I cried because of you

***

Рано утром Чонгук просыпается от шума в ванной. За окном начинает светать. «Слишком рано.» — Чёрт! — доносится голос из-за двери. Он рычит в подушку, раздражённый. Терпеть не может просыпаться раньше времени. Сон у него слабый. Смотрит в окно — похоже, ночью шёл снег. Дверь в ванную приоткрыта. Оттуда и доносится ругань. Чонгук толкает её. Перед ним — голая спина Тэхёна и его карамельные глаза в зеркале. — Прости. Разбудил, да? Тэхён берёт бинт, смачивает чем-то, прикладывает к ране. Та неглубокая, но широкая, в ссадинах. Не дотянуться нормально, поэтому он разворачивается к Чонгуку боком, смотрит на него в отражении. — Может, хоть поможешь, раз стоишь тут и пялишься? Чонгук хмурится, но всё же берёт вату, поворачивает Тэхёна спиной и аккуратно прикасается к ране. — Когда ты успел? — Да блин, кто бы знал, что у порога скользко… Ай! — Тэхён вздрагивает, шипит. — Хотел на пробежку выйти. Грохнулся у лестницы — прям на какой-то острый край… Блядь, больно! Что ты там делаешь?— он разворачивается через плечо. Лицо оказывается слишком близко. Чонгук чувствует запах — чистый, свежий. Взгляд сам залипает на губы. Мягкие, влажные, почти надутые. Эти губы, что уже наверняка целовали кого-то. Не его. — Потерпи, — бурчит Чонгук, нажимая ему в спину, заставляя отвернуться. Слишком близко. Один рост. Почти одинаковые черты. Губы — на одном уровне. Чёрт. Он хочет его поцеловать. И это не Тэхёну нужно признаваться, что он гей. Это ему. Тот даже не отпрянул. Даже не глянул странно. А Чон с трудом сдержал себя. Он заканчивает быстро. Заклеивает пластырем, моет руки, выходит. Почти бегом. «Только бы не думать.» На кухне сидит минут десять. Смотрит в телефон. Нажимает на всё подряд, лишь бы не думать. Сообщение от сестры — игнорирует. Когда Тэхён заходит, он замечает не сразу. — Болит? — спрашивает Чонгук, не отрываясь от экрана. — Пройдёт, — отвечает тот, наливая себе чай и садясь напротив. День проходит как в тумане. Выходной тает, как всегда. Уже вечер. Чонгук валяется в своей комнате, не отвечая на сообщения, тупо залипая в экран. Где Тэхён — не знает. И не хотел бы знать. Старается не сталкиваться. Но звук из гостиной всё-таки заставляет его подняться. В комнате пахнет попкорном и чем-то чужим. Тэхён сидит на диване, локоть на подлокотнике, голова в ладони. На экране — какой-то азиатский боевик, парни дерутся палками. Он замечает Чонгука. — Спал? — Фильмы смотрел. Тэхён смотрит с каким-то уколом — будто Чонгук его предал. — Мог бы сюда прийти. Вместе бы посмотрели. Скучно одному. Странное чувство. Будто Чонгук и правда виноват. Хотя всё наоборот. Это он из-за Тэхёна заперся в себе. Из-за всех этих мыслей, что роятся в голове. Из-за этой тяги, что не проходит. — Можем и сейчас. Тэхён удивляется. Потом — кивает. Улыбается. Чонгук садится рядом, не впритык. Берёт пульт. — Что смотришь? — Да всё подряд. Главное — чтобы сюжет норм был. — Понял. Чонгук долго копается в приложениях, но ни один фильм не подходит. Тэхён нос воротит от западного — «надоело». Наконец, выбирает корейский — «Хия». Про двух братьев, тяжелый, но честный. Проходит минут двадцать. Тэхён уже залип. Хрустит чипсами, как будто запасы на зиму делает. И как он при этом в форме? — Как же он красив, — шепчет Тэхён, не замечая, что говорит вслух. Чонгук сначала не реагирует, но потом до него доходит. Он понял, про кого. Про старшего брата из фильма. Тот правда эффектный. Харизма, тело, шуточки — как раз под Тэхёна. Он смотрит на Тэхёна. Уже без стеснения. Просто смотрит. Долго. Изучающе. Открытый взгляд. Без масок. «Так на парня смотрят?..» И если да — ему это нравится. Взгляд сползает на губу. Закусанную. Вот её бы он и поцеловал. С жадностью. До