Сломанные люди

Далер просыпается первым, разлепляет глаза и некоторое время не двигается вовсе, медленно соображая и покрываясь испариной от осознания: он снова спал спокойно. Сердце замирает, и волнение настолько сильное, что руки подрагивают и леденеют, и он не спешит убирать голову с чужого плеча, чувствуя над макушкой размеренное дыхание Андрея. В голове всплывает давнее предположение одного из докторов, от которого Кузяев тогда пренебрежительно отмахнулся, потому что такого быть не могло и звучало уж слишком нереально: «Может быть, так проявляется связь с вашей родственной душой?» Но сейчас это нереальным не кажется, потому что он сталкивается с чудом куда более головокружительным и необычным, понимая вдруг, что только рядом с этим человеком кошмары отступают куда-то, и его жизнь становится нормальной. Он и не помнит уже, каково это: просыпаться не посреди ночи в агонии страха и истерики, а лениво разлепив глаза, потянувшись медленно и спокойно, отходя ото сна как обычные люди, а не пытаясь внушить себе, что увиденное только что и кровь заставляющее в жилах стынуть — не реально, а плод его воображения, нечто, каждую ночь подстерегающее в темноте и терзающее душу садистски, чтобы в клочья и навсегда. Кузяев не знает, что делать дальше, потому что осознание правды и истинной причины его кошмаров бьет как обухом по голове, и хоть он находит лекарство, но его спасение — человек. Совершенно чужой, незнакомый, случайно и неожиданно ворвавшийся в его жизнь исцелением и способный также внезапно из нее исчезнуть навсегда, уже точно не оставив Далеру шанса на спасение. Это вводит в оцепенение, паникой накрывает с головой и выбивает последнюю надежду из легких, потому что никакое это не спасение, а, скорее, очередная насмешка или злой рок. Потому что ну как можно продлить это чудо, если человек рядом сейчас проснется и уйдет навсегда, так и не узнав ничего… Потому что Далер просто сказать не осмелится. Не сможет поставить Лунева в такое положение нравственного выбора, когда вообще-то из-за тебя, хоть ты этого и не хочешь вовсе, человек страдает, и чтобы ему стало лучше, проведи-ка ты с ним оставшуюся часть жизни, не смея покидать по ночам, потому что без тебя ему откровенно невыносимо. Кузяев переворачивается на спину, отодвигаясь на край постели, и накрывает лицо руками, стараясь успокоиться: нервы уже не выдерживают, в последнее время всего слишком много, и эта огромная лавина все налегает и налегает, перекрывает доступ к кислороду и просто с головой его засыпает ворохом неразрешимых проблем. Лунев потягивается сыто, наконец, выспавшись в нормальных условиях, и сразу обращает внимание на рядом лежащего Далера, который, все также прикрыв лицо руками, кажется, немного подрагивает всем телом. Андрей не знает, что сказать или сделать: вся ситуация, вообще все их взаимодействия странные и нелепые, необычные и немного пугающие. Кузяев всегда странный, всегда какой-то побитый жизнью и, кажется, медленно потухающий раз за разом, так что Луневу одновременно и помочь хочется, и сбежать куда подальше, потому что у него самого проблем в жизни хватает. — Доброе утро, — все же решает прервать тишину, привстает на кровати и замечает, что Кузяев, встрепенувшись, отлепив руки от лица, смотрит на него вымученно. Лунев поднимает с пола смартфон, на экране «7-05», на работу пока рановато, и он решает все-таки задержаться, не спешит подниматься с постели, смотрит на Далера изучающе и спрашивает осторожно, как недавно, вечером: — Как ты? Кузяев молчит с минуту, и ему хочется задыхаться в ответном: «Плохо-плохо-плохо», но он выдавливает очевидно лживое: — Нормально. Они молчат минут десять, лежа рядом на спине, смотря в потолок и еле ощутимо касаясь друг друга, а потом Андрей все-таки спрашивает, невзирая на грохочущее в голове: зачем тебе это, своих проблем вагон:  — Рассказать не хочешь? И в этом вопросе все: его выбор, сделанный в пользу помощи другому человеку, а не побега куда подальше, потому что бежать — не для Лунева, и вообще куда лучше заниматься чужими проблемами: так теряется актуальность и важность собственных. Далер не может