяса. Он закончил быть проклятым трофеем, закончил со всеми этими альфами и тупой гордыней. — Убирайтесь. Их головы поворачиваются к нему, ссора прерывается. — Вы оба, — огрызается Чимин. — Убирайтесь к чёрту из моей комнаты. — У тебя течка, — говорит ошеломлённо Джебом. — Ты не можешь провести её без альфы. — Я могу. И я буду! — рявкает он. Его лицо напрягается, как глиняная маска, под кожей вспыхивает гнев. — Я не хочу это больше затягивать, поэтому, пожалуйста. Уходите. Джебом пялится на него, не веря тому, что говорит Чимин. Когда он начинает кусать внутреннюю сторону щеки, Чимин готовит себя к ещё одному аргументу. У Чимина упрямый характер, и он знает, что у Джебома не намного лучше. Но Джебом более восприимчивый, чем Чимин думал, — может быть, это потому, что Чимин сказал им обоим уйти, заканчивая битву ничьей. Альфы всегда такие мелочные. Ворча, Джебом отрывается от кровати, отряхивая свою рубашку, словно пытаясь спасти последний кусочек гордости. — Разберись в себе в следующий раз. На пути к выходу он надавливает на Чонгука, толкая его своим плечом, и Чимин задерживает дыхание, молится Богу, чтобы Чонгук смог сдержать нрав. Он не хочет присутствовать в ещё одном подобном соревновании альф. Но Джебом уходит без препятствий. Когда хлопает входная дверь, Чимин падает спиной на кровать с тяжёлым вздохом. Он облажался. С этого момента всё станет неловким, без сомнений. Даже если Джебом и не трахнул его, ничто никогда не будет прежним. Он может представить лекцию, которая будет его ждать, когда Намджун узнает, когда это, в конце концов, дойдёт до Джексона. Он просто надеется, что это всё не взорвётся и не затронет компанию. Ему не нужно, чтобы это превратилось в какой-то большой скандал, он не хочет сделать репутацию омег ещё хуже, чем она есть сейчас. Чимин тянет свою рубашку, кожа зудит там, где она влажная и прилегает к телу. Он всё ещё несдержанный из-за течки, а присутствие Чонгука сводит его с ума. Он может чувствовать его из дверного проёма. Ему нужно, чтобы Чонгук ушёл. Его самообладание с каждой минутой исчезает, его рассудок держится на волоске. — Чонгук, я сказал тебе уйти, — коротко говорит он, зажмурившись и дыша как можно меньше, стараясь не вдыхать это богатое тёмное какао. Чонгук остаётся стоять, его тело преграждает вход. Даже не глядя, он может сказать, что Чонгук ещё не ушёл — его запах тяжело витает в воздухе, словно забытая горящая свеча. Чимин всматривается и видит потерянное выражение лица Чонгука. Его глаза широко раскрытые и большие, словно он олень в свете фар, а руки сжаты в кулаки, сжимают ткань джинсов с такой силой, что вены вздуваются. — Чонгук, — раздражённо повторяет Чимин. Жар снова накапливается в его животе, а тело, кажется, дёргается, будто снова готовое. — Хён, прости меня, я… Он, наконец, двигается, идя шаг за шагом, и его ноги волочатся, как будто они двигаются по собственному желанию. Его лицо всё ещё пустое. Обалдеть. — Хён, — снова говорит он, голос разбитый и вырывается из его горла. Какао становится сильнее с каждым шагом, а дыхание Чимина тяжелеет, его ноги разводятся сами по себе, прижимаясь к телу, сгибаясь. Его ладони потеют, пальцы немеют и зарываются в простыни. Он не может… он не может этого сделать. Не может сделать этого с Чонгуком. — Чонгук, — он задыхается. — Чонгук, если ты подойдёшь ближе, я ударю тебя. Чонгук останавливается, но его лицо искажено, обезумевши. — Прости, — говорит он, почти всхлипывая. — Я просто… ты просто… ты пахнешь, как он, и я не могу смириться с этим. Мне нужно это исправить. — Исправить? — ошеломлённо спрашивает Чимин, кровь шумит в его ушах. — Пожалуйста. Он не понимает, что именно означает «исправление», но Чонгук выглядит настолько огорчённым и отчаянным, что Чимин едва заметно кивает головой. Чонгук падает на него со вздохом облегчения, выбивая весь воздух из лёгких Чимина своим весом. Он покрывает его тело своим собственным, прижимается с головы до ног, тяжёлый, горячий и пахнущий так хорошо, что Чимин скулит. Это снова похоже на кухню. Нос Чонгука водит по его шее, медленно и осознанно, рисуя короткие штрихи и линии, которые ведут дорожку вплоть до его ключиц. Тёплые дуновения воздуха от дыхания Чонгука рядом с ним заставляют его дрожать, и его пульс замирает, в то время как нос Чонгука опускается ещё ниже, щекоча его лёгкими прикосновениями. Аромат Чонгука похож на облако вокруг него, вуаль тепла и сладости, что окружает его, делая член твёрдым и заставляя смазку вытекать снова, как будто его тело внезапно вспоминает, как сильно ему нужен узел. — Хён, — говорит Чонгук приглушённым голосом. — Чиминни-хён, мне жаль. Я не могу… ты просто пахнешь так… Зубы Чонгука теперь на его шее, кусают его кожу, словно он пытается стереть любые следы, которые мог оставить Джебом после себя. Это горячо и мокро, и Чимин дрожит, ощущая покалывание от укусов до самых кончиков пальцев. Он был прав. С Чонгуком всё по-другому — это дрожащее наслаждение, которое заставляет его сознание подходить к краю безумия, заставляет его тело жаждать ещё больше. Чимин начинает дышать быстрее, сильнее, словно его лёгкие пытаются вдохнуть как можно больше аромата Чонгука. Он даже не понимает, как далеко зашёл, пока не чувствует острую боль в том месте, где его ногти вонзились в ладонь, сжимая в кулаке простынь. — Чонгук, — задыхается он. Чонгук стонет, всё ещё облизывая шею Чимина, и Чимин шипит от особенно жесткого укуса в линию челюсти. Это похоже на то, что Чонгук хочет съесть его, разрывая его на маленькие кусочки с каждым укусом, словно хищная птица. Чимину нравится это. Жар течёт по его венам, как лавина. Он блядски мокрый и доведённый до беспамятства, и он не может не хотеть большего. — Чонгук, — содрогается он, издавая прерывающийся стон, когда язык Чонгука проделывает дорожку вверх до его уха, — Чонгук, мне нужно… Мне нужно, чтобы ты трахнул меня. Чонгук, должно быть, догадывается, что он пытается сказать, по тому, как его голова откидывается назад, а рот раскрывается, словно у рыбы, которая осталась без воды — он вырвался из его чар. Лицо Чонгука бледнеет, глаза хаотично бегают вверх-вниз по телу Чимина, словно Чимин ошибка, как будто он — преступление, которое Чонгук только что совершил, а осознание поразило его только сейчас.  — Чиминни-хён, — заикается он разбито. Его руки отдёргиваются так быстро, как будто Чимин обжёг его. И, блять, Чимин должен был знать. Просто его феромоны омеги снова превратили его в приманку для альф. — Хён, мне… мне очень жаль, — бормочет Чонгук. — Я просто… я не могу. Он сжимается, отстраняется и убегает, прежде чем Чимин успевает остановить его, исчезая в своей комнате быстрее, чем Чимин может даже моргнуть. А Чимин остается один в кровати, с головокружением и болью, со всё ещё вытекающей из него смазкой. Его живот скручивает, желчь поднимается вверх по горлу. Он не может поверить, что Чонгук только что встал и ушёл. Убежал, потому что Чимин не смог держать свои гормоны под контролем, потому что он был слишком, чертовски слишком, отчаянным, как и все остальные жалкие омеги. Блять, он уже всё испортил с Джебомом. Чимин знает, это произойдёт с ними тоже: Чонгук просто будет игнорировать его снова, предпочтёт забыть, что это когда-либо происходило. И это, наверное, течка, которая делает его более чувствительным, но что есть — то есть. Он так устал от того, что эти гормоны тянут его на поводке, устал от этих альф, которые не могут контролировать себя рядом с ним, устал от Чонгука, который прячется в скорлупе. Ярость накрывает его штормом. Его зрение затуманивается, раздражение заглатывает целиком, а подушечки пальцев начинают зудеть. Он спрыгивает с кровати и врывается, даже не удосужившись постучать в дверь, просто распахивая её ударом блядски вежливо. Чонгук замирает на том месте, где он был, его волосы растрёпаны, рот широко разинут, а раскрытые глаза в недоумении смотрят на Чимина. Этот тупой взгляд на его лице заставляет Чимина огрызнуться. — Ты, блять, серьёзно? — рычит Чимин. — Хён, — задушено квакает Чонгук. — Извини, что я такая жалкая мелкая омега, — говорит рокочуще Чимин. — Я… подожди, что? — хмурится он, лицо искажается в замешательстве. — Что ты такое… — Ты просто… ты просто напал на мою шею, а потом ушёл. Какого чёрта, Чонгук? — Хён, — заикается Чонгук в отчаянии, его лицо побледнело, а плечи осунулись. — Это не… я… — Я извиняюсь, что у меня нет никакого контроля над моими феромонами, но ты не можешь просто взять понюхать меня и убежать… — Чиминни-хён, я не… — НЕТ. Заткнись и послушай. Я устал от того, что все относятся ко мне по-другому только потому, что я омега. Я не какой-то грёбанный приз, который можно выиграть, и не какая-то новая игрушка, чтобы поиграть. Я твой грёбаный хён… — Я знаю это, — кричит Чонгук. — Думаешь, я этого не знаю?! — Ты относишься ко мне, как будто я ниже тебя! Ты даже не… — слова быстро вырываются наружу, словно столб дыма из вулкана. — Ты либо обращаешься со мной, словно меня не существует, либо вертишься вокруг, как будто я жалок и не могу позаботиться о себе или ещё что… — Это не то, что я… — И Джебом-хён! — Чонгук замирает, его язык упирается в щёку в безуспешной попытке скрыть раздражение. Немая конкуренция Чонгука с Джебомом почему-то злит Чимина ещё сильнее, заставляя рот продолжать говорить. — Ты всегда такой придурок по отношению к нему… и для всех остальных альф, которые находятся на расстоянии обоняния со мной. И я не какая-нибудь… какая-нибудь принцесса, которая нуждается в твоей защите. Я взрослый мужик… — Я знаю… — Тогда прекрати! — кричит Чимин, его самообладание выходит из-под контроля. — И, Боже, будто это всё и так не достаточно неловко, но нет, ты просто должен был вести себя, как мудак, по отношению к Джебому! — Зачем ты вообще пригласил его?! — Чонгук закипел от злости, мышцы на его шее напряглись, а вены вздулись, когда он сжал челюсти. Чимин свирепо смотрит на него. — У меня была течка, — закипает он, обнажая зубы. — И какое, блять, это имеет значение? Чонгук хмурится и скрещивает руки, как раздражённый ребёнок. — Почему ты не позвал… Он выплёвывает: «Позвал кого?!» — не дай Бог, если Чонгук думает, что ему надо было позвонить Юнги или Намджуну для помощи. Но у Чонгука хватает ума закрыть рот. — Да, так я и думал, — говорит Чимин, его голос звучит более резко, чем он ожидал. — Мне просто надоело, что ты относишься ко мне, как к ребёнку… — Это ты относишься ко мне, как к ребёнку! Я даже не… я даже не пытался, я просто… я не могу блять исправить это, и… чёрт побери, хён, перестань подходить ближе. Чимин замирает, останавливаясь прямо у кровати Чонгука. Паника накрывает холодным потом, когда он понимает, как близко подошёл, даже не замечая. Даже когда он разозлился на омегу в себе, он всё равно притягивал к себе Чонгука, как магнит. Чёрт, он никогда не чувствовал себя таким потерявшим контроль. — Блять… чёрт… — Чимин прерывается из-за всхлипа, просто падает на пол, словно он без костей. Силы вытекли из него, как вода через открытую ладонь. — Это всё такая ерунда. Чонгук ничего не говорит, даже не смотрит на него. Он просто садится на дальний угол своей кровати, всё его тело настолько напряжено, что Чимин видит мышцы на его руках. Пальцы Чонгука в мучениях чешут кожу головы, копаясь в густых волосах, словно в попытке унять головную боль. Чимин так устал от того, что гормоны превратили их в двух лошадей на карусели, постоянно бегающих кругами друг за другом. — Я устал от этого, — говорит он. Чонгук хрюкает в ответ. И Чимин не знает, почему говорит это… может быть, это возбуждение от течки, или, может, все его разочарования накапливались, как башня из блоков, слой за слоем, пока она не покачнулась, в секунде от падения. Он бормочет: «Почему из всех людей на Земле именно ты должен быть альфой?» Голова Чонгука дёргается, и он посылает Чимину злобный взгляд. — Я не просил об этом, — рычит он. — Это не то, что я… — Чимин останавливает себя и медленно вздыхает, сжимая потные кулаки, чтобы удержаться от повторного срыва. Он знает, что будет сражаться в заведомо проигранном бою. Он даже не помнит, о чём весь