крови. Не замечая, Чонгук тоже прикусывает губу. Тяжело вздыхает. В голове — сцены, от которых жарко. И он не пытается остановиться. Тэхён вдруг поворачивается. Встречает взгляд. Тот самый, прямой. Без прикрытий. — Так нравлюсь? Словно молотком по груди. Чонгук ловит его тон. Почти шутка. Почти. — Да. Ты красивый, — говорит он спокойно. Без улыбки. Без флирта. У Тэхёна на лице что-то меняется. Быстро. Он не ожидал. Или не рассчитывал, что услышит это в лоб. Чонгук не даёт ему времени: — Но ничего больше. Тэхён — хамелеон. Выражение лица сменяется новым: спокойная улыбка. — Это тоже неплохо. Он откидывается, говорит как будто цитату— Бабушка всегда говорила — у человека два лучших дара: деньги и красота. Деньги покупают чувства. А красота — всё остальное. Чонгук хмурится. — Проверял? — Да. Оба работают. — Кого подкупил красотой? Он спрашивает нарочно невзначай. Но хочет знать. Особенно — кто это был. Парень или девушка. Если бы не вчерашняя сцена, он бы и не подумал… — Он сам купился. Я — чуть помог. Думал, будет навсегда. Не сложилось. Парень. Чонгук больше не спрашивает. Как Тэхён сам когда-то сказал: «Захочет — расскажет». Видимо, не захотел. Он просто смотрит фильм дальше. Хотя, как замечает Чонгук, он уже ничего не видит. Чонгук просыпается от странной тяжести. Открывает глаза, сосредотачивает взгляд на телевизоре, который орёт на полную, разрывая тишину. На часах — девять вечера. «Нормально так подремал». Когда он вообще успел вырубиться? Блядь. Он собирается встать, но чувствует движение сбоку — горячее дыхание щекочет шею, сбивая дыхание. Он поворачивает голову. Тэхён сидит рядом, скрестив ноги, и опирается щекой прямо на его плечо. Глаза закрыты, губы едва приоткрыты, дыхание — ровное, тяжёлое. Чонгук машинально подаётся вперёд, чтобы поудобнее устроить ему голову, но Тэхён и не думает оставаться на месте — ёрзает, устраивается ближе и прижимается к его шее. По спине у Чонгука мгновенно пробегают мурашки, как будто созданные им. Его всего трясёт. Дыхание сбивается, становится резким, неровным — будто воздух в комнате заканчивается, и дышать через нос уже невозможно. И хуже всего — Тэхён даже не подозревает, как тяжело рядом с ним. Прижимается плотнее, сопит в шею, тянется пальцами к краю его майки. Чонгук не двигается. Боится. Штаны становятся тесными. — Я тяжёлый? — спрашивает он, почти шёпотом, низким, хриплым голосом, который обжигает прямо в шею. — Ч-что? — сбивчиво отвечает Чонгук. — Ты тяжело дышишь. — А… нет. Он пытается унять сердце, которое бьётся, как сумасшедшее. Сонная артерия на шее пульсирует, прямо под губами Тэхёна. Комната будто становится жарче. На несколько градусов. — Прости. У меня бок затёк, — шепчет Тэхён, но голову не убирает. Его губы двигаются, почти касаясь кожи. — Сейчас встану. Чонгук просто кивает. Неясно — ему или себе. Глаза у Тэхёна закрыты, но Чонгук чувствует, как он улыбается. Устраивается ещё удобнее, зарывается носом в шею. И по позвоночнику бьёт волна. Прямо в пах. Член дёргается. Блядь. Это пиздец как нехорошо. Тело сводит, живот сжимается — больно. — Ты вкусно пахнешь, — шепчет он, и выдыхает в шею. Глубоко. Медленно. Как током прошивает всё внутри. — Чем пользуешься? — Гелем для душа. Тэхён улыбается. А Чонгук чувствует эту улыбку кожей, до мурашек. Его всего сводит, и стоит у него болезненно. В третий раз. На парня. «Что ты, сука, со мной делаешь?..» Он поворачивает голову, чтобы посмотреть, чтобы понять, что тот творит. И в этот момент губы Тэхёна касаются пульсирующей вены на шее. Чонгук дергается. Всё. Он больше не скрывает ничего. Ни от себя, ни от него. Он бы трахнул его прямо на этом диване. Жёстко. И пофиг, что это парень. Эти мысли давно с ним. Он пытался