Сломанные люди

Утро вторгается в душную комнату мрачной серостью и унылым дождем, барабанящим по подоконнику, звонкий будильник сообщает, что пора бы вставать, но Игорь быстро выключает его, переворачивается на бок, подперев голову рукой, и задерживает взгляд на все еще спящем Артеме. Во сне Дзюба умиляет: не издает громких звуков, не снует туда-сюда без причины, постоянно отрывая Игоря от дел и сминая его в медвежьих объятиях, а лишь мирно сопит, чуть приоткрыв рот, ворочаясь неуклюже и только найдя Акинфеева, прижимается ближе и успокаивается. Игорю хорошо. Просто хорошо находиться рядом, наблюдая за тем, как мирно спит Артем под боком. Хорошо жить с ним под одной крышей и иметь возможность, наконец-то, полностью ощущать его своим. Акинфеев ни разу не пожалел, что из-за их отношений он лишился хорошей должности в большой компании, и Артема следом за ним заодно уволили тут же по надуманным основаниям. Оспаривать увольнение и восстанавливаться на работе они не стали, прекрасно понимая, что трудиться в коллективе, где все всё про них знают и искренне презирают такую связь, практически невозможно. Игорь никогда не жалел о том, что им пришлось покинуть родной городок и перебраться на новое место, совместными усилиями приобретя крышу над головой, и начать жизнь заново. Акинфеев жалеет лишь о том, что семьи не приняли и не поняли их, проклиная и заявляя в один голос, что у них больше нет детей. В чем родители и Игоря, и Артема были между собой солидарны, так это в ненависти и к своему сыну, и к его избраннику. Въелись в голове и никак не покидают слова матери: «Если бы у вас была связь, я бы поняла. Я бы приняла его!» Игорь переворачивается на спину, прикрывая глаза и ругая себя за то, что снова задается вопросом, обидным и разрушающим: почему же они не родственные души? Почему же у них нет связи? Когда в голове вьется крамольное: «Может, Артем не мой человек?», Игорь резко привстает на кровати, злясь на себя самого. Бросает взгляд на все еще спящего Дзюбу, тут же успокаиваясь от наплыва нежности и теплоты: он любит Артема вопреки всему, и даже невзирая на то, что они не связаны судьбой. Боже, да тогда их отношения еще более ценны и необыкновенны. Они не завязаны на искусственном сближении за счет какого-то проявления родства душ, а просто сотканы из их собственных чувств, настоящих и искренних. Будильник издает повторный призыв, который игнорировать уже нельзя, так что Игорь выключает его, но Артема будит толчком в бок и привычным: — Просыпайся, Тема, — слышится недовольное сонное мычание, так что Игорь добавляет, — пора на работу. Теперь вся его работа — менеджер по продажам или просто и ясно: продавец-консультант в одном из магазинов электроники. Сменный график, практически двенадцатичасовой рабочий день и маленькая зарплата пришли на смену руководящей должности, свободному режиму работы и хорошему заработку. Но Игорь ни о чем не жалеет. У Артема работа еще веселее — личный водитель. Зато зарплата солидная, и это, пожалуй, единственный плюс. Вызвать начальник может в любое время, несмотря на четко оговоренный при трудоустройстве график, характер у него скверный и самочувствие оставляет желать лучшего, так что Дзюба каждый раз неосознанно поглядывает на шефа, беспокоясь, жив ли он там вообще на своем заднем сидении. На выходе из ванной Игорь встречает новенького, знакомится с Головиным, перекидывается с ним парой фраз, говоря о том, что Саше не мешало бы заполнить кое-какие бумаги, касающиеся бытовых вопросов (все-таки Игорь главный