рассказать, и дело здесь не в желании или нежелании, а в невозможности раз и навсегда разделить чужую жизнь на до и после. Если Андрей уйдет, услышав правду, это будет мучить его и никогда не оставит в покое, а если останется — останется лишь из-за этого, лишаясь возможности жить нормально, когда такая возможность, в отличие от самого Далера, у Лунева пока еще сохраняется. Андрей понимает, что ему не ответят, а вот самому поговорить хочется, потому что за долгое время такой возможности не представлялось. Потому что обстановка как нельзя подходящая: какой-то уют и спокойствие мягко щекочут кожу, укутывая как в теплый плед, и вообще нет желания уходить куда-то из этой маленькой комнатушки, пропитанной чужой безысходностью. — А я не очень, — с ухмылкой подает он голос, и видя заинтересованный взгляд, по выражению лица Далера понимает, что его слушать готовы, продолжает: — в машине ночую месяца два уже, наверно. Кузяев слушает внимательно и про долги, и про неудачную попытку устроить бизнес, и про отсутствие крыши над головой, с интересом вникая в суть, потому что рядом — человек, с которым он связан сильно, болезненно. Его человек. Далер думает, что его предложение прозвучит абсурдно, сомневается до последнего, стараясь внушить себе, что не для себя это делает, а для Андрея, и все-таки чуть слышно предлагает на выдохе: — Ты можешь ночевать у меня. Луневу странно от всего происходящего, будто он оказался в каком-то глупом фильме, полном сюжетных дыр и глупых стечений обстоятельств, оглядывает совсем тесную комнатку, вновь переводит взгляд на Далера, и ему на секунду кажется, что Кузяев не дышит даже, ожидая ответа. — Спасибо, — наконец, говорит Андрей, переводя взгляд на окно и отмечая, что на улице рассвело, — только мне пока особо заплатить нечем. Далер пытается унять сердцебиение, потому что его судьба решается, а это всегда очень волнительно, и он отвечает дрожащим голосом: — Это не главное, — впервые за долгое время улыбается открыто и искренне, и чувствует, что еще чуть-чуть, и сердце из груди выпрыгнет от всего происходящего в его жизни: — я просто помочь хочу. Собравшись полностью, Андрей выходит из комнаты, останавливается на пороге и произносит неловко: — Если я часов в десять приду — нормально будет? — мнется под взглядом Кузяева, который тот прячет тут же и смотрит куда-то под ноги. — Не поздно? — Нормально, конечно, — отвечает Далер, и когда за Андреем закрывается дверь, прислоняется к ней спиной, прикрывая глаза, чувствуя, как бешено бьется в груди обезумевшее сердце. Ты только приди. Только приди, пожалуйста. Головин поднимается нехотя с кровати, чувствуя, что вчерашний ремонт отзывается ломотой в мышцах, но делать нечего: понедельник ждать себя не заставил, так что впереди визит в полицию и постановка на учет. Слышится стук входной двери — это Зобнин и Фернандес спешат на работу, а потом из кухни доносится недовольный голос Акинфеева: — Артем, ты опять копаешься? — и Дзюба уже на ходу допивает кофе, прежде чем они оба выходят на улицу, а после расходятся каждый в сторону своего места работы. Чалов тоже спешит на учебу, так что, бегло здороваясь с Сашей в коридоре, накидывает рюкзак на плечо и вылетает из дома. Головин проходит на кухню в надежде утолить чем-нибудь голод и обнаруживает Смолова, усевшегося впритык к жаркой батарее. Тот кивает ему в знак приветствия, укутанный в махровый плед, и медленно поглощает обжигающий кофе из огромной декоративной кружки. Федя уже не на шутку обеспокоен своим состоянием, чувствуя в последнее время, что от ненормального холода и озноба кости ломит, как будто он не в душном помещении находится, а на тридцатиградусном морозе голышом. Запасы еды и алкоголя на исходе, но он и не думает о том, чтобы выйти на улицу в магазин, потому что не представляет, как доберется до дома живым и не превратится по дороге в ледяную статую. Головин заваривает себе чай и садится напротив, уплетая быстро наскоро приготовленный бутерброд. В кухню, медленно потягиваясь, заходят Миранчуки и по очереди здороваются с Сашей и Федей, доставая кружки с верхней полки навесного шкафчика. Они тараторят о чем-то