этот спор. — Забудь об этом, — говорит он наконец. — Это нелепо. Я пойду. Он поднимается и делает шаг к двери, но внезапно что-то сжимает его руку и тянет назад, прочно и туго, не давая уйти. Чимин оборачивается, чтобы увидеть, что выражение лица Чонгука ослабло, а рот приоткрыт в шоке. — Чёрт, я… Рука отстраняется, вздрогнув, и Чонгук издаёт звук отчаяния. — Извини, я не знаю, почему я… — он замолкает и плотно сжимает веки и губы, словно пытается сдержать крик. — Хён, ты должен идти, — хрипит он. Гнев мчится назад с удвоенной силой, злости больше, чем давления в закипающем чайнике. — Что, снова будешь притворяться, что ничего не происходило? — Чиминни-хён, — подчёркивает он, шипя сквозь зубы. — Вот об этом я и говорю — ты нюхаешь меня, а потом притворяешься, что меня не существует. Я понимаю, что вы, альфы, не можете себя контролировать, но… — Именно, — рявкает Чонгук, его терпение уменьшается. — Я просто бедный маленький малыш-альфа, не умеющий себя сдерживать. — Это не то, что я сказал. — Это и сказал, — насмехается Чонгук. — Ты такой проклятый ребёнок! — Чимин кричит, он сыт по горло. — Когда ты такой… — Такой… такой какой, хён? — подстрекает он. — Буйный! Как какой-то… какой-то… — Чимин рычит, ненавидя то, что он никогда не может подобрать правильные слова, чтобы высказаться. — Какой-то монстр? — выплёвывает Чонгук. — Что? — Чимин прищуривается. С каких пор всё вышло из-под контроля? Он чувствует, как это исчезает сквозь его пальцы, ускользает из хватки, словно убежавший поезд. Чонгук невозмутимо смотрит на него, его челюсти сжаты, а глаза холодные и вызывающие. — Я же монстр, верно? Просто какое-то животное? Такой же зверь, который не может себя контролировать? И Чимин ненавидит слова, которые вырываются изо рта Чонгука. Его пальцы сжимаются в гневе, зудя, чтобы сбить этот снисходительный взгляд с лица Чонгука. — Ты смешон. — Хён, — резко говорит Чонгук, сжимая края своего матраса, как будто это единственное, что держит его под контролем. — Уходи. Чимин достиг своего предела, ему надоело, что Чонгук относится к нему, как к ребёнку, прогоняя его, когда ему вздумается. Он рычит и бушует, разъярённый, хватает рубашку Чонгука прежде, чем может сдержать себя. — Ты, сука, не говори мне, что делать, — шипит он ему в лицо. Глаза Чонгука вспыхивают, как будто ему бросают вызов. Он произносит, низко и опасно: «Чимин-а. Если ты не уйдёшь, я действительно не буду себя контролировать». По какой-то причине Чимин не может заставить себя двигаться. Его руки всё ещё собраны в кулаки с рубашкой Чонгука, ноги приклеены к полу. Его сердце стучит, как большой барабан, и он стоит неподвижно, окаменевший, как какая-то пойманная добыча. А потом его кидают на кровать Чонгука, а спину вжимают в матрас. Аромат Чонгука глубоко впитался в простыни, запах настолько густой, что, Чимин клянётся, кажется, вплетён в каждую нить. Облако какао окутывает его, накрывает, как пуховое одеяло в середине лета, и его раздражение сразу же тает. Низкий скулёж вырывается из него, застревая в горле. Он ненавидит то, как его тело легко сдалось, хотя всего несколько минут назад он был в бешенстве. Но Чонгуку всегда удавалось делать это — прогибать его, словно он тростник, хотя с остальными Чимин был красным деревом; растапливать его, словно лёд. Сверху доносится прерывистое дыхание. Чонгук навис над ним, никак не прикасаясь, но даже так он сумел завладеть и взбудоражить клокочущий жар в животе Чимина. Краем глаза он видит, как Чонгук сжимает простыни, его взбухшие вены приподнимаются над кожей. Когда Чимин поднимает взгляд, глаза Чонгука напряжённо зажмурены, словно он испытывает боль. — Это не так должно было случиться, — говорит Чонгук напряжённым голосом, как будто пытается сдержать слёзы. — Не… не когда у тебя течка. Но даже когда он говорит это, то горячо прижимает руку к груди Чимина, ведя всё ниже и ниже, обжигая. Чимин в оцепенении, не может найти ответ для него. — Извини, хён. Я действительно монстр, — бормочет он. — Самый херовый альфа в мире. Рука накрыла бёдра Чимина, медленно подкрадываясь к подолу его рубашки. Его внутренности дрожат, когда он, наконец, чувствует жжение пальцев Чонгука на своей голой коже. В голове Чимина сильный туман от жары и запаха Чонгука, — но где-то сквозь расплывчатую дымку он слышит извинения, выливающиеся потоком изо рта Чонгука, умоляющие и отчаянные: — Извини, мне очень жаль. Тебе следовало…ты должен был позвонить Юнги-хёну или Намджун-хёну. Мне жаль… Он не понимает, почему Чонгук извиняется — даже сквозь марево он осознаёт, что Чонгук идиот и не может поверить, что он вообще подумал об этих двоих. В исступлении Чимин шепчет ему: «Ты идиот», — хотя никогда и не сможет скрыть нежности, которая таится за этими словами. — Чёрт, просто ты так… — голос Чонгука прерывает всхлип, и он опускает голову в изгиб шеи Чимина. Он покусывает кожу, обнажённую сползшей рубашкой, с жадностью вбирает в рот, и всё тело Чимина пронзает дрожь, от чего его ноги дёргаются на простынях. Тёплое дыхание Чонгука ласкает кожу, когда он говорит: — Извини, хён… я пытался. Я старался, блять, изо всех сил, но я просто… — его мысли снова оборвались. Чимин хмурится. — О чём ты?.. Особенно сильный укус на его ключице заставляет его задохнуться, а вопрос остаётся забытым. Ладонь медленно и мучительно поднимается вверх по груди, скользя вверх по телу, прежде чем она крепко сжимает сосок. Большой палец трёт сосок, грубовато массируя по кругу, и Чимин чувствует, как снова становится твёрдым. Блять, он течёт прямо на простыни. — Хён, — говорит Чонгук так, словно он умоляет. — Хён, ты сводишь меня с ума. Ты так хорошо пахнешь, что я просто… хочу сожрать тебя. — И Чимин тоже этого желает, хочет, чтобы Чонгук осушил его полностью. Пусть его съедят без остатка. — Хочу поставить метку. Хочу, чтобы все остальные альфы чувствовали мой запах на тебе. Его рубашка полностью застёгнута, но зажата вверху под мышками. Туловище Чимина обдувает холодок, но он чувствует себя распалённым, его тело дрожит, когда Чонгук прижимается