по дому). Потом поспешно принимает душ и завтракает в одиночестве, переговариваясь с Зобниным, который откровенно скучает в коридоре, ожидая под дверью, когда Марио освободит ему душ. Когда Артем все-таки разлепляет глаза, Игорь уже, приведя себя в порядок, застегивает рубашку, стоя к нему спиной и явно спеша на выход. — Любишь же ты вставать раньше положенного, — недовольно бурчит Дзюба, приподнимаясь на постели и лениво потирая глаза, — до выхода время еще есть же. — Зато и очередь в ванную присутствует, — парирует Акинфеев, справившись с пуговицами на рубашке и накинув пиджак, — опять опоздаешь. Артем все же поднимается с кровати, внимая словам Игоря, потому что опозданий его начальник совершенно не терпит, но все же подходит к мужчине и обхватывает его со спины, прижимая к себе и утыкаясь в шею поцелуем. Игорь несколько секунд стоит неподвижно, прикрыв глаза и наслаждаясь теплом любимого человека, положив свои руки поверх рук Артема, но потом все же высвобождается из объятий и, захватив сумку, кидает уже на выходе: — Я там тебе на столе в кухне бутерброды и кофе оставил, — ловит теплую улыбку Дзюбы и добавляет, — поспеши, пока кто-нибудь не добрался до них раньше тебя. В коридоре Дзюба здоровается с Марио и Ромой, спешащими, скорее всего, открывать кафе, и идет в сторону ванной, откуда как раз выходит сонный Чалов, зевая, пожимающий его руку. — Пары в субботу? — иронично кидает Дзюба вслед Феде, который медленно идет на кухню с целью проснуться с помощью кофе. — Чалов, все нормальные люди прогуливают субботу, тем более первую пару. Это же издевательство над студентами. Отличник ты наш, — кидает он, пропадая из поля зрения в ванной, а Чалов в это время жадно поглощает чужие бутерброды, запивая их еще не остывшим кофе под укоризненный смешок Черчесова, показавшегося на кухне. Постепенно все разбредаются по своим делам, и дом замолкает. В своей комнате покоится Смолов, явно перебравший вчера, укутываясь во сне в одеяла, то и дело просыпаясь от холода и, наконец, накидывая сверху еще один плед: сонливость берет свое, и так как ему-то уж точно идти никуда не надо, позволяет себе снова погрузиться в сон, да и вылезать из теплого кокона он явно сил в себе не находит. В своей комнате сидит и Головин, привыкший к раннему подъему, решивший, наконец, устроить себе настоящий выходной с просмотром телевизора до заката и вредной едой, вчера купленной по дороге в магазине. У него есть два дня спокойной жизни — суббота и воскресенье — а в понедельник предстоит явиться в полицию и начать круговорот регистраций и отчетов о том, как он безупречно ведет себя на свободе и как он эту свободу заслуживает. Далер полностью погружается в работу, совершенно забыв о необходимости приема пищи, решает доделать все необходимое во что бы то ни стало, находясь в предвкушении сегодняшней ночи, уже полностью счастливый и довольный тем, что его кошмары закончились. Кто-то из врачей же вроде говорил ему, что это временное явление? Вот время и истекло, начался отсчет новой жизни, о которой Кузяев уже и не смел мечтать. Дом сонный и тихий, если не считать нарушающих спокойствие сборов Саламыча, который возится в своей комнате, пытаясь вспомнить, что он забыл, то и дело раскрывает уже полностью собранный чемодан и старается уместить в него новый предмет. День только начался, но ему до вечера предстоит полностью привести комнату в порядок, так что он весь в работе, между делом с грустью думает о том, что не очень-то и хочет уезжать, но обстоятельства обязывают.

