Озерные истории

Цыгане выкрали коня, шо цэ за хуйня (с)

      — Ух ты! — Грошик подавился куском хлеба, ткнул острым тощим локтем в Баню.       Пухлощекий крепыш икнул, но добычу — хвост селедки — не выпустил, зубами лязгнул от неожиданности и обернулся.       — Вот это да… — селедка таки выпала, окончив путь свой сначала в пыли, потом у мимо пробегавшего кота дворового, обалдевшего от счастья с неба свалившегося.       В городишко, мрачноватый и грязноватый, через ворота распахнутые въехали два всадника. У обоих лица капюшонами закрыты, плащи дорожные пропыленные. Да и бог с ними, с плащами, мальчишки на лошадей смотрят как зачарованные, глаз отвести не могут.       Всадник поменьше — под ним лошадь белая, как снег зимой. Шкура на солнышке серебрится, что огнем ледяным переливается. Грива в косу хитрую заплетена, к шее самой подобрана. Ни пылинки на ногах стройных, копыта будто только полировали, а ступает странно, по линеечке. Под вторым всадником — лошадь черная, глаз горит, ухо недовольно дергается. Головой конь потряхивает, на людей фыркает, узду натягивает. Тело крупное, мышцами играет, словно волны перекатываются.       — Это ж сколько за такого отвалять? — прошептал Баня зачарованно, с трудом сглатывая что успел нажевать.       — Да… — Грошик сплюнул, схватил приятеля за рукав и поволок в подворотню ближайшую. — Тихо. Проследить надобно, где остановятся. Ты следи, а я за Ухом и Вшой. Только не упусти, как в прошлый раз.       — Уверен? — Баня с сомнением покосился на закутанных в плащи всадников. — Небось лица-то не просто так прячуть. Вдруг кто важный?       — Не боись! Выведем их за поле, болото близко, никто не сунется. А там Яшке-цыгану отведем — он и не на такую диковинку покупателя за пару деньков найдет.              — И что, тут остановимся? — Янисъярви передернул плечами — давно он не отходил от своего озера так далеко, да еще в мир людей.       Одежда мешала плотная, да и спутник нервировал. Сколько времени прошло, ан все не привыкнуть к Нави. Вроде и другой, а как ухмыльнется, так и захолодит, словно ключ студеный под сердцем проклюнется.       Хозяин душ ушедших на вывеску глянул, на тихий угол за дверью. По виду сказать, в таверну не часто захаживали. На отшибе, рядом закоулок. Самое место — взглядов мало, а опасности людской Навья не боялся. Сталью простой духа не убить, что темного, что светлого. А ограбить и подавно — глупость великая.       Спрыгнул Навья с лошади, по крупу хлопнул, к коновязи направляя. Конь черный на хозяина глянул, подмигнул и подошел, в пустое корыто уставился озадаченно.       — Я сам, — Янис едва не шарахнулся от рук протянутых, Навья, что конь его, фыркнул, подмигнул да оскалился.       Озеро вздохнул, по боку кобылы соскользнул. Хватка крепкая на вздох пояс сжала, отпустил Навья, отошел на шаг.       — Я тебя вернуть целым обязался, — хмыкнул он. — Вот и присматриваю. Яр мне голову открутит, если с тобой что не так.       — Зачем ты это делаешь? — вдруг Янисъярви вскинулся. — Зачем дразнишь его?       — О выборе жалею? — лукаво бровью черной повел дух смертный.       — Неправда, — горячо озеро возразил. — Ты Виза своего любишь, я же чувствую.       Навья вдруг улыбнулся странно, отвернулся, за капюшоном прячась.       — Уел, — легонько засмеялся, Яниса за руку взял, с пути прохожего отводя. — Дразню — потому что скучно. Потому что за шалостями мелкими пакости не хочется делать. Да и Яру это надо. Ежели он тебя защищать не будет, натуру бурную, гневливую не потешит, тоже заскучает. Так что не ищи зла, меня не переделать, да и его тоже.       — И не надо, — Янис тоже улыбнулся.       Обернувшись резко, озеро осмотрелся. Ну дорога сворачивала, ну квартал не очень чистый — да и где чистота в людском городе находилась. Редкие прохожие мимо туда-сюда улицу топтали, плащами тоже прикрываются, лиц не показывают. Ан чутье встрепенулось. Так, бывало, ощущался взгляд легкий, словно дух из ствола древесного высунулся, посмотрел в спину.       В годах, без седины мужчина из-за прилавка вышел, гостей нежданных привечая. Смотрит косо: одеты двое незнакомцев не бедно, сапоги добротные, новые, но на поясах ни кошелей, ни оружия.       — Покушать желаете? Али переночевать?       Навь хмыкнул, принялся диктовать, что да как делать, меж тонких пальцев монетка засверкала желтым личиком, поманила. Озеро снова обернулся. Взгляд чужой что пером по хребту прошелся. Незлобивый, неопасный. Но пристальный и тяжелый.              — Ох и удачливые мы! — Грошик грязные ладошки потер, с бочки спрыгнул, за угол выглянул. — Рядом никого, час хороший, спокойный. Сейчас, небось, вина какого закажут, да с дальней дороги спать пойдут.       Баня, по привычке давнишней, радости приятеля не разделял, головой крутил во все стороны.       — Мож темноты дождемся? В прошлый раз как хорошо было, под утро забрали, ни одна душа живая не видела.       — Дак то в поле, — скривился Грошик. — Ежели ночью конь заржет, полквартала городского разбудим. Да и ворота закроют, как середина ночи минует, а через щель ту эти коники не пройдут. Больно рослые. Ух, красавцы!       У коновязи кобыла белая голову свесила, грива до земли протянулась. Носом повела, что-то обнюхала под корытом. Вороной стоял что из камня высечен. Голова поднята, ноги напряжены длинные. Хвост струится, волосок к волоску, словно и не в дороге был, а из-под гребня да скребка конюшенного только что жеребец.       — Не нравится мне все это, — неожиданно Баня заявил. — Смотри, еды лошадям не насыпали, вдруг сейчас дальше двинутся?       — Вы чего тут шепчетесь? — зашипело от угла, и оба мальчишки подпрыгнули.       Худой длинный паренек выскользнул из-за стены дома, фартуком руки утирая. Светловолосый, улыбчивый, он отличался от двух уличных беспризорников, как солнышко от хмурых тучек.       — Чо пугаешь?! — взвился Баня.       — Здравствуй, Тишка, — Грошик с испугом неожиданным справился быстро, лоб утер, заулыбался. — Что скажешь?       — Да ничего, — слегка набычился Тишкой поименованный. — Вы чего пришли? Хлеба вам дать еще? Мамка покудова не достала. Ждать придется.       Баня рот открыл, но Грошик на ногу ему наступил, подпихнул немного.       — Не, хлеб еще не съели. А чего, постояльцы шоль заехали?       — Ну, — Тишка обернулся на окно неуверенно. — Вроде как. Странные они.       Баня глаза многозначительно округлил, незаметно Грошика в бок толкнул. Тот только худым локтем отмахнулся.       — Почему странные? Денег, шоль, нету?       Тишка плечами пожал, губу нижнюю пожевал.       — Просто странные. Комнаты две попросили, еду, а все равно не пойму. Глаза больно страшные. Высокий как глянет, я чуть горшок не уронил.       Потоптался, помолчал, встряхнулся.       — Вы под окнами не ходите — тятя увидит, заругается. Если чего надо — вечером приходите, как стемнеет.       Тишка развернулся, обратно в таверну ушагал. Баня насупонился.       — Не нравится мне все это.       — Не нравится, так и иди с миром, — внезапно Грошик обозлился.       