Сломанные люди

На часах одиннадцать вечера, когда Кузяев полностью прекращает с делами и решает, наконец, отдохнуть, выспавшись по-настоящему. Умывается, поспешно ужинает чем-то из собственных запасов в общем холодильнике, а потом укутывается в мягкое одеяло, перевернувшись на бок, и блаженно прикрывает глаза. В груди все еще плещется теплая радость и эйфория от внезапного выздоровления, так что он с нежностью вспоминает недавний сон, приснившийся ему в машине: теплоту летнего моря и бескрайнюю свободу от всего. Дрема накатывает быстро — сказывается тяжелый рабочий день за компьютером, и вскоре Далер окончательно засыпает. В комнате напротив Дзюба недовольно бурчит Игорю на ухо, что завтра вообще-то выходной у них обоих, первый за долгое время, и можно провести его вместе, сходить куда-нибудь на свидание и просто побыть вдвоем. Но Игорь такого мнения не придерживается: у Акинфеева перед глазами картинка страшно обшарпанной комнаты Головина, куда он заглянул случайно утром, разговаривая с Сашей у входа, а еще у Игоря врожденная тяга всем помогать, даже если о помощи не просили. Артем вздыхает обреченно, откидываясь на спину, понимает, что спорить бесполезно, да и сам в глубине души сделать доброе дело хочет, правда, между помощью малознакомому парнишке и свиданием с Игорем он бы, естественно, выбрал Игоря, но успокаивает себя тем, что день они все-таки проведут вместе. Акинфеев улыбается в темноте, вплотную пододвигаясь к Дзюбе, и обнимает его крепко, кладя голову на грудь своего мужчины, постепенно засыпает, чувствуя в полудреме, как Артем нежно зарывается пальцами в его короткие волосы. Марио в своей комнате тяжело дышит, отходя от очередного приступа удушья, а Зобнин сидит рядом и держит его за руку, сжимая челюсти в злости на Дениса. Теперь Рома знает источник страданий Фернандеса, и свою агрессию направляет мысленно по нужному адресу, прекрасно понимая, чем там только что Черышев со своей девушкой занимался. Молит всех богов, чтобы она его скорее бросила, или он ее, потому что их явно бурные отношения убивают Марио каждый день по несколько раз за сутки. Рома мечтает, чтобы Черышева изолировали от общества, лишь бы он только никого не касался, причиняя тем самым страдания, хоть и не зная об этом. Смолов снова сидит на кухне с полупустой бутылкой в руке, потому что за этот вечер он успел замерзнуть до такой степени, что пару раз сводило конечности. Сидит чуть ли не во всех своих теплых вещах, хотя в доме довольно душно, и, наконец, не выдержав удивленных взглядов то одного близнеца, то другого, снующих туда-сюда из комнаты в кухню, по очереди таская из холодильника припасенные вкусности, с недовольным цоканьем уходит к себе. В спину доносится ехидное: — Не замерзла, принцесса? И Смолову хочется ответить что-то в его духе едкое и ядовитое, но очередная волна промозглого холода лопает все идеи в голове, и он просто громко хлопает дверью, различив напоследок недовольный голос второго брата: — Антон, не надо. Чалов не спит, сидя за небольшим письменным столом при свете настольной лампы, и аккуратно выводит в тетради нужные конспекты, то и дело считывая необходимую информацию с экрана ноутбука. Глаза красные от усталости и сонливости, он то и дело моргает, пытаясь прогнать нездоровую муть, но не спешит прерывать работу. Несмотря на то, что завтра выходной день, прекрасно понимает: задали столько, что если сейчас не покончит с одним из предметов, до понедельника не управится точно. У Феди синдром отличника, и это вовсе не хорошо, потому что Чалов и рад бы прогулять пару или не сделать одно из заданий, которое, скорее всего, и проверять не будут, но он уснуть не сможет спокойно, если оставит какое-то дело невыполненным. Это мешает, и парень уже давно кроме учебы ничего больше не видит в жизни: сначала школа с постоянным укором родителей за редкую «четверку», а теперь университет вдали от дома, съемная