к его груди. Когда Чонгук засасывает другой сосок, языком щёлкая по верхушке, Чимин не может сдержать скуления, выбрасывая руку вверх, чтобы схватиться за волосы Чонгука. Он знает, что больно тянет, но Чонгук не останавливается. Он просто стонет, когда Чимин сжимает пряди между пальцами, и прислоняется бёдрами ближе, прижимая член к ноге Чимина. Чимин задыхается от сверхчувствительности и головокружения. Руки на теле ощущаются чертовски хорошо, такими большими и горячими, а член Чонгука, трущийся об него, заставляет его вздрагивать. Чонгук хватает и тянет его к себе, скользя ладонями по всему телу Чимина, и тот снова стонет, а в ушах у него стучит кровь, заставляя изгибаться больше. Ему нужно это настолько сильно, что стыдно, но он всё ещё хочет большего. Хочет ощутить абсолютно всё. — Чонгук, — громко кричит он, отчаянно выдыхая. — Чонгук, трахни меня. Руки Чонгука в рефлексе обхватывают его, сжимая рёбра. — Чиминни-хён, — стонет Чонгук. — Ты не в себе от течки, ты не понимаешь, что говоришь. — Это не бред, глупый, — шепчет Чимин, его тело снова содрогается, когда Чонгук сжимает его сосок слегка сильнее, когда кусает глубже, чем следовало. — Хён, я не могу, — стонет Чонгук у его груди, низко и рвано. — Хён, у тебя течка. Ты… Чимин крепко сжимает волосы Чонгука, отводя его голову назад, пока тот не посмотрит ему в глаза, и Чонгук, наверное, выглядит так же, как и Чимин сейчас: его зрачки расширены, а лицо немного розовое. — Я хочу этого, — умоляет Чимин. — Чонгук, я хочу, чтобы ты меня трахнул. Он знает, что может пожалеть об этом, что Чонгук может избегать его снова, несмотря на глупый аргумент, который они только что выдвинули, что это может испортить отношения между ними навсегда, — но его грудь сжимается так сильно, что он не может дышать, а его здравомыслие исчезло. Он так взволнован, просто хочет быть как можно ближе к Чонгуку, хочет, чтобы его запах циркулировал под кожей, хочет, чтобы Чонгук был в нём так глубоко, что всё его тело в конечном итоге будет болеть несколько недель. Чимин не ожидает, что лицо Чонгука сморщится, словно он хочет заплакать. — Прости меня… ты мне нравишься… ты мне очень нравишься, хён. Извини… Чонгук целует его, словно он изголодался, а зубы сталкиваются, когда он набрасывается слишком резко. Он проталкивает язык и пробует на вкус где только может, и тело Чимина отдаётся мурашками, когда Чонгук целует с таким же нетерпением, как и он сам, мокрый, горячий и неистовый, словно он напуган, что Чимин вдруг может передумать. — …ты мне нравишься, хён, — выдыхает он, слова теряются в поцелуях. — Ты мне нравишься. Он повторяет это снова и снова, и пульс Чимина скачет, когда он, наконец, отпускает себя, а его лёгкие сжимаются от напряжения и отчаяния в голосе Чонгука. Но он отмахивается от них с гримасой и напоминает себе не надеяться. Это всего лишь побочный эффект от гормонов, он должен знать это лучше, чем кто-либо другой… Но он не хочет думать об этом прямо сейчас. Не тогда, когда язык Чонгука скользит по его собственному, мокрому и горячему. — Чонгук, — задыхается он. — Скорее. Чонгук издаёт слабый стон, его пальцы впиваются в плечи Чимина, как будто он пытается сдержать себя, но он всё ещё целует, кусая шею Чимина, словно изголодавший. — Хён, мне… мне очень жаль, что всё происходит вот так. — Заткнись, — говорит Чимин, сжимаясь от боли в голосе Чонгука. Горло сжалось, как от удара в живот. Это всё его вина. — Я тот, кто должен извиняться, глупый, — Голос Чимина ломается. — Это всё проклятые феромоны. Мне жаль. Поцелуи прекращаются, и Чонгук отстраняется, нахмурив брови. Его уши заложило, тянущее чувство зарождается, когда он видит лицо Чонгука перед собой. Боже, он не может поверить, что всё закончится вот так, когда даже Чонгук не хотел этого. Чимин поднимает голову к потолку и часто моргает, чтобы не появились слёзы, но это бесполезно. Давление достигло своего предела, поднимаясь в высоту, как башня, пока, наконец, не рухнула; пока Чимин не сломался с напряжёнными от рыданий плечами. — Хён! — отчаянно шипит Чонгук, накрывая ладонями щёки Чимина. — Хён… хён, пожалуйста. Пожалуйста, не плачь. Беспокойство в голосе Чонгука заставляет Чимина плакать ещё сильнее. Это напомнило ему о том времени, когда они дебютировали, и Чимин всё портил, потому что был не настолько совершенным, как ему хотелось бы, и Чонгук увидел, как он плакал ночью, сломленный от напряжения и ругающий себя за ошибки. Чонгук всегда понимал его чувства, поэтому тогда он ничего не сказал. Просто заполз на кровать и заснул рядом с ним. Но сейчас всё по-другому, и это причиняет боль. У них никогда больше не будет того понимания снова. Чонгук вряд ли близок с ним даже сейчас, если только феромоны не притягивают его, как заключённого в тюремную камеру. Эти гормоны превратили всё в дерьмо. Чимин подносит ладони к лицу, сильно прижимая к векам, чтобы остановить слёзы, но они всё продолжают литься. — Хён, пожалуйста. Прости меня… мне очень жаль. Я не хочу, чтобы ты плакал. — Прекрати извиняться! — кричит он. Его легкие дрожат, словно кто-то ударил его под дых, он не может вдыхать воздух, просто задыхаясь и задыхаясь. Он ненавидит это; хочет, чтобы всё прекратилось; хочет, чтобы всё вернулось к тому, что было. Но он знает, что ничего не станет прежним, не тогда, когда он омега, когда он… практически любит Чонгука. — Я не хочу этого. — Чиминни-хён? — шепчет Чонгук. — Я просто… ненавижу быть омегой. Посмотри, что эти тупые феромоны сделали с тобой, — хрипит он, переходя на крик. — Я ненавижу это. Чонгук, сжимая запястья Чимина, отрывает его руки от лица. — Хён, о чём ты говоришь? — Мои омежьи феромоны сводят тебя с ума! — говорит он в истерике. Чимин заставляет себя дышать, но всё ещё чувствует, как его лёгкие разрушаются. — Ты не… ты не понимаешь, что делаешь. Я не хочу заставлять тебя. — Что?! Если кто-то и виноват, то именно я заставляю тебя! Чиминни-хён, ты… — голос Чонгука утихает, звуча более сломленным. — Ты не в себе из-за течки, и я… я даже не могу контролировать себя рядом с тобой. Он