своем, усаживаясь за стол, изредка подключая к разговору Головина, а Смолова откровенно раздражает то, как часто один из братьев кидает на него насмешливый взгляд. И злит его не только повышенное внимание к своей персоне, но и осознание того, что в глазах других людей он выглядит, и правда, то ли жалко, то ли глупо. При очередном зрительном контакте Федя не выдерживает окончательно и с вызовом выдает: — У тебя какие-то проблемы? — привлекает к себе внимание сразу троих парней, но со злостью смотрит в глаза одного из близнецов, желая, кажется, прожечь в нем дыру. — У меня нет, — с усмешкой в тон ему отвечает Антон, смотря дерзко. — А вот у тебя, судя по всему, проблемы имеются, — и добивает Смолова контрольным: — с головой, видимо. Федя на ноги вскакивает, испытывая необъяснимую ярость, неконтролируемую агрессию, ранее ему не свойственную, но постоянный стресс из-за плохого самочувствия дает о себе знать. Кажется, он готов накинуться на Антона, но старший брат вовремя встает между ними и уже готов разнимать драку, как вдруг Смолова прошибает страшная волна озноба. Он, дрожа как в лихорадке, опускается на стул, промахивается, и просто падает на пол, не в силах унять настолько сильную дрожь, что слышно, как стучат его зубы. Ему просто так холодно, что это выбивает все мысли из головы, и он почти ничего не видит перед собой и теряется в пространстве и времени. Леша подлетает тут же, приподнимая парня, и буквально на себе тащит в его комнату. Антон было встает помочь, но старший жестом дает понять, что справится сам, так что Тоша и Саша просто провожают их ошарашенными взглядами. Леша помогает еще не пришедшему в себя Смолову лечь на кровать, с ужасом ощущая, какие ледяные у того руки, в панике накрывает парня всем, что попадается под руку, укутывает до подбородка, сидит рядом и смотрит тревожно в измученное лицо. — Давай «скорую» вызову? — поспешно предлагает он, когда Федин взгляд приобретает осмысленность, но тот лишь кивает отрицательно, мол, проходили уже, не помогает. Миранчуку стыдно за поведение брата: он за ним раньше такой агрессии не замечал. Конечно, Антон всегда был более не сдержан, резок и эгоистичен, но по отношению к людям себя так не вел, тем более, что Смолов явно был нездоров, а Антон будто позволял себе смеяться над этим, кидая вслед Феде уже несколько раз едкие комментарии. Леша хочет помочь, но совершенно не знает, что делать, а потом бежит в свою комнату, с трудом находит в одной из еще неразобранных сумок огромную грелку, наполняет ее горячей водой и прикладывает к ледяному Смолову, беря при этом его руки в свои и стараясь отогреть их жарким дыханием. Искусственное тепло чуть облегчает его мучения, но холод будто живет где-то глубоко внутри, распространяясь по телу и замораживая в нем жизнь день за днем, так что Феде действительно становится страшно. Миранчук сидит с ним долго, то и дело бегая наполнять грелку более горячей водой, потому что при соприкосновении с телом Феди она остывает в считанные минуты. Смолову становится неловко, и он уверенно врет, что ему лучше и намекает на то, что Миранчуку пора бы идти, благодарит за помощь, и когда за Лешей закрывается дверь, мученически вздыхает, проклиная в который раз свою родственную душу, кем бы она ни была. Федя давно догадался, в чем корень зла, в чем причина его замерзания. Леша прикрывает дверь в их с братом комнату и изучающе смотрит на Антона, который в ответ глядит виновато, жалея об излишней грубости и вообще о своем не самом идеальном поведении. Но Леша знает, с чем это связано, он слишком хорошо чувствует своего брата, способен понять причину любого изменения в его поведении и эмоциях, поэтому тихо утверждает, а не спрашивает, прислонившись спиной к двери: — Я догадался уже. Антон на это ничего не отвечает, а лишь откидывается на спинку стула, и ему минуты хватает, чтобы считать с выражения лица брата все, в чем, может быть, и сам Леша еще не до конца уверен, и произносит тихо, с вызовом и ноткой раздражения: — Я тоже. До недавнего времени им хватало друг друга, и, кажется, никто больше и нужен не был, не вторгался бесцеремонно в сердце, разрушая