комнатушка и самостоятельность, которая на Чалова не влияет сильно: он и вдали от контроля остается пай-мальчиком, контролируя уже себя сам. Время от времени в глаза бросается надпись на запястье — корявыми буквами навсегда запечатлено «Константин», как тату, которое он, правда, сам ни за какие коврижки себе не набил бы. Но это появилось само собой однажды утром, проявившись быстро и четко, неровным почерком и корявыми буквами. Чалов любит красивые шрифты, аккуратные записи, чтобы вообще все идеально было, но это слово как издевка над ним, въевшаяся в жизнь без разрешения, привнесшая с собой не только коряво написанное имя, но и его обладателя. Такого же неправильного, неаккуратного, отрицательного с ног до головы, словно вместившего в себе все, что Чалову чуждо было: агрессивный, наглый драчун с синдромом, скорее всего, вечного двоечника, больше всего на свете не терпящий как раз таких отличников и пай-мальчиков, как Федя Чалов. Федя ненавидит возвращаться поздно вечером домой, потому что практически каждый раз в темноте слабо освещенного двора различает знакомый силуэт и знает, что дальше его ожидают злые издевки в спину или, в худшем случае, драка. Федя хоть и пай-мальчик, но в обиду себя не дает и кулаками в случае чего тоже махать умеет. Чалов нервно натягивает рукав, прикрывая тканью раздражающую надпись, стараясь вернуться мыслями в учебу и внушая себе, что вообще-то есть дело важнее, чем имя Кучаева на его запястье. О том, что Костя — его родственная душа, Федя предпочитает не думать, убеждая себя активно, что судьба тоже часто ошибается, и, в конце концов, кто сказал, что связанные люди должны быть вместе? Федя ухмыляется, про себя думая, что если они и способны сделать что-то синхронно, так это одновременно выстрелить друг другу в голову. Головин и не думает ложиться спать, приклеившись к старенькому телевизору и с увлечением смотря какой-то триллер, то и дело ныряя рукой в пачку за новыми чипсами. Это был бы идеальный вечер за долгое-долгое время, но свежая рана на руке кровоточит постоянно, и уже практически весь запас ваты израсходован, валяется невдалеке кровавым месивом, так что Головин перевязывает снова чистым бинтом, и тут же на белой ткани вновь проявляется алое пятно, разрастаясь со скоростью звука. Саша чертыхается про себя и уже в который раз обыскивает комнату на предмет ткани, заменившей бы ему бинт и вату, и найдя глубоко в шкафу что-то подходящее, садится снова на пол перед экраном и на время забывается, утопая в красочном сюжете кино. Дом полностью затихает, когда посреди ночи раздается привычное и отчаянное, прорывающее нутро и вытаскивающее жилы наружу, потому что человеческая боль мало кого может оставить равнодушным. Далер мечется на кровати в истерике, не понимая, что ему удалось-таки выбраться из замкнутого ада тысячи нереальных кошмаров: он все еще продолжает пытаться скрыться от чего-то, и слезы непроизвольно бегут по щекам, дыхание рвется с каждой секундой, и невероятная духота облепляет его вязкой мерзостью. Еще пара криков неудержимо слетает с губ, не давая опомниться, и он не слышит, как кто-то громко барабанит в дверь кулаком, крича что-то обеспокоенно из коридора. Страх съедает его изнутри, прогрызая органы и въедаясь в душу клыками острыми, отчего просто хочется не проснуться, потому что переносить такое снова и снова невыносимо. Требуется минуты три, чтобы Кузяев немного притих, мелко дрожа, продолжая лежать на кровати, обливаясь холодным потом и жадно хватая ртом затхлый воздух. По вискам барабанит стук в дверь, и Далеру чудовищных усилий стоит подняться на ватных ногах с постели и, накинув куртку прямо поверх пижамы, просунув ноги в наспех найденные кроссовки, прихватив телефон, ринуться вон из комнаты. Чуть не сбив при этом Игоря с ног, вырваться из его хватки и просто убежать на свежий воздух, захлебываясь в собственном отчаянии, захлестнувшем его с