разобраться, но чем больше сопротивлялся, тем сильнее тонул. — Кого я тебе напоминаю? Он помнит. Эти слова, сказанные ему в ухо. Этот голос, это прикосновение. Тэхён замирает. Задерживает дыхание. Но отвечает: — М? Будто это не его касается. — Ты говорил, я напоминаю тебе его, — отчётливо произносит Чонгук. — Так вот, кого? — Без понятия, о чём ты. Тэхён отстраняется. Чонгук чувствует на коже следы. Жаркие, пульсирующие. Он уже закипает. «Ты врёшь, Тэхён. Ты, блядь, врёшь мне в лицо». Он поворачивается к нему, нагло улыбается и склоняет голову: — Серьёзно? Тэхён теряется. Мельком, на пару секунд. Этого хватает. Чонгук видит. Он помнит. Прекрасно помнит. Просто делает вид. И Чонгук усмехается. — Чего ты добиваешься? — Ничего, — отвечает он, сам охреневая от себя. — Просто… не круто прижиматься к парню, говорить, что он тебе кого-то напоминает, а потом просить его подрочить. Тэхён делает лицо, будто ничего не происходит, но его уши — пунцовые. Он нервничает. Чонгук это чувствует. И он уже не может остановиться. — Я думал, мы прошли это, — тихо бросает Тэхён. — Прошли. Но так и не договорились. Чонгук сам не знает, куда его несёт. Он просто… хочет. До безумия. До дрожи в пальцах. Сам Тэхён сводит его с ума. Кровь снова бьёт в пах. Блядь. Если бы не эта длинная майка… И, может, он и правда хочет, чтобы Тэхён заметил. Он хочет, чтобы он знал. — Почему у меня стоит на тебя? Воздух в комнате замирает. Тишина гудит в ушах. Тэхён смотрит. Сначала в глаза. Потом ниже. Быстро. Резко. Вздыхает. О, да. Этот сумасшедший с самого начала знал, как к нему подступиться. Знал, что Чонгук — как бы ни боролся — не хочет, чтобы его оставляли. Хочет, чтобы рядом были. Несмотря ни на что. — Не знаю, — еле слышно, с надрывом, говорит Тэхён. Смотрит в глаза. А Чонгук знает. Он хочет Тэхёна. Без остатка. Со всем, что в нём есть. С каждой его частью. — Я тоже, — шепчет Чонгук. Он не понимает, почему Тэхён не знает. Он ведь гей. Он должен знать. Он же сам втянул Чонгука в это дерьмо. И эти глаза… тёмные. Чёрные. В них огонь. Они сидят рядом. Слишком рядом. Слишком, чтобы просто дышать. Слишком, чтобы не трогать. Тэхён облизывает губы. Смотрит на его. Чонгук делает то же самое. Мгновение и оба припадают к губам друг друга. Оба этого хотели. Чонгук без всякого стеснения сразу толкается внутрь, в жаркий рот, что без сопротивление поддается, впуская его к себе. Электрический ток возникает в сердце и идёт по позвонку прямо вниз. В паху сильно давит. А Чонгуку крышу сносит. Он сильнее вжимается в Тэхёна, руками обхватывая лицо, всасывая его язык и впуская в себя. Он не знает, что с собой делать, не знает, как остановиться, лишь знает, что парня целует и ему всё равно. Сейчас, он чувствует лишь Тэхёна, жадно отвечающего на поцелуй, вплетая длинные пальцы в его волосы на затылке, сильнее притягивая к себе, с каждой секундой разрывая его сердце от сильных ударов в груди. Чонгук заводит одну руку в волосы Тэхёна и сжимает в ладони. От неожиданности, тот стонет в поцелуй. Крыша Чонгука едет ещё быстрее, так что он прикусывает губу, что потом останется ссадина. Но Тэхёна это не останавливает, он спускается руками по спине Чонгука, пронзая своими ногтями, царапая, так отплачивая за укус. Чонгук рычит в поцелуй, сильнее сжимая серые волосы. Уверен, потом голова Тэхёна будет болеть. Но это будет потом. Сейчас, это только возбуждает. Сука. Да он никогда в своей жизни так долго не оставался возбужденным. И может быть, у него никогда так болезненно и не стоял. Чонгук рывком подхватывает Тэхёна за бёдра и сажает на себя, не прерывая поцелуй. Садится поудобнее, утыкаясь спиной в диван, чуть приподнимаясь. Блядь. Тэхён стонет и отрывается от губ. Смотрит затуманенным