не ожидал, что Чонгук тоже сломается. Ему всегда удавалось оставаться сильным, он никогда не плакал, а если мог что-то сам исправить, то всегда говорил им: «Хён, всё в порядке», — истинный альфа. Но теперь Чонгук звучит настолько растерянно, что грудь Чимина наливается свинцом, а сердце болит от его задушенных всхлипов. — Хён, прости меня… я так сильно старался. Я не… я не хотел, чтобы это случилось во время твоей течки. Я не хотел использовать тебя. Хён, ты мне действительно нравишься. Голова Чонгука падает на грудь Чимина, плечи опускаются, а его щёки мокрые от слёз. Но Чимин ошеломлён, он вновь и вновь прокручивает в своей голове слова Чонгука. Он не хочет этого во время течки Чимина. — Чиминни-хён, ты мне очень сильно нравишься, — плачет он. — Я знаю, что я просто какой-то грёбанный ребёнок… я худший альфа в мире, но… Чиминни-хён, я люблю тебя чертовски сильно. И маска окончательно трескается. Он не может это больше скрывать. — Ты мне тоже нравишься, дурак, — проговаривает дрожащим от облегчения голосом. Он перебирает волосы Чонгука рукой, прижимая его ближе к своей груди, убеждаясь, что это не сон. Он так чертовски счастлив. И Чонгук смеётся. Высокий смех, который звучит так из-за неверия, тот, что заставляет его плечи дрожать, посылая вибрации через тело Чимина, словно смычок, скользящий по струнам виолончели. Чонгук обнимает его изо всех сил, сжимая руки вокруг рёбер, и напряжение выветривается из него. Чимин ощущает себя без костей, будто сейчас провалится в матрас. — Боже, я… — Чонгук улыбается и задерживает дыхание, его глаза влажные от слёз, сияют так ярко, что сердце Чимина подскакивает к горлу. Его грудь настолько переполнена, что сейчас взорвётся. Он притягивает Чонгука ближе, целуя без колебаний, напористо и жестко, отчаянно пытаясь восполнить все упущенные возможности. Он ощущает солёный вкус, когда захватывает губы Чонгука, но он постепенно превращается в что-то сладкое. Это намного лучше, намного реальнее. Чонгук стонет ему в рот, захватывая его язык, и Чимин ёрзает на кровати, угли в его животе всё ещё тлеют, однако готовы вспыхнуть в любой момент. Он не может остановиться, извиваясь от мокрого скольжения языка Чонгука по его собственному. Поцелуй всё такой же отчаянный, но сейчас он стал медленней. Глубже. Словно Чонгук пытается насладиться каждым моментом, продлить трапезу как можно дольше. — Ты знаешь, как хорошо пахнешь, хён? — рычит Чонгук, оттягивая нижнюю губу Чимина зубами. — Это сводит меня с ума. Конечно, он знает. Он видел это в блестящих загипнотизированных глазах альф, что окружали его; по тому, как они наклонялись ближе, когда он проходил мимо. Но ничего не может сравниться с тем, что Чонгук сказал это вслух. Это заставляет что-то внутри него замурчать и свернуться в клубок от похвалы и удовольствия. Он тянет Чонгука за рубашку, и Чонгук, прерывая поцелуй, получает задание раздеть Чимина, прежде чем раздеться самому. Кожа Чонгука влажная, более прохладная на ощупь, чем Чимин ожидал, но, возможно, как раз из-за этого он и сгорает, нервничая от эмоций и гормонов. Его жар весь день колебался, поднимаясь и опускаясь, словно американские горки, но по тому, как сейчас пощипывает пальцы, можно сказать, что он снова поднимается, приближаясь к вершине. Может быть, Чонгук тоже чувствует, что его запах изменился, потому что он снова начинает страстно кусать, разжигая безумие. Он трогает Чимина везде, засасывая каждый сантиметр кожи, словно пытается разрисовать его засосами. Он уделяет внимания задней стороне бёдер Чимина, очарованный тем, как он дёргается с каждым укусом. А затем он опускается ниже, ртом прямо на член Чимина через спортивные штаны, и Чимина пробивает дрожь. Чонгук рвано и глубоко стонет, когда его язык накрывает хлопок, облизывая, словно не в состоянии насытиться, и Чимин стонет от ощущения его языка, его дыхания, такого тёплого даже сквозь ткань. Пламя проникает внутрь него, пронизывает, словно поток, а потом распадается на множество ручейков, пылая на бензиновых лужах. Его руки мелко трясутся, хватаясь за подушку, лежащую рядом с ним. — Чонгук, — скулит он, дыхание учащается. Чимин ничего не может сделать, кроме как стеклянными глазами смотреть, как Чонгук одним рывком срывает с себя спортивные штаны и боксёры, прежде чем снова нырнуть вниз, зарываясь носом в изгиб, где встречаются бедро и таз Чимина. — Ты так хорошо пахнешь, — стонет Чонгук, покусывая его внутреннюю сторону бёдер, и Чимин такой мягкий и чувствительный, его дыхание ускоряется, а пульс бьёт набатом, когда Чонгук приближается. А затем Чонгук одним длинным игривым движением лижет его член, и тело Чимина выгибается, бёдра подбрасываются над кроватью. Он стонет, отчаянно вцепившись в волосы Чонгука одной рукой, а второй схватившись за подушку рядом. Его грудь сжимается при каждом движении, пальцы ног сгибаются, тело дёргается от каждого скольжения языка Чонгука по нему, такому твёрдому и мокрому. А затем Чонгук заглатывает его целиком, слишком усердно, заглатывая столько, сколько сможет, с блеском в глазах, и тело Чимина натягивается, как леска, что скоро лопнет. — О… ох, блять, — хныкает Чимин, сжимая бёдра, когда язык Чонгука кружится вокруг его члена. Головка всё ещё задевает кромку губы Чонгука, и это всё так влажно, мягко и тепло, так хорошо, что пальцы ног сжимаются, а икры напрягаются почти до судороги. Он продолжает вздрагивать от каждого сосания из чистого рефлекса, и Чонгук, сытый этим по горло, прижимает предплечьем бёдра Чимина к матрасу. Чимин скулит и смотрит вниз, только чтобы встретиться взглядом с Чонгуком. Обыкновенная жажда на лице того напоминает Чимину о «голодающих альфах», о которых говорил Намджун. Его глаза тёмные и хищные, как у льва, что играет со своим обедом, забавляясь с жертвой, прежде чем поглотить её целиком. Этот напряжённый взгляд заставляет сердце Чимина стучать, а кровь течь по венам с головокружительной скоростью. Он не может больше терпеть, но только сжимается в хватке Чонгука, ближе прижимая к себе подушку для удобства — единственное, что