головой, потому что… какого черта?! Дождь льет немилосердно, и Кузяев накидывает капюшон на голову, идя в неизвестном направлении, совершенно не смотря под ноги, даже не пытаясь унять дрожь и прекратить громко всхлипывать в обуявших рыданиях. Ему обидно как ребенку, потому что кто-то громко смеется над ним, подкидывая новые способы уничтожения всякой искорки жизни в его омертвевшей душе. Словно слепому на день включили свет, и когда с него сошла первая волна счастья и эйфории, когда он уже стал строить планы на жизнь, полную сочных красок и ярких моментов, кто-то с диким садистским хохотом выключил лампочку. И лучше бы Далеру вовсе свет не включали, потому что сейчас больно вдвойне, до одури, до тошноты противно и гадко: ему же недавно снилось лето. Лето! Как будто умирающему от жажды дали стакан с водой, и когда он пригубил немного, с силой выбили из рук и разбили вдребезги. Кузяев то идет пешком, виляя как пьяный, захлебываясь в слезах и рыданиях, поминутно вытирая глаза и снова взрываясь новым приступом боли. То бежит куда-то в остервенении, словно не ощущая унылой боли в недавно поврежденной ноге, чуть ли не кричит посреди пустой улицы, тут же переходя на скулеж. И вдруг падает на колени посреди тротуара, и плевать на промокшую до нитки одежду, потому что душа разорвана в лоскуты, а все остальное осталось где-то там, в мире живых людей. Далер долго сидит под дождем посреди пустой улицы, освещенной тусклым светом фонарей и фарами редких автомобилей, продрогший до костей и изувеченный окончательно. Ложится на асфальт в форме морской звезды и прикрывает глаза, чувствуя, как щедро бьет дождь по лицу, а жизнь режет по живому, и хочется в этот момент просто провалиться куда-то в небытие, черное и бесконечное, где не чувствуется страх, и где сны никогда не снятся. Его тошнит, и он подскакивает быстро, бежит к обочине, прощаясь с недавно съеденным ужином. Несколько часов он неподвижно сидит на обочине тротуара, прислонившись спиной к фонарному столбу, и лишь когда появляются первые пешеходы, колющие его презрительными взглядами, и проезжает мимо троллейбус, Далер краем сознания понимает: утро. Он мало соображает, бездумно достает телефон, всматривается в экран с минуту, и так ничего и не уловив, засовывает его обратно в карман, нащупывая случайно на дне бумажку, достает на автомате и читает: «Такси. Андрей Лунев. Пятница, суббота, воскресенье — в ночное время». Снова выуживает смартфон и думает: «5-55» — это все еще ночь или все же ранним утром считается у таксистов. Люди продолжают колоть осуждением, мол, снова алкаш развалился, и Кузяев понимает, что пора бы возвращаться домой, стыдясь смотреть соседям в глаза, чувствуя перед ними вину за свою ночную агонию: боже, ну почему чужие люди должны из-за него мучиться. Медленно вводит нужный номер, и гудков пять отделяют его от: — Алло. — Такси, — сорванным голосом сообщает Далер в трубку, протирая глаза, будто склеенные последствиями рыданий, — заказать. Нужно, — заканчивает он бессвязно и уже готов получить отказ, как по ту сторону отвечают: — Адрес? Кузяев видит в шагах десяти от себя остановку и указывает ее ориентиром, а на том конце провода отвечают, что заказ принят, и просят подождать немного. Минут через двадцать раздается звонок, и тот же знакомый голос сообщает, что машина подъехала. Кузяев кое-как поднимается и нетвердой походкой идет к уже знакомому автомобилю, по пути пытаясь хоть как-то отряхнуться, запоздало вспомниная, что вообще-то полночи пролежал и просидел на асфальте, так еще и под проливным дождем. Садится на заднее сидение, и снова видит перед собой Андрея, который уже привычным взглядом его одаривает, смотря в зеркало. Кузяеву не с первой попытки удается запереть дверь, и когда машина трогается, Лунев спрашивает: — По тому же адресу? И Далер отвечает согласием. Кузяев безучастно смотрит в окно, краем сознания понимая, что ушел на приличное