взглядом, чувствуя как возбуждённый член тычет меж его ягодиц. Стонет сдержанно. Закусывая и так искусанную губу. Чонгук толкается вперёд, потому что терпеть сил нет. Придерживает Тэхёна за бёдра, сжимая, следя за слюной, что сползает между их губами. Его чертовски это заводит, выпускает язык и подхватив, в ту же секунду впивается в такие желанные, красные от укусов, губы. Это невероятно. Разве можно чувствовать такие чувства? Будто взлетишь, но что-то невероятно прекрасное, более окрыляющее, держит. Чонгук проскальзывает языком в рот Тэхёна и сталкивается с его горячим язычком. Начинает жадно посасывать, заводя к себе, и не сдержавшись легко кусает, получая в ответ пронзительный стон и тяжёлое дыхание, что оголяет кожу. И боже, Чонгука кроет. Ахуенно так кроет. Это так приятно, так офигенно, чувствовать чьё-то возбуждение, что тычет ему в живот. Хочется прикоснуться. Как тогда, в туалете. Запустить руку и сжать в ладони уже знакомый член. Хочется его всего обцарапать. Закусать и оставить себе. Только себе, и нет никаких Юнги и прочих, что так бесцеремонно позволяли прикасаться к нему. Больше не будут. Чонгук проходится руками по спине, чуть задевая рану и сжимает ягодицы. Тэхён весь ёжится, притягиваясь ближе, насаживая себя....боже, на колом стоящий член, под легкими брюками. И Чонгук не медлит. Толкается ещё раз, застонав в губы. Он кайфует. Чувствует, как взорвется, если ничего не сделать. Они целуются так, будто наличие воздуха и не обязательно. Чонгук знает, что такого он не испытывал очень давно. Может быть, никогда. Потому, что Тэхёна у него не было. От одной мысли, что он готов трахнуть парня сносит крышу и он заводит руки под майку Тэхёна. Хочет ощутить большее. Хочет повторения той ночи, но с обязательным продолжением. Но Тэхён резко распахивает глаза и моментально слезает с бёдер Чонгука, оставляя его с тяжелым дыханием растерянно смотреть на себя. — П-прости....— еле как произносит он, глотая такой необходимый воздух, что вдруг оказался таким необходимым.— Чёрт, я не должен был... И срывается с места, быстро обходя диван и скрываясь за дверью. Чонгук, поражённый сам собой откидывается на диван закрывая лицо руками. — Блядь.... Он знает, что сделал и как сделал. С надменным желанием, что крышу сносило и крыло как под наркотой. И результат находится меж его раздвинутых ног, причиняя боль. И Чонгук наверное в полном дерьме, если хочет продолжения, а член снова наливается кровью, возбуждаясь сильнее. Нужна разрядка и быстро. Чонгук не медлит. Никогда так не делал. Хотя с Тэхёном.... Чёрт. Он встаёт и быстрыми шагами добирается до машины. Чонгук знает, что делать. Куда идти, потому что самому не разобраться. Дыхание сбивается. Темп всё быстрее, с каждым жёстким толчком, хотя кажется — дальше уже некуда. Стоны отдаются эхом от стен, смешиваются с хлюпающими шлепками тел. Он вбивается в неё с яростью, с рычанием, будто зверь, оставляя красные пятна на податливой коже, которые к утру потемнеют. Чонгук трахает её уже долго. Механически. Отчаянно. Пытаясь добраться до грёбаного пика. Но всякий раз, когда он вот-вот готов взорваться — что-то срывается. Откат. Пустота. Сука. Как можно быть на грани и не кончать? Он задыхается от злости. От бессилия. Тело подводит. Он еле держится, чтобы не рухнуть на Хани. А она — как шлюха — изгибается под ним, прижимается бедрами, стонет, будто мало. Хотя кончала уже дважды. Блядь. Он срывается с места. Рывком разворачивает её, ставит раком. Входит сразу, до конца. Замирает на секунду, чувствуя, как внутри сжимается от натиска. И снова начинает долбить — ещё яростнее, чем прежде. По телу струится пот, мышцы дрожат от перенапряжения. Чёрт… почему я всё ещё не могу?.. Он вжимает пальцы