держит его душевное состояние под контролем. — Ты чувствуешь мой запах на ней? — Что? — заикается он, разум всё ещё в оцепенении, не в состоянии думать о чём-либо другом, но мягкие губы начинают скользить по его члену, быстро проходясь языком по головке. — На подушке, — низко и гортанно бормочет Чонгук. Чимин даже не может ответить, потому что со всех сторон окружён запахом Чонгука до удушья. Всё становится размытым… Но он хватает подушку для уверенности, поворачивая голову к плечу, вдыхая запах, и, чёрт возьми, это так хорошо. Он знал, что ничего не могло сравниться с запахом Чонгука, таким сладким, тёплым и тёмным, как растаявший шоколад на языке. Он хочет задохнуться в нём. Его нервы обжигает, аромат делает его таким опьянённым, что он плывёт. — Боже, я чувствую, как ты течёшь ещё больше, — хрипит Чонгук. — Тебе нравится, хён? Мой запах? — Ты такой раздражающий, — усмехается Чимин с горящими щеками, слишком смущённый, чтобы отвечать на вопрос. Он хочет откинуть подушку в сторону, чтобы позлить Чонгука, но запах настолько чертовски хорош, что он только ближе прижимает её, вдыхая, словно это кислородный баллон, и его лёгкие уже разрываются, но он всё ещё хочет больше. Он хотел бы, чтобы у них не было ограничений… чтобы он мог полностью дышать ароматом Чонгука. Ещё одна секунда, и, наверное, он сможет утонуть. Чонгук, кажется, не смутился из-за отсутствия ответа. Он просто сжимает его подколенную ямку, складывая его пополам, пока бёдра Чимина не оторвались от кровати, а его тело не сложилось пополам. Чимин скулит, краснея от стыда за то, как он открыт перед Чонгуком. Но Чонгука не заботит скромность Чимина. Он просто пялится на его задницу, глаза следят за тем, как дырочка жадно дёргается для него. — Блять, просто посмотри на себя, — хрипло говорит Чонгук. — Ты такой мокрый для меня, хён. Его пальцы растирают смазку, массируя кожу Чимина, прежде чем он смазывает ею ладонь, используя в качестве лубриканта, надрачивая член Чимина. — Везде так мокро и пошло. Так красиво. — Чонгук, — вздыхает Чимин, высоко и хрипло, приглушённый из-за подушки. Его бёдра дрожат, когда Чонгук слишком концентрируется на головке, когда ладони порхают вокруг него, круговыми движениями потирая кончик. — Хорошо? Чимин кивает, не уверенный в своей ясности ума, просто откидывая голову назад и крепко держась за подушку. — Мой запах заставляет тебя чувствовать себя хорошо, хён? Заставляет тебя течь? — Чонгук… Боже, просто… заткнись и трахни меня уже. Чонгук стонет, прекращая дразнить член Чимина, вместо этого хватая его за задницу, сжимая её и широко разводя. — Я действительно не думаю, что сдержусь, — признаётся он немного смущённо. — Я могу кончить в любую минуту. — Тогда давай ты кончишь первым, а потом трахнешь меня, — умоляюще говорит Чимин. Чонгук рычит и кусает его задницу, оставляя крошечные следы по всей коже, прежде чем он поднимается, поглаживая свой истекающий член. Чимин так отключился, что даже и не заметил, когда Чонгук снял штаны. — Блять, почему ты должен быть таким… и твой запах… Дыхание Чимина, и так слабое от позы, становится ещё хуже, когда он видит, как Чонгук смотрит на него, опьянённый, с расширенными зрачками, словно он под наркотой. Его колени касаются плеч Чонгука, и из-за этого он отъезжал назад, но теперь уже плевать. Он просто хватает свои бёдра, выставляя себя напоказ, и ему так стыдно, что кто угодно может заметить это. Чонгук шипит сквозь зубы, поглаживая себя одной рукой, а второй сжимая задницу Чимина. — Хочу пометить тебя. Хочу… хочу полностью заполнить тебя, — задыхается он, впиваясь пальцами в кожу Чимина. Чимин смотрит на него с головокружением и одышкой, а голова немного пьяна из-за течки. — Сделай это, — стонет Чимин. — Иди ко мне. Чонгук так сильно хватает его за задницу, что Чимин думает, что завтра утром точно увидит синяки. — Дерьмо, я сейчас… Хлюпанье становится громче и влажнее. Шея Чонгука напрягается, когда он дрочит, мускулы вздуваются, а пот блестит на коже. Чонгук настолько притягательный, что член Чимина дёргается просто от взгляда на него. — Чонгук, — хныкает он. — Давай. — Как требовательно, — хрипит Чонгук. Чимин царапается, чтобы лучше удержать свои бёдра, пальцы соскальзывают из-за пота и съезжают вниз, раскрывая задницу, предоставляя себя Чонгуку. Чонгук достигает предела. Он стонет и кладёт свой член сверху Чимина, накрывая его задницу, сперма выплёскивается горячей и липкой, смешиваясь со смазкой Чимина. Тело Чимина скручивает от того, насколько хорошо он себя чувствует, как доволен спермой на себе, словно омега в нём урчит от правильной метки. — Ты пахнешь ещё лучше, когда на тебе везде мой запах, — рвано говорит Чонгук, пытаясь отдышаться. Он расслабляет тело Чимина, кладя его задницу себе на колени, и ему нужно время, чтобы прийти в себя. Рукой он растирает сперму прямо по дырочке Чимина, массажными движениями втирая в кожу, как будто рисует ею. Выражение лица Чонгука благоговейно, почти восхищённо. Что-то в этом заставляет тело Чимина шевельнуться, и он выпаливает: — Дай попробовать. Рука замирает, а голова Чонгука поднимается. — Блять, — выдыхает он, — это похоже на сон. Пальцы влажные от смеси спермы и смазки, когда он подносит их ко рту Чимина. Он не даёт попробовать их, просто размазывая по нижней губе, словно бальзам для губ, прежде чем он, наконец, опускает пальцы внутрь. Сперма на вкус не такая, как запах Чонгука — он действительно не знает, чего ожидал. Но идея дегустации Чонгука по-прежнему вызывает у него жар, а пальцы, потирающие его по языку, делают огонь ещё сильнее. Чимин сосёт их, словно член, показывая Чонгуку, насколько он голоден и нуждается в нём. Он обводит языком кончики пальцев Чонгука, и тот вздыхает. Чонгук смотрит на губы Чимина, опьянённый и очарованный, и радости Чимина нет конца. Пальцы слишком быстро покидают его рот, протягивая руку, чтобы потереть вход Чимина. Указательный проникает в него первым, медленно и неуверенно, как будто Чонгук не уверен, что он подойдёт. Но Чимин с жадностью принимает его с тихим