***

Марио и Рома открыли кафе около двух месяцев назад, собирая долгое время каждую копейку на совместный счет в банке, а потом, не выдержав, все-таки взяли недостающую сумму в кредит, и оформив не без труда все необходимые документы, приступили к подготовке помещения. Во-первых, трудно было найти подходящее место: с хорошей проходимостью и не очень кусающейся стоимостью. В итоге им повезло, и как раз когда они практически отчаялись и решились арендовать не самое выгодное помещение, недалеко от их дома на первом этаже одного из зданий напротив довольно солидного бизнес-центра появилась табличка «Аренда». Цена, конечно, была выше той, на которую парни рассчитывали, но подкупила близость к дому и выгодное расположение, так что они решили не тянуть время, рискуя упустить предложение, и заключили договор с владельцем. Следующей трудностью, как в финансовом плане, так и отнявшей много времени и сил, стало оформление необходимых документов, закупка нужного оборудования, выбор мебели и ремонт. И вот, спустя довольно долгое время планирования и претворения плана в жизнь, их маленькая кофейня, наконец, была открыта и через два месяца принесла хоть и маленький, но все же доход, львиную долю от которого парни, естественно, должны были отдать в счет выплаты кредита, так что остаток мог пойти лишь им на пропитание, так что не имея возможности нанять персонал, они решили работать самостоятельно. Рома взялся варить кофе, изучив до этого немало способов, а Марио решил заняться десертами, так как довольно неплохо готовил сладкие блюда. Они были первыми из обновленного состава дома, так что нашли друг друга сразу, поселившись в соседних комнатах и выделяясь среди остальных жильцов-алкоголиков и дебоширов, не считая Черчесова, который принял ребят очень тепло, помог освоиться и часто защищал от нападок подвыпивших соседей, склонных вести себя крайне несдержанно. Они оба были одиноки, никому не нужны, задыхались в своем мирке понурой серости и тянулись друг к другу неосознанно, ценя возможность просто поговорить и найти понимание. Марио было нужно не только понимание, но и поддержка — это Зобнин понял довольно быстро, когда в один из вечеров, заглянув в комнату к приятелю, нашел его распластавшегося на кровати и жадно хватающего воздух, омертвевшими пальцами царапающего шею в приступе удушья, невидящим взглядом смотрящего перед собой, заходящегося в кашле. Рома испугался тогда не на шутку, не в силах что-то предпринять самостоятельно, побежал на помощь к Черчесову, но того дома не оказалось, тогда он дрожащими руками набрал «скорую», а в то время, пока она добиралась, спешно искал по комнате ингалятор, логично предположив, что у Марио приступ астмы. Зобнин тогда не сразу понял, что метания парня прекратились, и вместо страшного кашля за спиной слышится глубокое дыхание, а сам Марио начинает приходить в себя и привстает на кровати. Зобнин тогда подбежал к нему тут же, обеспокоенно вглядываясь в лицо, ничего пока не спрашивая, видя, что Фернандес окончательно не отошел от пережитого. Врачам Марио сказал что-то наедине, и они покинули дом через минут пять, оформив все необходимые бумаги. В тот вечер на кухне у них произошел первый, по-настоящему личный и доверительный разговор, в процессе которого где-то в глубине души каждого из них проросло небольшое зернышко будущей дружбы. — Это не астма, — начал первым Марио, медленно размешивая сахар в стакане с чаем, потупив взгляд, — и вообще обследования показали, что ни с каким заболеванием это не связано в принципе. Зобнин не стал задавать вопросов и выуживать у Марио большую информацию, а терпеливо ждал, пока он сам продолжит говорить, не давил, прекрасно понимая, что это для парня слишком личное, болезненное и разрушающее. Но Марио молчал, смотря исподлобья, и Рома понял, что он сомневается: стоит ли делиться такими деталями своей жизни с ним, Фернандес словно ждал вопроса, и Рома все же решился проявить интерес, показав, что тема ему небезразлична: — А что же тогда? Фернандес на это лишь улыбнулся как-то вымученно, опустив взгляд в кружку, отставил ее