расстояние от дома, и вообще раньше тут никогда не бывал, но его настолько ничего не волнует, что любые мысли просеиваются словно сквозь сито, голова тяжелая, а тело не отпускает дрожь. Руки подрагивают, когда Далер ощущает подбирающийся приступ истерики: неконтролируемый, совершенно внезапный, потому что вдруг снова обида бьет под ребро, и плакать хочется от ущербности собственной жизни. Его снова тошнит, и он еле выдавливает из себя: — Остановите. Когда Лунев, откровенно нервничая, находит место, где можно притормозить, Далер пулей вылетает из машины, и пустой желудок харкает желчью. Далер не встает с коленей, кашляя отчаянно, словно пытается выплюнуть собственные легкие, а потом просто накрывает лицо ладонями и утыкается носом в колени, сидя колобком на грязной земле, забыв обо всем на свете, слыша лишь, как по вискам долбит отчаянное: «За что? Ну за что?!» Ему хочется плакать как маленькому, встав посреди улицы, реветь во всеуслышание, картинно тереть глаза в ожидании, когда же подойдет кто-нибудь из взрослых и утешит его, решив все проблемы. Но самое отвратное и убивающее — то, что проблемы Кузяева решить невозможно, и утешить его некому. — Держи, — доносится сверху, и нехотя отцепляя ладони от лица, Далер видит протянутую ему бутылку с водой. Лунев стоит над ним, и видно, что он явно не знает, как поступить: растерян и напуган, и Кузяев вообще удивляется, что он все еще здесь, как и в прошлый раз не оставил его одного и снова оказывает помощь. Далер жадно поглощает воду, осушая почти всю бутылку, поднимается, но перед глазами все кружится, и он упал бы, но Лунев вовремя уже привычно подхватывает его под локоть и доводит до машины, помогая сесть. — Все нормально? — спрашивает, усаживаясь на водительское сидение. — Можем трогаться? Кузяев кивает слабо, не в силах выдавить из себя ни звука, и машина возобновляет движение. Перед глазами мир оживает, окрашиваясь из темно-синего в скучно-серый, но дождь успокаивается, и вскоре на небе показываются небольшие проблески голубого. Лунев часто поглядывает назад, наблюдая за пассажиром, думая про себя, что вообще-то, может, и не надо было ввязываться во все это нечто. Уже второй раз до жути странный парень в полумертвом состоянии оказывается у него на пути, ведя себя в первый раз немного неадекватно, а во второй и вовсе пугающе, так что Андрей беспокоится, все ли в порядке у незнакомца с психикой. В голове бьется ответное: «Надо было бросить человека на дороге в таком состоянии?», и Лунев успокаивается, думая, что все делает правильно. Далер бледный как смерть, сидит еле дыша на заднем сидении, и Андрей прекрасно видит, как подрагивают его губы. Машина останавливается у небольшого кафе, и Лунев первым покидает салон, обходит автомобиль и открывает Кузяеву дверь, жестом показывая выходить. Далер смотрит непонимающе, несмело выныривая на улицу, а Лунев тут же придерживает его за локоть, опасаясь, что парень просто не устоит на ногах. Кузяев молча шагает вровень, и только когда Андрей усаживает его за свободный столик, садясь напротив, непонимающе сверлит его взглядом, а желудок сводит от голода и вкусного запаха съестного. — Просто мне показалось, что если тебя сейчас же не накормить, ты упадешь в обморок, — решает объясниться Лунев, видя, что парень напротив все еще смутно соображает, на свое усмотрение заказывает еду и старается не пялиться в открытую с интересом на изможденное лицо, пугающее своей отрешенностью. Далер ест молча, вообще не включая привычные обдумывания и рефлексию, не начиная докапываться до причин и следствий. Просто сейчас мозг не соображает, и голод последние мысли выбивает, а на происходящее вокруг плевать, словно перегорел враз Кузяев, и лампочку выключили уже не извне, а где-то глубоко внутри: ту самую, которая у людей зовется живительной силой или энергией. Лунев вообще копаться в себе не очень любит, предпочитая просто делать то, что