совсем не нормальную братскую связь, в которой оба давно тонули. Плевали откровенно на аморальность, дикость, извращение и все остальное, о чем обычно кричат люди, когда речь заходит о таких отношениях. Не клялись друг другу в любви и вообще не разговаривали о совместном будущем, просто позволяя себе быть рядом во всех возможных смыслах, найдя опору и поддержку в друг друге. Они всегда чувствовали слишком сильное притяжение, словно невидимая сила толкала их друг к другу, и, наконец, приклеила намертво. Каждый был готов отпустить, как только брат решит жить нормально, без слов и объяснений прекратить все близости и просто продолжить быть братьями, не вспоминая ни о чем, как будто ничего и не было вовсе. Но они ни в кого не влюблялись, не горели в отчаянном стремлении быть рядом с кем-то другим, не испытывали трепетного оцепенения и не ухаживали за девчонками, отбиваясь, наоборот, от повышенного внимания с их стороны. Они любили друг друга, и этого каждому было вполне достаточно. Но Федя как яблоко раздора разрезало идеальное и личное, связывающее намертво и, кажется, ранее трещин не дававшее чувство, разрывая братские сердца и потихоньку врываясь в них своим холодом. Первым подбило Антона, врезаясь в душу колкими взглядами и едкими фразами, заставляя кровь бурлить в негодовании, потому что равнодушие испарялось, когда они смотрели друг на друга, и словно воздух между ними искрился от напряжения. С Лешей все было по-другому: он изначально встал на сторону Феди, осуждая брата за излишние резкость и колкость, не оставляя без внимания состояния Смолова и даже не борясь с растущим волнением за человека, который с каждым новым взглядом на него рождал в душе что-то необыкновенное. То, чего ранее он не чувствовал, потому что с братом они — всю жизнь, а с Федей — дня два всего, пару коротких разговоров и взглядов, но этого, как ни странно, оказалось вполне достаточно. Просто на следующий день после их появления в доме у каждого брата там, где под кожей сердце учащенно бьется, проявляется четкое и аккуратное «Смолов». Они уже все знают, догадались, потому что слишком уж хорошо друг друга чувствуют, но все же синхронно задирают футболки, демонстрируя идентичные метки, такие же одинаковые, как и сами близнецы. Абсурдом по голове бьет обоих, и смеяться хочется от осознания, что у них, черт бы побрал эту вселенную, одна родственная душа на двоих. За дверью глухо слышится голос Смолова, который подзывает к себе Головина, и Саша, получив указание купить кое-что на обратном пути, выходит из дома, сразу встречаемый сильным порывом ветра. В полиции шумно и душно, нервно и неприятно, хочется как можно быстрее отделаться от всего и уйти, потому что люди в погонах и мелькающие перед глазами наручники, вид решеток на окнах и обилие соответствующего жаргона выхватывают из памяти и выводят на свет не самые приятные воспоминания недавнего заключения. Саша не сразу находит нужный кабинет, теряясь в паутине одинаковых коридоров, и нехотя стучит в дверь, слыша приглушенное «входите». В небольшом кабинете за заваленным документами столом сидит его будущий надзиратель, безучастно бросает на Головина взгляд и жестом указывает на стул. Саша без интереса осматривает кабинет, в котором явно ощущается беспорядок, и уже начинает раздражаться, потому что Ерохин совершенно не обращает на него внимания и лениво вбивает что-то на клавиатуре. Затем все-таки кидая на Головина взгляд, протягивает руку за документами и изучающе проскальзывает глазами по небезызвестной справке об освобождении, встает и долго копается в ворохе неаккуратно сложенных дел, наконец, выуживая нужную папку и усаживаясь обратно на свое место. Читает тихо некоторые моменты вслух, иногда поднимая взгляд на Сашу: — Головин Александр Сергеевич… 1996 года рождения… умышленное нанесение среднего вреда здоровью… назначить административный надзор сроком на шесть месяцев с наложением запретов… Головин не вслушивается, он и так дело свое наизусть знает, но Ерохин продолжает бубнить себе под нос все новые и новые юридические конструкции, а потом приступает к оформлению документов, и, закончив, обращается