подальше от себя, а потом повернулся к стене спиной и прислонился к ней головой. — А что в нашем мире может приносить боль и не объясняться болезнью? Вопрос повис без ответа: очевидное не стал озвучивать никто, и после выдержанной паузы Рома решил немного сменить тему, желая больше узнать Марио и чувствуя, что тот давно уже хотел бы выговориться, потому что отвечал искренне, словно выплескивая из себя разрушающее и ядовитое, отравляющее жизнь ежедневно. — Как ты сюда попал? — довольно размытый вопрос, но Марио понял его правильно, не меняя положения, лишь только потерев нос в раздумье, начал рассказ, взяв чашку с остывшим чаем в обе руки. Оказалось, Марио родом из солнечной Бразилии, где получил довольно хорошее образование, в совершенстве освоил русский язык и начал неплохую карьеру, а потом внезапно застопорился в своем профессиональном пути. Все навалилось как-то сразу на молодого парня: и кризис карьеры, и разрыв с девушкой. А вскоре у Марио случился первый серьезный приступ, такой сильный, что, казалось, он просто задохнется на месте, и охваченные паникой врачи, семья ничем не могли ему помочь: препараты не действовали и никакие манипуляции не приносили плодов. Он как сейчас помнит, что произошло это в день его рождения, уже вечером, когда в доме собралась семья, и родственники поздравляли его с праздником. В тот день Марио исполнился двадцать один год. До этого такое у него случалось еще в школьные годы, но напоминало скорее сильные приступы кашля, сопровождавшиеся затрудненным дыханием. Проходили такие приступы быстро, Марио по этому поводу не очень переживал, а вот родители, сразу забившие тревогу, водили сына по врачам, но те раз за разом лишь разводили руками, внимательно изучая толстую стопку идеальных результатов анализов. Как раз в этот момент профессионального застоя, участившихся приступов и разрыва отношений у Марио наметились перемены: начальство предложило ему длительную командировку в один из филиалов компании, находящийся в России, обещая, что данное путешествие пойдет ему на пользу: и опыта поднаберется, и перспективы появятся. Марио согласился. Россия встретила его обжигающим холодом и непривычной для иностранцев суровостью нравов и просто не тем открытым дружелюбием, к которому Фернандес привык. Осваиваться оказалось крайне сложно, и когда он почти справился, стараясь совместить работу с периодическими сильными приступами, которые то учащались, беспокоя его чуть ли не каждую ночь, днем проявляясь порывами кашля, то прекращались и вовсе на какое-то время, компания потерпела банкротство, и Марио остался без работы, правда, с солидной суммой накоплений. Как-то не принято что ли было у начальства сообщать большинству работников, что скоро наступит их черный день, и они решили огорошить сразу: так, мол, и так — расход. Марио нужно было закончить с делами, прежде чем вернуться на родину, так что на какое-то время он вынужден был задержаться в России и с удовольствием поддержал инициативу семьи прилететь к нему и вместе изучить местные традиции и культуру. Марио как раз спешно собирался, бегая по дому и попутно улавливая звук работающего телевизора, боясь опоздать к посадке самолета, воодушевленный скорой встречей с родными, когда по новостям передали срочное сообщение о том, что самолет с до боли знакомыми данными потерпел крушение на полпути до Москвы. На этом моменте рассказа Марио вздрогнул всем телом и выронил кружку из рук, и по кухне разлетелся громкий стук разбившегося стекла. Зобнин молча сидел на своем месте, съежившись от услышанного и просто не зная, что сказать. Видел, как по щекам трясущегося бразильца градом текли слезы, как он поспешно вытирал их ладонью, скрытой под тканью длинного рукава, как сильнее Марио вжимался в стену и некоторое время ничего не говорил, пытаясь прийти в себя. Зобнин пожалел тогда сильно, что вскрыл глубокую рану, которая никогда уже не затянется, и никогда он этому поспособствовать не сможет. Время не лечит. Оно только чуть притупляет в памяти, отталкивает на второй план то горе, которое, стоит вспомнить о нем, захлестывает