подсказывает сердце, и если человек рядом оказывается в беде, ему помочь надо, а не обдумывать, стоит ли ввязываться в чужие проблемы. Андрей даже представить себе не может, что такого могло произойти с человеком, чтобы он выглядел как восставший из ада, будто только что из него жилы вытягивали и кости ломали, потому что в глазах напротив столько боли плещется, что, кажется, еще чуть-чуть, и за края выльется. Андрей еще в первый раз понял, что Кузяев не слишком-то разговорчивый, поэтому начать расспросы не решается, да и не его это дело по сути: сейчас накормит этого изможденного паренька, отвезет домой, и больше никогда не увидит, но долг перед самим собой выполнит, потому что в данной ситуации оставлять было нельзя, неправильно. Лунев с удовлетворением замечает, как Далер оживает постепенно, и в его глазах какая-то осмысленность появляется, а машина медленно преодолевает расстояние до пункта назначения, и вскоре Андрей тормозит у знакомого входа. — Приехали. К Далеру за то время возвращается более-менее ясный рассудок, а вместе с ним и гипертрофированная способность стыдиться всего, что он делает. Сейчас, кажется, чувство ужасной неловкости, по его мнению, полностью оправдано: он доставляет столько проблем совершенно посторонним людям, что хочется исчезнуть и раствориться, лишь бы только прекратить отравлять чью-то жизнь. Смотрит на совершенно уставшего Андрея, у которого глаза слипаются, потому что за плечами долгая ночь за рулем и нервотрепка с проблемным пассажиром, а в доме соседи, которым снова ночью спать спокойно он уж точно не дал. Кузяев быстро расплачивается с Луневым и старается как можно скорее скрыться из виду, напоследок тихо и от души сказав «спасибо», заходит домой и незаметно ныряет в комнату, дабы ни с кем не дай Бог не столкнуться в коридоре. Ему невероятно стыдно и больно. А тем временем за окном позднее воскресное утро, и дом постепенно полностью пробуждается ото сна, каждый занят своими делами: Зобнин принимает душ, решившись под утро оставить Марио одного в комнате досыпать, надеясь на то, что Черышев там со своей девушкой достаточно вымотался за ночь и повторить не захочет. Смолов прямо в одеяле сидит за столом в кухне и поглощает обжигающий кофе, наблюдая за тем, как Игорь у плиты старательно готовит завтрак. Чалов проснулся рано, и с тех пор ни на минуту не отрывается от учебы, спешит все успеть и закончить с ворохом домашних заданий. Артем мирно сопит на кровати, а из комнаты Миранчуков слышится веселое щебетание, которое почему-то Смолова, сидящего прямо за стеной, раздражает. Головин идет на стук в дверь, и на пороге стоит Игорь, держа в руке несколько рулонов обоев, а за его спиной возвышается Дзюба со всем необходимым для небольшого ремонта. Саша непонимающе на них смотрит, и Акинфеев, проходя внутрь, заявляет: — Мы тут решили отдать тебе обои, оставшиеся после ремонта, но ты сам вряд ли справишься, — Дзюба проходит следом и оценивает объем работы, дивясь обшарпанности и убогости комнатушки, — так что мы поможем. Головин возразить было хочет, но у Игоря взгляд суровый, а Дзюба уже приступает к делу, готовясь передвигать мебель и очищать стены, так что Саша лишь вздыхает и идет получать инструкции у Акинфеева. На душе у парня тепло становится, потому что хоть кто-то хочет ему помочь, не зная его совершенно, не требуя ничего взамен. Странно, но все хорошее в своей жизни Сашка видел только от чужих людей: то Саламыч взял под крыло, теперь Игорь с Артемом хозяйничают в его каморке, стараясь привести ее в божеский вид. Миранчуки мозолят Игорю глаза, носясь туда-сюда по дому, занимаясь, как кажется Акинфееву, какой-то ерундой, так что он не выдерживает их даром пропадающей активности и заявляет сурово: — Присоединяйтесь, — звучит скорее как приказ, и братья не смеют ослушаться, включаясь в дело, а потом и Марио с Ромой решают помочь, так что работа спорится. И только