Самому неловко стало, Тишка — балагур смешливый, мало кого боялся, а тут…       Но на лошадей глянул Грошик, опаска прошла. Такой шанс редко выпадает, это тебе не мелкую монетку выпрашивать аль яблоки с развоза воровать. Эдак золотой заработать, да не один, можно. И в другой город податься, покрупнее, побогаче.       Баня на месте мялся, кулаки крупные сжимал-разжимал. И бросать неугомонного приятеля не хотелось, и предчувствие плохое не отпускало.              — Неспокойно тебе? — Навья на постели развалился, на озеро нервничавшего посматривал.       Хоть и две комнаты сняли, дух темный от себя Яниса не отпустил. Янисъярви не стал упрямиться. Неудобно ему среди людей, непривычно. Но долг превыше. Если уж даже Ярый согласился с их путешествием недолгим.       Виз только ухмыльнулся, на супруга глянул косо.       — Взгляд чудится, — Янис плечами передернул, на постель сел. — Но не могу поймать, понять. Здесь слишком людно.       Навья кивнул, спрашивать больше не стал.       — Спи тут, — кивнул он озеру на подушку. — Я посижу внизу.       Озеро с сомнением губы поджал.       — Что ты задумал?       Навья бровь приподнял, с удивлением обернулся.       — Не волнуйся, — смеется, — я просто присмотрю. Мое время — тьма, а у тебя чутье хорошее, ты, озеро студеное, хоть и чураешься людей, но слышишь их лучше многих духов.       — Думаешь, следит кто? — Янис встрепенулся.       — Вряд ли. Но мы тут на отшибе, а Яр мне голову открутит, коли его сокровище не верну в целости и сохранности. И василиск твой добавит. Ума не приложу, как они тебя делят?       Янисъярви моргнул озадаченно, да как захохочет. Слезы градом, дыхание сбилось. Навья посмеивался, плащ скинул, сапоги подтянул. Подумал, сменил личину. Вместо высокого гибкого мужчины длинноволосого встал посреди комнатушки мальчик маленький, щуплый. Одежонка крепкая, но сильно ношеная, сапог один подвязан, второй худой, пальцы показывает. Волосы растрепаны, в них веточка да листик запутались.       Отсмеялся Янис, улыбка лукавой стала:       — У мужа поди научился, ветками-листами прикрываться? — спросил.       В свою очередь хохотнул дух смертный, веревку-пояс подтягивая.       — А как же! — подмигнул. — Поспи и впрямь, я послушаю, что вокруг делается. А по утренней зорьке, чтоб твоей келпи не так жарко было — двинемся до места. Чай ключ за это время открылся уже, посмотрим, с чем пожаловал.       Вздохнул озеро, сапоги стащил, на жесткую перину худую прилег. Навь поморгал, глаза челкой занавесил — хоть и похожи на человеческие стали, но все равно глубина пугала, черный цвет затягивал.              Вышел малец из комнаты, прислушался. На кухне посуда гремит, у лестницы кошка мурчит. Два котенка полосатых за ее хвостом бегают, играют. В зале общем хозяин ругается на кого-то сквозь губу, горшок глиняный протирает полотенцем несвежим. Сын его из кухни и обратно снует, подавальщицам место уступая.       Мальчишка прошмыгнул под столами, на глаза не попадаясь лишний раз, выскочил на крыльцо, от запахов поморщился. У коновязи конь вороной голову вскинул, от кобылы, на него устало фыркающей, отошел.       — Что, скучно? — мальчик ладонь чашечкой подставил, за челку длинную дернул.       Жеребец задумчиво пожевал губами, от удил искрами сыпануло.       — Давай почешу, — малец по ступеням ссыпался, бренча подметкой надорванной. К коновязи лошадь утянул, неизвестно откуда вытащил скребок серебристый и принялся начесывать лоснящийся круп. Конь замер, глаза прикрыв блаженно, а кобыла завистливо косила светлым глазом, хвостом дергала.              