с новой силой, прорывая все внутри адской болью. Так что жить не хочется от безысходности, когда перед глазами всплывают образы самых близких, живых и счастливых, улыбающихся искренне и в одночасье погибших, оставивших его совсем одного. Марио тогда было двадцать два года, сейчас ему двадцать восемь. За эти шесть лет он прошел все круги ада, узнав значение слов «одиночество», «пустота», «безысходность» и «отчаяние» на собственной шкуре. Он так и остался в России. Не смог вернуться домой один. Шести лет хватило на то, чтобы снова научиться улыбаться и чему-то радоваться, найти друга в лице Ромы и впервые поделиться с ним всем, что так долго он мог рассказать лишь священнику. Если бы у Марио спросили, что помогло ему выжить тогда и не шагнуть с крыши какого-нибудь небоскреба, он бы без сомнения ответил — вера. Марио — солнышко: он таким был и сумел остаться, слушая добрые наставления о том, что уныние — грех, что у каждого человека свой крест, каждому отведено свое время. Он должен двигаться дальше, говорили ему, и не мучить близких (которые совершенно точно следят за ним и его жизнью) отчаянием и обреченностью. Марио упал в самую бездну, и его уже практически с головой засыпали грязной землей, но он все-таки выкарабкался наверх и вновь осветил чью-то жизнь (жизнь Зобнина) лучезарной улыбкой. Они тогда долго сидели в молчании, за окном окончательно стемнело, когда Марио, кажется, немного придя в себя и слабо улыбнувшись, спросил тихо: — А ты? Зобнин молчал, потупив взгляд, не зная, как ответить, потому что ему вдруг стыдно стало рассказывать о том, что он сам несколько лет назад покинул дом, громко хлопнув дверью. Желал доказать скорее самому себе свою взрослость и независимость, оставив семью и не навещая родителей с того времени, отделываясь односложными смс и редкими разговорами по телефону. Не знал, как признаться Марио в том, что все это время жил с гордо поднятой головой, кичась тем, какой он взрослый и самостоятельный, между тем не гнушаясь финансовой помощи матери, которая втайне от отца раз в месяца два высылала ему небольшую сумму денег. Ему стыдно было сказать о том, что даже это жилье он купил не сам, а мама уговорила отца помочь, чтобы сын не оставался без крыши над головой. Раньше Зобнин считал это взрослением, но в тот вечер впервые назвал гордыней. А наутро почему-то не смог удержаться и после недолгих метаний позвонил-таки домой и извинился, чуть не плача от нахлынувших чувств, услышав теплоту в ответ от матери и суровое прощение от отца, благодаря все на свете за то, что его родители живы и здоровы. Вскоре он окончательно помирился с семьей и стал наведываться в гости, уже более мягко отвечая на попытки родителей зазвать его обратно насовсем и окружить излишней опекой, и вскоре семья отступила, признав, наконец, что их сын имеет право строить свою жизнь самостоятельно. Зародившаяся в тот вечер дружба росла и крепла, подпитываясь совместным времяпрепровождением и откровенными разговорами по вечерам, а потом окончательно созрела во что-то настоящее и искреннее, склеенная намертво совместными планами и общим делом. Постепенно жизнь начала налаживаться: в доме происходили изменения, и на смену предыдущим жильцам, доставляющим немало проблем, стали появляться новые, со своими странностями, но хотя бы не склонные к постоянным пьянкам и разрушению всего сущего. С появлением Игоря и Артема преобразился и сам дом: деятельный Акинфеев во всеуслышание заявил, что в таком бомжатнике жить не собирается, практически силой собрал со всех средства на ремонт, получив весомое одобрение со стороны Черчесова. Зобнин мог бы сказать, что с Марио все в порядке, если бы тот время от времени не мучился в агонии, страшно заламывая руки и пытаясь ухватить в легкие кислород, и Рома в такие моменты крутился вокруг, мучаясь от собственного бессилия, не в силах смотреть на страдания друга. Слышится звук колокольчика на двери, оповещающий о посетителях, так что Зобнин улыбается приветливо и говорит привычное: — Добро пожаловать, — кидая взгляд на вошедшую пару. — Здравствуйте, — отвечает