Смолов, выныривая из кокона теплого одеяла, время от времени показываясь в дверном проеме, ворчит недовольно, дрыгая зубами, чтобы закрыли, наконец, окно. В последние дни ему становится настолько холодно, что это начинает пугать. К вечеру работу закончили, и Сашка налюбоваться не может на сразу преобразившуюся комнату: мало того, что стены теперь оклеены в светлые обои, так еще и пол вымыт, прибрано везде. А Артем, унеся стол без ножки на помойку, втаскивает, пыхтя, другой, который они с Игорем покупали вместе, но тот что-то не прижился в их комнате, так что теперь переселяется к Головину. Саша решает отблагодарить всех и закупает продуктов, в основном полуфабрикатов (готовить-то не умеет) и приглашает на скромный ужин, так что вечер пролетает незаметно для всех, кроме Чалова, так и грызущего гранит науки, Смолова, закрывшегося в комнате демонстративно, и Далера. Кузяев не знает, как пережить эту ночь, следующую, еще одну и все остальные, потому что сил не остается, и просто опускаются руки. От мыслей отвлекает стук в дверь, и слышится голос Игоря: — К тебе пришли, — так что Далер идет открывать. На пороге стоит Андрей, и Кузяев крайне удивлен его видеть, но Лунев достает из кармана телефон Кузяева и протягивает ему. — Нашел у себя в машине, — в том, что это телефон Далера, Лунев уверен, так как тот несколько раз доставал его в кафе утром, — может, из кармана выпал. Кузяев берет гаджет, понимая, что даже не заметил его пропажи. — Спасибо, — произносит тихо и скромно, потому что только так и умеет, а Андрей всматривается в жутко уставшее лицо напротив и не может не спросить: — Как ты? Они не знакомы, Лунев даже имени его не знает, но Далеру впервые за долгое время хочется ответить искренне, вообще хочется хоть что-то ответить, и он обреченно, потупив взгляд, произносит на грани слышимости: — Плохо. Ему это нужно до сердечной недостаточности — чье-то присутствие и поддержка, и Лунев понимает без слов. Он практически убежден: нет у Кузяева близких. Смотрит вглубь комнаты и думает о том, что она похожа на темную пещеру, в которой, наверно, и пропадают люди, пожираемые жизненной мясорубкой. Они не включают свет и просто сидят на полу, спина к спине, молча. Каждый погружен с свои мысли, и все-таки есть в этом что-то успокаивающее, нужное им обоим. — Зовут-то тебя как? — единственный раз прерывает тишину Андрей, смотря на яркий полумесяц за окном. — Далер, — и в комнате снова повисает молчание, не угрюмое и тяжелое, а легкое и позволяющее заполучить щепотку спокойствия, ощущая спиной теплоту другого человека. Они забираются на кровать, ложатся поверх покрывала, и Кузяев включает на ноутбуке первый попавшийся фильм, за сюжетом которого они не следят, и каждый погружен в свои мысли. Далер засыпает, мирно посапывая, неосознанно пододвигаясь ближе и укладывая голову на плече у Андрея, а тот не двигается, боясь разбудить, всматриваясь в расслабленное лицо, которое при свете луны кажется еще более нездорово бледным. Лунев задается вопросом, что он вообще здесь делает, но отвечать не спешит, потому что, по сути, здесь хорошо: впервые за несколько месяцев не надо ночевать в машине, припарковавшись где-то в безлюдном месте. Начал было свой бизнес, набрав кредитов и заложив квартиру, и прогорел, отдав в счет долгов все имущество, сумев отвоевать лишь машину. Кто не рискует — тот не пьет шампанского. Андрей думает, что если бы не рискнул тогда, как раз на шампанское денег бы ему точно хватило. А так на пропитание приходится зарабатывать, таксуя по ночам в выходные, а по будням трудясь где придется: раздавая листовки, зазывая клиентов, предлагая услуги — настоящая работа все никак не попадается, и что-то вообще последнее время ему крупно не везет. Так что здесь хорошо: наконец, появилась возможность выспаться на постели под мерное дыхание странного и немного пугающего Далера, а не согнувшись в три погибели в салоне автомобиля.