низким скулежом. Его бёдра дрожат, а голова плывёт от того, как приятно быть заполненным. — Прости, я не… я реально не знаю, что я делаю, — признаётся Чонгук, добавляя ещё один палец. Чимин не может не почувствовать укол раздражения, потому что, конечно, золотой макне хорош ещё и в сексе… не дай бог есть ещё одна вещь, в которой он идеален. Но он благодарен, что Чонгук ненадолго отбросил свою гордость и вместо этого был честен. — Т… Хорошо, — бормочет Чимин, ступни упираются в матрас, но колени подкашиваются, раздвигая ноги ещё шире. — Твои пальцы ощущаются так хорошо. Чонгук вгрызается в его губы, словно пытается сдержать стон, а глаза застыли, наблюдая, как Чимин вбирает пальцы. Его взгляд постоянно мечется между лицом и задницей, словно он не может решить, что из этого лучше подходит для просмотра. Когда Чимин высоко стонет и задыхается, Чонгук смотрит на его лицо. — Хорошо? — взволнованно дышит он. Пальцы всё ещё двигаются внутри, потираясь о внутренности, приятно и медленно. — Здесь? — Ах, блять… — Чимин кричит, его грудь трясётся, а тело напряглось так сильно, словно вот-вот готово сломаться. Пальцы Чонгука продолжают что-то искать, пока он проталкивает их дальше внутрь, и постоянное давление нарастает удовольствием, от чего у Чимина спазмы в животе, а ноги разъезжаются. — Я чувствую, как ты сжимаешь мои пальцы, — хрипит Чонгук, поднимая одну из ног Чимина вверх, чтобы видеть, как пальцы входят ещё дальше. Он целует боковую часть колена Чимина, и тот просто смотрит на него, ошеломлённый и беспомощный, дрожа от длинных пальцев Чонгука внутри. Течка достигла своего пика, как американские горки, качаясь на вершине, и деваться некуда, кроме как вниз. Пальцы Чонгука доводят его до края. — Боже, я… — его руки мечутся, хватаясь за подушку, за простыни, за ладонь, которая держит его бедро. Дыхание становится всё быстрее и быстрее, однако глубоко в горле зарождается скулёж. — Хочу увидеть, как ты кончаешь, — низко и хрипло бормочет Чонгук, пальцы поворачиваются в очередном толчке. Он кладёт руку обратно на член Чимина, но он со скулежом её отталкивает. — Нет… ещё нет, — он пытается донести свою мысль, но пальцы Чонгука чертовски отвлекают. — Чонгук… Чонгук, успокойся, — говорит он ломающимся голосом. Чонгук не останавливается, пальцы по-прежнему энергично трахают его. Но Чимин не хочет этого вот так, не хочет, чтобы зуд снова возвращался. Он хочет, чтобы член Чонгука был внутри него, а узел растягивал его. Он рычит и толкает Чонгука, пока тот не заваливается назад. — Хён, что… Ему нравится прерывистый вдох Чонгука, когда он седлает его и тянется к его члену. — Хён, ты… ты уверен? Чимин не отвечает, просто дрочит Чонгуку, запоминая, как чувствуется его член, такой горячий и тяжёлый в руках. Он толстый и испещрённый венами, изгибается к животу Чонгука, и Чимин может только представить, как хорошо он будет чувствоваться внутри него. Он так хочет, что дрожат руки. — Хён, что насчёт… — Заткнись. Он направляет член Чонгука к своей дырочке и медленно опускается, позволяя гравитации помочь с этим, сжимая собственный член рукой, чтобы удержаться от слишком быстрой разрядки. Боже, это то, чего он так хотел, чего так страстно желал. Рот Чонгука расслаблен, губы приоткрыты, когда Чимин принимает его понемногу. Чимин хочет выжечь этот полный благоговения взгляд в своей голове навсегда. — Боже, ты такой узкий, — говорит Чонгук напряжённым голосом. Его руки сжимают бёдра Чимина, глаза вспыхивают, наблюдая, как член исчезает внутри. И Чимин падает на дно, задыхаясь, дрожащим телом, когда его задница находится на одном уровне с бёдрами Чонгука. Это чертовски глубоко, и член Чонгука ощущается так хорошо, наполняя его так, что все нервы загораются. — С тобой всё хорошо? — хрипит Чонгук, хотя он тот, кто выглядит больше всего потрясённым. Его шея напряжена, зубы сжаты. Чимин делает круговое движение бёдрами, показывая насколько он в порядке, зарабатывая рваный стон. И, похоже, что Чимин даёт себе волю, его разум отключается, погружаясь в звук низкого дыхания Чонгука, в его запах, в то, как его член наполняет его. Наконец, он отпускает себя, подпрыгивая на члене Чонгука в пьяном тумане, совершенно потерянный. Его ноги хотят сдаться, но он продолжает двигаться, продолжает трахать себя, быстро и отчаянно, ещё и ещё, просто желая ощутить, как он входит в него, снова и снова. Член трётся о него внутри, от чего он дрожит и откидывает голову назад, тяжело дыша, и стонет так громко, что слышится эхо его голоса в комнате. — Чи… Чиминни-хён, — стонет Чонгук, непослушными руками хватаясь за его бёдра. — Чёрт возьми, медленнее. — Но Чимин не слышит его, полностью одурманенный, жар, наконец, выплеснулся. Он просто хочет навсегда трахнуть в себя член Чонгука, хочет почувствовать его отпечаток внутри. — Чимин, — на грани рычит Чонгук, глубоко засаживая пальцы в кожу. — Если ты не остановишься, я… — он низко стонет, его дыхание прерывается, а руки сжимают бёдра Чимина ещё сильнее, пытаясь успокоить его. — Чонгук, — скулит он, откидываясь на ладони. Его спина выгнута, живот подрагивает под новым углом проникновения, а бёдра горят от того, что он работает над членом Чонгука, отчаянно катаясь на нём. — Давай. Трахни меня. Чонгук закусывает свои губы так сильно, что они вот-вот начнут кровоточить. Его глаза зажмурены, словно он пытается отрешиться, изо всех сил старается сдержать себя под контролем. Но Чимин не понимает, не может понять, почему Чонгук сдерживает себя, когда всё, чего он хочет — это узел Чонгука внутри себя. — Я не сломаюсь, просто… трахни меня, — на выдохе говорит Чимин. — Пожалуйста. Хочу, чтобы ты разрушил меня. И Чонгук толкает его назад за долю секунды, раздвигая бёдра Чимина в стороны, словно собирается ударить их друг о друга, и Чимин кричит, руками скребя по простыням. — Ты сводишь меня с ума, — стонет Чонгук, грубо трахая Чимина, а тот просто скулит и принимает его, дрожа, когда Чонгук снова проезжается по тому месту. — О, боже… о, блять, — он подтягивает, раздвигая ноги ещё шире для