посетитель, очаровательно улыбнувшись, а потом обращается к своей девушке, помогая ей снять пальто, — останемся здесь или возьмем с собой? — Давай погреемся, на улице холодно, — отвечает его спутница и выбирает один из немногочисленных столиков у окна, сразу изучая меню, в то время как парень присаживается рядом и тоже опускает взгляд на список напитков. Зобнин продолжает заниматься своими делами, когда в полупустом кафе до него доносится: — Выбрала, дорогая? На что девушка снова улыбается мило, указывая на нужное в меню, и парень встает со своего места и подходит к барной стойке, чтобы сделать заказ. — Эспрессо с корицей, капучино и яблочный штрудель. — Присаживайтесь, я принесу ваш заказ, как только он будет готов, — отвечает приветливо Рома, и парень вновь отходит к своему столику, пока Зобнин заглядывает в небольшую кухню и сообщает Марио про штрудель, тот отвечает, что скоро все будет, и Рома приступает к приготовлению кофе. Через некоторое время напитки ждут на подносе, и как раз выходит Марио с тарелочкой в руках, на которой красуется горячее и ароматное лакомство. Со стороны столика слышится кокетливое: — Денис, поцелуй меня, — и Зобнин наблюдает за тем, как Денис касается губ девушки, вовлекая ту в нежный поцелуй, прежде чем шум упавшей и разбившейся тарелки заставляет его обернуться: Марио, покрасневший до кончиков ушей, схватившись за край стойки, сжав вторую руку в кулак, жадно хватает ртом воздух, задыхаясь. Рома в панике подлетает к нему, чертыхаясь про себя и надеясь, что на этот раз Марио долго страдать не будет, но он тут же возобновляет дыхание, а над ними слышится обеспокоенное: — Все в порядке? — Денис озадаченно смотрит на отходящего от агонии Марио, готовый оказать нужную помощь, но тот отмахивается только, скромно прося прощения за испорченный десерт и обещая, что новый будет готов через пару минут. Черышев возвращается за столик, успокаивая перепуганную девушку, а Рома приносит им кофе, и на время в кафе снова устанавливается спокойствие. Когда двое посетителей выходят из кафе, в помещении остаются только эта парочка и сами владельцы, и Зобнин бескрайне рад этому, потому что сейчас от волнения за Марио руки трясутся так, что работать он не в состоянии. Хочется пойти и помочь другу, но Зобнин прекрасно знает, что Фернандес не любит, когда ему мешают готовить. Хорошо, что у предусмотрительного парня всегда есть заготовки, и ожидание блюда у гостей занимает минимум времени. Марио довольно быстро появляется с новым десертом и решает отнести его сам, еще раз извинившись за инцидент, и уже почти возвращается обратно, как вдруг вновь чувствует, что доступ к кислороду словно что-то перекрывает, он силится сделать вдох, и это заставляет гостей вновь прервать поцелуй, который на этот раз инициировала девушка. Марио отпускает, и он как ни в чем не бывало продолжает движение, нервно потирая горло ладонью, вновь красный как рак, и Зобнин отчетливо читает в его глазах привычные в такие моменты страх и растерянность. Марио проходит на кухню, и Рома идет за ним, боясь до дрожи, что приступ возобновится. Пока новых посетителей нет, решает остаться с ним и понаблюдать за другом, не взирая на его неуверенные заверения, что все в порядке. Третий приступ накрывает Марио новой волной, и тот мечется как загнанный зверь, плача от боли и отчаяния, чувствуя, как легкие сдавливает со всех сторон чудовищная сила. Зобнин вылетает из кухни, лихорадочно думая, как помочь, потому что всякий раз просто не может наблюдать, как Марио страдает. Натыкается на вновь целующуюся парочку, снова прерывая своим появлением их поцелуй, плюет на это и вбегает обратно на кухню, где Марио уже приходит в себя и глубоко дышит. Зобнин чувствует что-то неладное, внимательно наблюдая за гостями, изучая девушку с ног до головы и ни на минуту не выпуская ее из поля зрения: он и в первый раз обратил внимание на то, что приступ Марио и их поцелуй начались и закончились одновременно, но не придал этому значения. Во второй раз это было еще очевиднее, потому что и Марио, и девушка находились в поле его зрения, и не заметить