в её ягодицы — с такой силой, что остаются белые вмятины. Завтра будут синяки. Глубокие. Он водит ладонями по спине, заставляя прогнуться сильнее, сжимает грудь — Хани вскрикивает, дёргается, снова сжимается всем телом. Видимо, третий раз. А он — нет. Это из-за него?.. Мысль ударяет внезапно. Чонгук замирает. Выходит из неё. Так не сработает. — Поработай-ка ротиком, детка, — выдыхает он. Он ложится поперёк кровати. Голова свисает. Мир переворачивается. Как и всё внутри. Как и его, блядь, жизнь. Чувствует губы — тёплые, влажные — на своём члене. Она сразу берёт глубоко. А он… Он просто лежит. Пустой. Позволяя ей делать что хочет. Если у неё ещё остались силы. Перед глазами — розовые губы. Те самые. Тонкие пальцы, когда-то неловко терзающие ремень его штанов. Тэхён. Неужели он тогда понимал, что делает?.. Был готов? А Чонгук — оттолкнул его? Показал, что ему это не нужно? А теперь Тэхён… Думает, что Чонгук не хотел? Что сам всё испортил? Он всё ещё помнит, как оттолкнул его. Чёрт. Это из-за него. Это всё — из-за него. Тэхён, блядь, влез в голову. Засел. Сжёг. И вот теперь — Чонгук почти на пике. Из-за него. Он помнит, как те губы целовали его шею. Как языком проходились по коже. Как тело горело от возбуждения. От прикосновений. От взгляда. От его дыхания рядом. Всё тело сжимается. Он близко. Очень. Ещё чуть-чуть. Он помнит, как упругие ягодицы тёрлись о его член, сквозь ткань. Как всё внутри взрывалось. Оргазм накрывает его волной. Громко. Глубоко. Он выгибается, зарывается глубже в горло, глухо стонет, теряя контроль. И в этот момент, между вдохами, вырывается имя. Низко. Хрипло. Почти нечленораздельно. Он надеется, что Хани не расслышала. Хотя это уже не имеет значения. Наступает тишина. Глухая, пульсирующая в ушах. И в этой тишине Чонгук падает в сон. Сброшенный, выброшенный, опустошённый. Засыпает не сразу. Но перед тем, как провалиться в забытьё, даёт себе обещание: С этим нужно заканчивать.

***

Декабрь. Как же Чонгук любил этот месяц. И, наверное, не он один — большинство людей любят декабрь. Особенно дети. Он и сам когда-то был таким. Ждал его с замиранием сердца. Время сказок, запаха мандаринов и предвкушения чуда. Но времена меняются. Теперь декабрь — просто ещё один месяц. Обычный. С морозом, с хрустящим снегом под ногами и лёгкими снежинками, что падают на чёрные волосы. Погода, как и настроение Чонгука… не самая приветливая.

Исюль.

Отец просил передать, что хочет увидеться с тобой.

Он шёл вдоль реки, вглядываясь в затянутое небо. Казалось, стоит только протянуть руку — и дотронешься до облаков. Сообщение от сестры пришло утром — короткое, сухое, но словно удар под дых. Настроение рухнуло. Ниже некуда. А ещё — Хани. Смотрела на него с утра как-то… странно. С подозрением. Словно чувствовала, что он исчезнет. Но ничего не сказала. Просто продолжала улыбаться. Слишком спокойно. Слишком обычно. Так, будто заранее знала, что не стоит лезть.

Не делай так, чтобы он потом волновался.

Сука. Теперь она будет ему указывать, что делать? Чонгук запихивает озябшие пальцы в карман, достаёт ключи. Выдыхает — пар тут же клубится изо рта. Холодно до одури. Он заходит в мастерскую. Пусто. Конечно. Воскресенье. Люди отдыхают. Но он — не из них. Давно уже. Окончательно понял это, когда у него встал на парня. Несколько раз. Чонгук включает отопление. Ждёт, пока станет хоть немного теплее. Снимает куртку. Швыряет на стул. — Так… Разворачивает коробки с заказами, что пришли ещё в пятницу. Достаёт молочно-бежевые кожаные сиденья. Красивые. Мягкие. Дорогие. Особый заказ — полностью сменить салон в чёрном «мерсе» на этот оттенок. Работа непростая. Но у него целый день. И больше ничего. Он выключает телефон. И берётся за дело.