Грошик из-за угла выглянул и нахмурился. У коня черного какой-то малец стоял, да не просто, а чесал покорно застывшего жеребца. У Тишки отец суровый, за таверной-то приглядывал, а вот конюхов у него отродясь не водилось.       — Эй, ты кто таков, откуда взялся?       Мальчишка голову в плечи втянул, обернулся, за коня отступил. Жеребец глянул странно на гостей непрошенных, но спокойно остался стоять. Эк вышколен, мелькнуло в голове у Грошика. Он нахмурился грознее, руки в тощие бока упер. Баня с другой стороны к мальчишке подошел, кобылу потеснил. Та легко через коновязь перемахнула, прыгнула прямо с места, как заяц испуганный, фыркнула и снова замерла.       Все трое уставились на чудеса.       — А я… — малец пришлый замялся, поперхнулся — голос тонкой льдинкой ломался. — Мне монетку дали, я коня чищу. А что? Завидно?       Грошик хмыкнул.       — Каждый зарабатывает, чем может. Но что-то не видел я тебя тут раньше. Мож ты вор?       — А ты дурак? — мальчишка огрызнулся, скребок перехватил покрепче. — А вы кто такие?       Грошик оглянулся. Вокруг никого, нарочно не придумаешь. Только мальчишка. Напугать? Грошик на Баню покосился. Приятель крупный, но заставить его кулак поднять на безответного сложно. Добрый слишком, слабый духом. Потому и руководить им надо, а то так и будет сидеть, жевать хлеб простой да въезжающих в город считать.       — Мы тоже монетку зарабатываем, — Грошик заговорил, остро на лестницу стреляя глазами. — Двор метем, мусор выносим.       Мальчик заметно напрягся.       — Не-не, — Грошик улыбнулся как можно дружелюбнее. — Кто первый — того и монетка. Мы не гордые.       Белая кобыла мотнула головой, фыркнула, поглядывая в пустое корыто.       — А коней что, не велели кормить? — Баня спросил, видя, что драки не намечается, да и делить покудова нечего.       — Велели вычесать сначала. Вот и чешу.       Грошик приступочкой подошел к вороному. Жеребец и не подумал шарахаться от незнакомца. Лишь глаз темный скосил, гривой встряхнул. Грошик осторожно руку протянул, коснулся шеи конской. Горячая, гладкая, чисто шелк.       — Высоченный какой, — Баня следом подошел, нахмурился. — А эта белая пугливая.       Кобыла издала невнятный звук, попятилась под навес. Мальчик хмыкнул.       — Да не особо, — скребок он за пазуху спрятал, руки за веревку на поясе сунул, покачивается с пятки на носок, носом пошмыгивает. — Осторожничает, но не труслива. А вы коняшками интересуетесь?       — Ну... — Грошик руками развел, сам копыта быстро осмотрел — ровные, не сбитые, а подковочки не видать. — Есть немного.       — Не, немного за такого просить грех великий на душу брать, — мальчишка неожиданно ухмыльнулся, робость отбросил.       Грошик удивленно брови вскинул. Неужели? Баня за разговором не успевал, только поворачивался то на одного, то на другого. Конь так же носом водил, нетерпеливо копытом землю подрывая.       — Вороные в цене, — мальчик продолжает. — А за рослого такого за полвеса золота уйдет.       — Тю! — Грошик отмахнулся, вид сделал, что не понимает, о чем речь. — Хозяин-то поди не дурак у него, не продаст, коли самому животина нужна.       — А ты спрашивать собрался? Вы, конечно, может, и двор мести пришли, сдается мне веревка не для того, м?       Грошик засмеялся.       — Втроем сподручнее будет, — кивнул он мальчишке. — Как звать-то тебя? Поди тоже не скрести лошадок пришел? Хоть и за монетку.       — Серым кличут, а имя мое и ни к чему. А ты?       — Грош я, а это Баня. А что золота касаемо — дак покупателя на такую диковинку просто так не найдешь.       