этого он не мог: секунда в секунду: они отлипают друг от друга — Марио становится лучше. Но и тогда Зобнин думает, что это ерунда какая-то, но третий раз просто не оставляет сомнений. Рома бы никогда не догадался, если бы в поисках ответа на вопрос, почему Марио так плохо, пролистав тонны литературы, не наткнулся однажды в одной из книг на описание такого вида редкой связи между родственными душами. Тогда он подумал, что это полный бред, даже Марио рассказывать не стал, прекрасно зная, что большинство описанных видов родства — обычные выдумки авторов. Но три раза это произошло прямо у него на глазах, и теперь не поверить было просто невозможно. Зобнин абсолютно уверяется в том, что нашел родственную душу Марио. Девушка в это время что-то обеспокоенно нарочито тихо шепчет Денису, и тот тут же встает со своего места и подходит к Роме с целью расплатиться, тот растерянно пробивает чек, и Черышев уже спешит помочь девушке накинуть пальто, но та как по заказу выдает: — Подожди меня у машины, я забегу в дамскую комнату, — и парень первым покидает кафе. Зобнин понимает, что надо спешить, иначе он упустит ее, а заодно и возможность помочь Марио, так что он подзывает Фернандеса к себе и приказывает тому оставаться на месте, а сам выходит из-за барной стойки и стоит посреди кофейни, нервничая в ожидании. Вскоре девушка выходит из туалета, Рома, внимательно посмотрев на Марио, тут же подлетает к ней и, произнеся: «Спасибо, что заглянули», обхватывает ее лицо руками и целует в губы как можно глубже и интимнее, желая проверить реакцию Марио наверняка, прислушиваясь к каждому звуку за спиной, невзирая на шок девушки и ее попытки высвободиться. Марио лишь ошарашенно хлопает глазами, стоит как вкопанный, и Рома прерывает поцелуй и получает звонкую пощечину, после чего девушка поспешно накидывает пальто и вылетает на улицу. — Что это было? — начинает Марио, но Зобнин жестом показывает ему замолчать, а сам внимательно следит в панорамные окна за тем, как девушка подходит к припаркованной у входа машине, как Черышев обеспокоенно что-то спрашивает у нее, а она в ответ кокетливо улыбается. Денис открывает дверцу машины, и прежде чем спутница садится в нее, улыбается лучезарно на какую-то ее фразу и мягко целует, мимолетно, но этого хватает, чтобы Марио зашелся в очередном кашле. Этого хватает, чтобы Зобнин все понял. Не девушка его родственная душа, а парень. Рома пулей вылетает из кафе, но когда он подбегает к дороге, машина трогается с места и уносится в неизвестном направлении, и Рома в отчаянии понимает, что даже номер не запомнил. Возвращается в кафе и ничего не отвечает Марио, который допытывается оставшийся день, что же все-таки случилось. Рома пока не может сказать, что нашел панацею для Марио и тут же ее потерял. Домой они возвращаются вечером и находят всех жильцов на кухне: кажется, ждут только их. — Отлично, — начинает Саламыч, который сидит в окружении всех, и, видно, он и является инициатором собрания. — Ребята, я уезжаю к детям: нужно помочь с внуками и вообще у них много проблем, которые нужно решить. Но чтобы комната не пустовала, решил сдать ее на время. Вы уж не разгромите дом без меня. Черчесов переводит взгляд на Игоря и с улыбкой добавляет: — Впрочем, за вами есть кому присмотреть. Раздается звонок в дверь, и Саламыч, отметив, мол, вовремя, спешит открывать. Через пару минут возвращается на кухню, а за ним проходят два близнеца. Саламыч, указывая на них, говорит остальным: — Знакомьтесь. Ваши новые соседи. Братья с любопытством осматривают всех присутствующих, ловя на себе такие же заинтересованные взгляды, а потом представляются по очереди: — Алексей Миранчук. — Антон Миранчук. Под взаимные приветствия и знакомства, буркнув свое имя и спешно пожав протянутые руки, Кузяев капитулирует к себе, а за ним в свою комнату со скучающим видом возвращается и Смолов, проходя мимо братьев, бросает лениво: — Тоже мне новость, как будто меня это должно волновать. Миранчуки смотрят ему вслед, а когда Федя окончательно пропадает из виду, тишина прерывается вновь, и все продолжают знакомство.