***

Будто издалека, Чонгук слышит щелчок ключа, но не шевелится. Спать хочется до тошноты. Он сильнее закутывается в тёплый плед, прячась с головой, будто это может хоть как-то защитить. Но, похоже, тот, кто вошёл, в прекрасном настроении — с самого утра хочется петь. Чонгук зажмуривается, как будто, если крепче зажать глаза, он ничего не услышит. Чёртов Хосок. — Матерь божья! Хосок орёт так, будто его током ударило. Наверное, весь квартал теперь не спит. Чонгуку ничего не остаётся, как вылезти из-под пледа и сесть на диван. — Чё орёшь? — бормочет он, не открывая толком глаз. — Придурок! — Хосок выдыхает, понимая, что никакого монстра в комнате нет. — Я чуть не обосрался, идиот. — Может, хватит вопить? — всё так же сидя, щурясь от света. — Голова трещит. — Какого хрена ты тут делаешь в такую рань? — А чё, не видно? Спал. Хосок озирается. На часах — восемь утра. Он морщит лоб. — Ты что, ночевал тут? — уже спокойнее спрашивает, снимая куртку — в мастерской тепло. — Ага. — Дома что-то случилось? — Откуда мне знать. — Чонгук. — Да ничего не случилось, — он проводит ладонями по лицу. — Просто делать было нечего. Решил поработать. Хосок приподнимает бровь: — Ты и «нечего делать» — это вообще несовместимо, — он подходит ближе. — Уверен, что всё нормально? А клубы? — Завались, — раздражённо шипит Чонгук, вылезая из пледа. — Юнги будет доволен, — Хосок опускается рядом, оглядывая машину. — Ах, Юнги, — Чонгук усмехается, наконец вставая. — Я бы врезал ему в морду. — Чонгук… — предостерегающе тянет Хосок. — Кем он себя возомнил, а? Чёртов второй папаша, блядь. Он шипит зло. Не потому что ненавидит. Он больше злится на себя. Но в этот момент всё равно хочется выплеснуть. — Чонгуууук… — напевает Хосок, натянуто улыбается и кивает глазами за его спину. — Он здесь. — Ну и пусть. А что? Голос звучит чертовски спокойно. Без злости. Без осуждения. Обычным тоном. — Я это говорю не только за твоей спиной, — Чонгук разворачивается к Юнги. — Бывают моменты, когда мне реально хочется врезать тебе. Вот как сейчас. — А причина есть? — Юнги чуть приподнимает бровь. — Их много. И одна из них — твоя ложь насчёт Тэхёна. — Ложь? — Юнги удивлённо смотрит, снова поднимая бровь. — Да, то, что вы трахаетесь где-то по углам, а мы даже не… мимолётом. Чонгук машет руками, в бешенстве жестикулирует. — Не знаю, о чём ты, — спокойно отвечает Юнги, вешая куртку. — Но я не врал. Я просто ничего не говорил. А то, что ты не замечал очевидное — твоя вина. Он проходит мимо и направляется в кабинет. — И кстати, — бросает через плечо, — мы не “трахаемся”, как ты там выразился. Это называется по-другому. Секс? Любовь? Что из этого? Чонгук замирает. Слышит, как рядом бурчит Хосок. Он облажался. По-крупному. Не должен был так говорить. Не с ним. С тем, кто всегда был рядом. Кто помогал. Кто знал его с самой школы. Кто знал всё. Кто заменил отца. “Это пройдёт. Ты только держись, Чонгук. Всё проходит.” Слова всплывают в голове сами. Он был для него отцом. Тем самым. Настоящим. — Прости, — выдыхает он и закрывает лицо ладонями. Слышит шаги, приближающиеся мягко. Узнаёт по запаху — это Юнги. Убирает руки. Смотрит в коричневые глаза напротив. В них — только понимание. — Не впервой, — говорит Юнги. И улыбается. Чонгука отпускает. Юнги знает. Такое с ним уже было. Он не воспринимает слова Чонгука близко к сердцу. Знает, что тому просто нужно выплеснуть. И знает, что Чонгук всегда потом приходит. С извинениями. Потому что ему это важно. — Я ведь, как ты и сказал, — усмехается Юнги, — «чёртов второй папаша». День клонится к обеду. Всё возвращается на круги своя: Юнги ведёт себя так, будто утренней «беседы» и не было. Чонгук пытается ухватить хоть какой-нибудь намёк — недоволен ли тот на самом деле