Конь переступил, пихнул Баню, едва с ног не сшиб. Темным глазом повел, носом подтолкнул.       — Долго рассусоливать будем? — вдруг Баня заворчал.       Неуютно ему, и красть никого уже не хочется. Это тебе не яблоко с воза полного взять. Соглядатаев нет, а тянет внутри что-то, тревожит.       — И то правда, — Грошик довольно руки потер. — Есть у меня кому коняшку показать, монету свою заслужишь, коль поможешь.       — Ха! — Серый головой тряхнул. — Монетку. Поровну поделим. Без меня лошадка и шагу не сделает.       Грошик ухмыльнулся. Пригнувшись ловко, мальчишка под конем проскочил, ухватил узду короткую и потянул в сторону, на круг заводя. Баня тут же путь Серому перекрыл, руки на груди скрестил внушительно. Пришлый не шелохнулся. Кобыла фыркнула презрительно и задом к происходящему повернулась. А вороном шагнул пару раз, да и встал как вкопанный. Грошик изо всех сил тянет, на узду всем весом птичьим налег. Так конь даже головы не сдвинул. Насмешливо косится из-под челки густой, хвостом потряхивает. Баню окликнул — вдвоем налегли. Зафыркал жеребец, а Серый засмеялся.       — Ну что? Прав я был. Смотрите!       Вмиг рядом оказался, тронул поводья легко — вороной вздохнул глубоко, да за мальчишкой и пошел. Колени подкидывает, шею горделиво изогнул — рисуется. Круг обошли, остановились.       — Так как? — смеется Серый, зубы мелкие скалит, чисто звереныш.       Грошик кивнул.       — Уговорились — доведем коня до места, а там, что будет, поделим.       Сказал, на Баню колко глянул и за кобылой двинулся. Спокойно стояла белоснежная лошадка, пока человечек к ней на шажок не оказался. Оскалилась вдруг, зашипела по-змеиному. Грошик к ней, она от него — пятится, голову пригибает, зубами клацает.       — Эта тоже только с тобой идет? — зло обернулся он к мальчишке, Серому.       — Нет, — тот плечами худыми пожал. — Эта только хозяина слушается. Силой не уведешь, она кусается. Пробовал уже.       Грошик недоверчиво носом покрутил, еще раз подступиться попробовал. Отпрыгнула кобыла зайцем пугливым, а посмотрела волком. В свечку поднялась, копытами воздух взбила. Послышалось Грошику ржание сердитое, каменный перекат. Зуба лошадиные звонко щелкнули у самых пальцев, мальчишка едва успел отскочить.       — Навья с ней, — в сердцах Баня высказался. — Уходим! Переполоху и так навели.       Схватились мальчишки, вороного повод Серый сжал, да и бросились со двора постоялого, только конский хвост мелькнул. У ворот старых охрана вина зеленого уже напилась. Створки прикрыла, ан замок еще не навесила, цепью не перетянула. Баня снова забормотал под нос, нахмурился. А Серый, напротив, только фыркнул негромко, да спокойно вперед пошел. Стражники даже головы не повернули, ус не дернули. Так и сидели, словно глаза им кто отвел.       Вышли трое с конем из города, по дороге попылили прочь, а там — ищи-свищи ветра в поле.              Грошик довольно улыбался, лицо прятал. Впереди вороной идет, в поводу мальчишка пришлый его ведет, за ними Баня мрачный топает. Грошик прикинул, сколько поворотов до поля, до луга заливного осталось. А там до табора сбегать.       Из города выскользнуть как по маслу получилось — словно кто глаза людям отводил. Никто и не обернулся на странную троицу оборвышей с рослым жеребцом. До леса бегом добежали. Грошик заикнулся было верхом — увез бы конь, чай, всех троих, но Серый отсоветовал. Держался мальчишка спокойно и с уверенностью. И Грошика тем очень раздражал. Мало того, что весь план насмарку, еще и делиться придется. Конь шел спокойно, не спотыкался, а узды и вовсе не замечал. Грошик приотстал, к Бане поближе.       — Не нравится мне все это, — в который раз Баня пробормотал, Грошик едва не вломил ему с досады.       Поле вокруг пело, озеро приближалось, лягухами откликалось. Серый на него глянул, сощурился, хмыкнул чему-то.       — Долго идти-то или как? — спросил, через плечо обернувшись.       — Как к берегу подойдем, там камень большой. Вот возле него и стойте. А я метнусь позвать кого надо.       Вороной вдруг встрепенулся, всхрапнул негромко. Серый даже ухом не повел. Шел и шел, травинку кусая. Озеро темным зеркалом совсем близко оказалось. Лягушки в камышах притихли, потом снова заквакали. Булькнуло за осокой. Камень могучий краем на земле, краем в воде лежал. Кувшинки вокруг хороводы водили, на выбоине лягухи рядочком сидели, концерт давали.       Серый остановился, зачем-то к кромке воды спустился, руку сунул. Прогрелась вода за день, ласково ладонь щекочет. Снова булькнуло, чисто рыба большая под поверхностью темной гульнула.       Грошик вдруг Баню толкнул локтем, с земли камешек небольшой поднял, да к Серому скользнул неслышно. Баня только воздух успел схватить, удержать пытался. С размаху на темечко Серому камень опустился, сухо треснуло. Мальчишка покачнулся и кулем в воду упал.       — Ты что наделал?! — Баня подскочил, присел, коленки согнувши, то ли нырять, то ли схватить приятеля, разума лишившегося.       Вороной отшатнулся, отбежал на десяток шагов и замер.       — Коня лови! — Грошик страшным голосом прикрикнул. — Не вернемся мы в город больше… и делиться я не хочу с этим странным.       У осоки пузыри вздыбились, чьи-то глаза показались. Булькнуло и стихло. Грошик, тяжело дыша, стоял над озером, ждал… не дождался. Тихо оно, лягухи снова заквакали. Баня кое-как на конском поводе висит. Вороной головой трясет.       — Нельзя ж так! — Баня с досады сплюнул. — Он же ничего плохого не сделал... ну не дали б ему монеты, не отобрал бы силой, щуплый.       — Тебя не спросил! — огрызнулся Грошик, не спеша камень выпускать.       — Ах так?! — Баня развернулся и обратно по тропке едва заметной потопал.       — Ты куда? — Грошик вслед было ринулся, но остановился — конь пляшет на месте, пятится, того и гляди убежит, тогда все напрасно.       Плюнул вслед вероломному приятелю Грошик, за конем припустил. Не заметил, как в озере снова плеснуло, на сушу выбрался мохнатый комок. Встряхнулся, хвостовую кисточку распушил да по траве высокой в сторону лошади и человека прошмыгнул.       Кляня на чем свет стоит Баню и мальчишку Серого заодно, Грошик руки растопырил, вороному дорогу преградил. Остановился конь, встряхнулся. Пританцовывает, едва слышно фыркает. Вдруг на спину что-то прыгнуло, по шее хлестнуло. Грошик заорал в голос. Мохнатое и темное мимо проскочило на холку вороного взобралось. Раздулось, засмеялось. Глаза зеленые, зрачок вертикальный. Рожки малые торчат, клыки игольчатые в пасти сверкают. Вороной на дыбы поднялся, заржал. От звука у Грошика в голове болью взорвалось, разбрызгалось. У коня в гриве серебристые всполохи зародились, а как зубы оскалил, Грошик обомлел — зубы острые, а верхние так и вовсе словно у хищника какого. Мохнатое существо заухало по-совиному, ручки тонкие выпростало, кулаками потрясает. Конь копытами бьет.       — Уймитесь! — раздалось насмешливое.       Грошик на землю бухнулся, на коленях заерзал, обернулся.       Сидит на камне Серый, встряхивается. Рядом с ним калика — старик странный. Коса седая, плащ мокрый.       — Вас куда-то можно отпустить? — новый голос раздался, Грошик на спину опрокинулся, руками бы закрылся, да отнялись руки от страха.       Вода в озере расступилась, вышел доспешник серебряный, копьем в берег ударил — вздрогнула земля сырая.       — Можно, не сомневайся, — Серый отвечает, смеется. — Твое сокровище так вообще тихо-мирно почивает, скорее всего. Там за ним присмотрят. Если что, не надо так уж взглядом меня что стрелой пронзать.       Вороной успокоился, человека на земле обошел, к калике под локоть нос сунул. Мохнатое шерсть пригладило, на траву скатилось. Смотрит Грошик, сглатывает тяжко — бес мелкий перед ним, хвост с кисточкой, нос пятачком.       — Что случилось? — доспешник сурово спрашивает.       — А… — Грошик заблеял.       — Ну, гордись, мальчик, — Серый перебил. — Смог ты духов призвать, да не последних. Вот тебе Ярый, Страж Серебряный, табуном речным ведает, в берегах реку держит. Вот тебе Виз, Болотник, хозяин топей. Там Бесенок, ну да с ним все ясно.       Мохнатое существо невнятно курлыкнуло и пятачок лапкой потерло. Вороной оскалился, что ухмыльнулся, клыки показал.       — А… — Грошик в коня ткнул.       — А, это Мрак, — Серый снова засмеялся белозубо, мокрыми рукавами потряс, сапоги нахлебавшиеся скинул. — Скучно ему иногда, вот и развлекаю, как могу. Белая кобыла — к слову сказать — келпи. За нее золота не дают, ее не удержишь. А в озере она вас раньше меня бы утопила.       Вор неудавшийся глаза потер кулаком, с земли попытался подняться, сбежать, может, да не слушаются ноги. Болотник седой вдруг руку Серому подал, на колено усадил, по голове ладонью провел. Затянуло фигуру мальчишескую туманом. На месте него мужчина возник. Худой, темноволосый… тот самый, что на вороном в город въезжал.       — Так ты затем с конем пошел? — Грошик прокаркал. — Чтоб утопить? Ты дух?       — Я-то? — продолжает смеяться мужчина. — Дух. Только топить мне вас резона нету. Муж ворчать будет, что и без того в воде утопленников, куда девать.       Воин среброволосый криво хмыкнул, когда мальчишка на него глянул. Болотник и вовсе бровь вздернул. Грошик кое-как в руки себя взял, в кулаке штанину сжал худую. Вроде не злобные духи, гости внезапные. Не рычат, когти не выставляют. Может, и отпустят… Мрак заржал ехидно. Грошика лицом в землю вжало от звука леденящего. Бесенок вторит, ухает.       — Ладно, вы тут без меня разберетесь, — Страж вдруг бросил пренебрежительно и туманом водным изошел.       Болотник хмыкнул.       — Да и нам пора, — молвил, ласково «Серого» по колену погладил.       Поднялся тот, волосы ветром взметнуло, сполохами-молоньями расцветило.       — За кражу — не тронул бы я тебя, — заговорил, темнота от зрачка расползлась. — Пошутили бы, покатались. Но ты слово нарушил, приятеля под удар подставил, а сам из обычной жадности на убийство решился. Душе такой не место на этом свете.       Грошик рот открыл, не может звука вымолвить. Трава зашевелилась, ноги обвила. Чувствует, расступается сыра земля, проваливается он в нее. Корни тонкие, белесые, руки обхватили, вывернуться не дают. Закричал Грошик, задергался.       — Пощадите!       «Серый» лишь головой качнул. Земля разошлась, туманом черным всклокочилась. Пропал Грошик, вместо него лишь холмик малый остался. Мрак подошел, копытом пристукнул, дерн-траву потревожил. К утру Баня остынет, пойдет приятеля искать, ан ни в табор тот не приходил, ни домой не возвращался. Постояльцев странных ни Тишка, ни его отец и не упомнили. Были? Не были?       И Баня никому не расскажет, как пытались они коня украсть... а вышла… ерундовина страшная.