Чонгука, который вколачивается в него, хватая Чимина за бёдра, и тянет вниз, чтобы встречать толчки на полпути. Тело Чимина горит так сильно, что, кажется, у него температура. Чимин ловит руки Чонгука и кладёт их себе на грудь, желая, чтобы тот полностью обхватил его, хочет грубые синяки на своём теле, пока Чонгук будет трахать его, а тот стонет, его руки движутся от рёбер Чимина, поглаживая его бока, сжимая его задницу. Нервы Чимина натягиваются, пальцы на ногах сжимаются. Он чувствует, как это накапливается внутри, скручиваясь в животе. — Чонгук, — тянет он, его ноги дрожат. — Чонгук, я… Чонгук не останавливается, бёдра всё ещё ударяются, врезаясь в Чимина так сильно, что он ощущает, что вот-вот сломается. Всё разрушается перед ним, а его тело распадается, как клубок ниток. Чимин издаёт сильный хриплый стон, грудь вздымается, когда напряжение пронзает его, и он выгибается, словно лук для стрельбы. Чонгук просто трахает его во время оргазма, сильнее и глубже, и Чимин задыхается с каждым толчком. Он начинает чувствовать боль внутри, но эта боль только раззадоривает его, заставляя его и так горячий живот вскипать. Чимин держит Чонгука за плечи и скулит, когда тот берёт его, а член безвольно дёргается с каждым шлепком бёдер Чонгука. Тело Чимина качается от силы каждого толчка, скрип кровати и звук кожи о кожу такие громкие, что это смущает. Чонгук падает на свой локоть, душит Чимина весом своего тела, прежде чем поцеловать его, сталкиваясь языком и зубами, так глубоко, как он трахал до этого. Чимин не такой возбуждённый, как прежде, но он всё ещё не чувствует себя удовлетворённым. Не будет, пока Чонгук не заполнит его своим узлом. — Хочу твой узел, — выдыхает Чимин через поцелуй, нуждающийся и бесстыдный. — Повяжи меня. Чонгук стонет, ругаясь, когда безжалостно толкается бёдрами ещё быстрее. — Просто хочу разрушить тебя, — где-то глубоко в груди говорит Чонгук. Он целует шею Чимина, толчки становятся более скользкими, бёдра дрожат, когда он приближается к грани, но даже тогда ему удаётся попасть по тому, что заставляет тело Чимина содрогаться. — Собираюсь сцепиться с тобой, — бормочет Чонгук. — Собираюсь наполнить тебя спермой. Сделать своим. — Пожалуйста, — умоляет Чимин. Он в последний раз толкается бёдрами, прежде чем застонать, а его тело неподвижно замирает у задницы Чимина. Чимин чувствует, как член Чонгука пульсирует внутри него, когда это начинается, а потом медленное давление от обода, узел растёт прямо у основания. — О, о… Блять, — шипит Чимин, морщась, когда узел расширяется, сжигая его, увеличиваясь. Чонгук тяжело дышит на нём, прижимаясь грудью к груди. — Извини, — бормочет он. — Мне жаль, что я не смог… Он звучит огорчённо, а Чимин раздражённый растущим внутри него узлом. — Я велел тебе прекратить извиняться, — говорит он, его слова прерываются, когда узел растягивает его дальше. — Я не знаю, мне следовало… лучше себя контролировать, как минимум, — приглушённо говорит он, прижимаясь к шее Чимина. Он всё ещё пытается отдышаться, но через мгновение продолжает более осторожно, чем ожидал Чимин. — Я просто… я понятия не имею, что я делаю. Но ты мне нравишься, хён. И не только потому, что ты омега. — Но омежья часть неплоха, да? — фыркает Чимин. Голос Чонгука звучит тихо, когда он отвечает: — Это не то, почему ты мне нравишься. Ты знаешь, это ещё не всё. И как будто туман рассеялся. Чимин с потрясающей ясностью понимает, что слишком предвзято судил Чонгука. — Ты хороший альфа, — говорит он, надеясь, что это компенсирует все те слова, которые он говорил ранее, когда был охвачен собственным гневом. Чонгук приподнимает голову, всё его лицо покраснело от оргазма. Его глаза нежные и мягкие, словно это всё, чего он так долго хотел услышать, но губы предают глаза. Они всё ещё сжаты. Скептически. — Ты уверен? — говорит он с самоуничижительным смехом. — Потому что вот я чувствую, что облажался. Не знаю, что я делал половину времени. — Ты не знаешь, что делал? По крайней мере, у тебя есть люди, показывающие тебе пример. У меня ничего нет. Всё это было крещением огнём. — Я думаю, ты отлично справился, — мягко говорит Чонгук. Он поднимается на локти, поправляясь, чтобы он мог видеть лицо Чимина более чётко, но его узел смещается в процессе, посылая кучу искр по Чимину, пробуждая его окончания. Он задыхается, невольно сжимая узел, и Чонгук стонет в ответ, ещё теснее прижимаясь бёдрами. — Хён, мы такими темпами не остановимся. — Чувствую себя слишком хорошо, — бормочет Чимин, крутя бёдрами. Его тело, наконец, насытилось, больше не зудит, но он снова пробуждается от того, как узел трётся об него, боль от растяжения отступает, превращаясь во что-то настолько хорошее, что его мозг взрывается. Он не может удержаться от того, чтобы снова не упереться в него, наслаждаясь ощущением члена Чонгука… и мыслью, что Чонгук накачивает его спермой, помечая его изнутри, блять. Он просто почувствовал, как дрожь волнения пробежала по его груди. — Хён, я здесь стараюсь быть серьёзным, а ты. Ты так отвлекаешь, — усмехается он, снова хватая бёдра Чимина, чтобы удержать того от толчка. — Я думал о твоей сперме, — говорит перегретый Чимин. — Твоя метка внутри меня. — Боже, как я должен контролировать себя рядом с тобой? — стонет Чонгук. Чимин отвечает: — А и не надо, — но Чонгук просто ошеломлённо смотрит на него сверху вниз. — Ты тяжёлый, — жалуется Чимин через минуту. — Перекатись. Чонгук преувеличенно вздыхает, но всё равно делает это, обнимая Чимина за талию и переворачивая так, что теперь Чимин лежит на нём. — Насколько долго мы застряли? — спрашивает Чимин, обвивая его бёдра. Чонгук вздыхает, поднимает вверх остекленевшие глаза, потому что Чимин сжался вокруг него, обратно прижимаясь к бёдрам Чонгука. — Я… не знаю, — говорит Чонгук, сжимая бёдра Чимина. — Сколько длится твоя течка? — Безпнятия, — отвечает он, путаясь в словах и откидывая голову назад от удовольствия. Когда Чонгук приподнимает бёдра, его тело дёргается от чрезмерной стимуляции, и Чонгук слегка самодовольно усмехается. — Тогда давай узнаем.