или хотя бы немного обижен. Но тщетно. — Что ты уставился на меня весь день? — Юнги наконец не выдерживает. — Даже не надейся. Ты не в моём вкусе. Чонгук фыркает. Он ещё и шутит? Но уже понимает — это и есть Юнги. Такой. И, чёрт возьми, ему это нравится. — Я ухожу. Дел по горло. Сегодня меня не ждите. Чонгук накидывает куртку и выходит, не дожидаясь ответа. А зачем? Он ведь не зря гробился весь воскресенье. Была причина. — Господин Чон скоро подойдёт. Охранник кивает. Чонгук — в ответ. И опускает взгляд. Сколько времени он не был здесь? Кажется, целая жизнь прошла. Хоть и поклялся себе, что больше не вернётся, — вот он. Сидит. Ждёт. Настояли. А против его просьб — не пойдёт. Отец слишком дорог, чтобы снова отмахнуться. И так уже слишком часто уходил. — Не думал, что ты придёшь, — говорит мужчина, выходя к нему. Чонгук быстро поднимает голову. Отец садится напротив. Смотрит на него пристально, почти будто заново изучает лицо. Он всё понимает. — Отец… — Не надо, — улыбается он. — Я всё понимаю. Между бровями у него залегли глубокие морщины. Взгляд усталый, подавленный. Он будто стал меньше. Волосы — почти белые. Намного светлее, чем раньше. — Ты похудел, — тихо говорит Чонгук. — Этого и добивался, — отмахивается отец. — Разжирел чересчур. Но Чонгук знает — врёт. Врёт плохо. — Ты давно не заходил, — замечает он. — Полгода. — Чонгук опускает глаза. — Прости. Отец криво улыбается. Пальцы дрожат, он пытается это скрыть. — Не болеешь? — спрашивает он. — Да брось, — отмахивается Чонгук. — Всё нормально. — Как же я её ненавижу. Это звучит внутри громче слов. Он вкладывает в эту ненависть всё: обиду, злость, яд. Горло сжимает комом. — Она твоя мать, Чонгук… — Она мне не мать. Не с тех пор, как отказалась идти в суд. Побоялась за свою репутацию. Сука. «Если его не посадят, все узнают, кто ты такая» Он слышал это сам. Родственники того ублюдка пришли к ней, когда отец избил его. Она — единственный свидетель. Но промолчала. А отец… просто принял. Не захотел позора детям. Не захотел, чтобы их сравнивали с ней. Умышленное избиение с целью убийства. Так звучал приговор. И никто не узнал, за что. Никто не понял, что он защищал сына. — Чонгук… Глаза щиплет. Горят. — Из-за неё я возненавидел всех женщин. Из-за неё я не могу нормально… — Женщины не все одинаковые. Он всё ещё защищает её. Почему? За что? Чонгук не понимает. Только злится. Всё больше. — Скажи прямо: они не такие, как она. — Не сравнивай, — тяжело вздыхает отец и, чуть усмехнувшись, добавляет: — Надеюсь, ты не возненавидел их настолько, что не можешь завести девушку. — Девушка… — Чонгук усмехается, горько. — Да, она есть. Только вот… это не честно. Когда чувствуешь к ней одну лишь привязанность. Отец молчит. Потом медленно поднимает взгляд. — Это не по-мужски, — говорит он. — Отец, — Чонгук улыбается, но взгляд тёмный. — Если бы ты знал, сколько всего «не по-мужски» я натворил за это время… — И первым в этом списке — Тэхён. Его имя — жирным шрифтом. Отец хмурится. — Исюль говорит, ты сильно изменился. Отдалился от неё. — А разве это не логично? — Ты не понимаешь, Чонгук… — Я понимаю всё, — перебивает он. — А она — нет. Потому и осталась на её стороне. — Ты отвернулся от матери. Представь, каково было бы, отвернись от неё и твоя сестра. Исюль тоже её дочь. Она это понимает. Чонгук сжимает кулак. Нет. Он не обязан прощать. Не обязан заступаться. Та, что предала, не заслужила и слово. Отец продолжает, мягко: — Исюль — твоя сестра. Единственная опора в жизни. Ближе неё у тебя никого нет. Придёт время — и ты будешь нуждаться в ней, как в воздухе. Больше, чем в нас. Пожалуйста, не делай того, о чём потом пожалеешь.Я знаю, о чём говорю. Прислушайся. Хотя бы раз. — Да, — едва слышно говорит Чонгук. И кивает.