к Саше серьезно: — Александр Сергеевич, согласно условиям вашего условно-досрочного освобождения, вы обязаны являться по вызову в указанное время сюда и отчитываться передо мной об исполнении наложенных на вас предписаний, — Саша смотрит перед собой, нехотя слушая всю эту юридическую нудную тираду, но понимая, что это все куда лучше реального срока. — Вам запрещено покидать дом в период с десяти вечера до шести утра, посещать общественные мероприятия и участвовать в них, без моего разрешения покидать пределы города или менять место жительства… Саша все это знает уже, в суде приговор зачитывали, а потом он сам с материалами дела знакомился, поэтому половину мимо ушей пропускает, но последние фразы все-таки долетают до сознания: — В случае нарушения указанных запретов или совершения нового проступка я имею право возбудить перед судом ходатайство о продолжении отбывания вами наказания в виде лишения свободы и об отмене условно-досрочного освобождения. Саша об этом тоже осведомлен, поэтому рад очень, когда, наконец, ему выписывают пропуск и отпускают с миром, добавляя напоследок: — Проверяйте почтовый ящик на предмет повестки и не уклоняйтесь от явки. Головин бросает коротко: — До свидания. И спешно покидает это далеко не самое приятное здание.

***

Дзюба каждые пять минут старается как можно незаметнее оценить состояние своего начальника, который, кажется, сегодня выглядит еще хуже, чем позавчера. Нервно стучит пальцами по крышке ноутбука, то облокачивая голову о спинку заднего сидения, то снова приподнимается и напряженно смотрит в окно, поминутно отвечая на деловые звонки. Он бледный, с ярко выраженными синяками под глазами и болезненной усталостью во взгляде, так что Артем понимает: мигрень. Мигренью вообще любят называть все головные боли, которые не поддаются лечению и мучают человека безнаказанно, отнимая у него время от времени пазлики жизни и превращая каждый звук во взрыв атомной бомбы, потому что в таком состоянии даже шепот может показаться больному истошным криком. — Может, кофе? — привычно спрашивает Артем, за время своей работы успевший изучить немного начальника, который почему-то уверен, что кофе способен улучшить его состояние. Каждый раз при сильном недомогании покупает большую кружку, медленно цедит по глотку, но все также мучается от боли, болезненно реагируя на любой громкий шум, но продолжает работать, не давая себе продыху, и Артем с утра до вечера возит его из одного бизнес-центра в другой. Водитель здесь не какая-то блажь или атрибут высокого статуса. Просто из-за постоянных головных болей Кутепов не способен сам управлять машиной, опасаясь внезапного сильного удара в области темени, когда даже перед глазами темнеет, и теряется понимание происходящего. — Да, хорошо, — продолжая разговор по телефону, бросает Илья Артему, и тот как раз останавливается возле кафе Ромы и Марио, так кстати оказавшись поблизости. Выходит быстро с нужным напитком в руке, знает, что начальник ждать не любит, и через приоткрытое Кутеповым стекло протягивает ему кофе. Илья командует трогаться, и Артем заводит машину, когда к автомобилю подбегает Зобнин и стучит в окно. Дзюба опускает стекло, и Рома говорит, запыхавшись: — Ты забыл, — протягивает Артему банковскую карту. Дзюбу прожигает испепеляющий взгляд сзади, и Зобнин понимает, что карта — вовсе не Артема, и тому ой как прилететь может за такую оплошность, так что решает исправить положение: — Это я забыл вернуть, точнее. Извините. Кутепов выходит из машины и выбрасывает в мусорное ведро недопитый кофе, потому что больше не хочется, подходит к Зобнину и забирает из его рук кредитку, мимолетно касаясь. И застывает на месте, потому что в голове кто-то устроил революцию, взрывая разом все очаги боли и поминутно барабаня кувалдой в самых неприятных местах, заставляя на минуту зажмуриться, а потом что-то теплое разливается медленно, принося избавление, и ощутимо становится лучше. Кутепов пошатывается, сверля взглядом Рому, который под ним съеживается весь, кажется, даже чуть испугавшись, но Илья терпеливо ждет окончательного спада боли и улыбается холодно, самодовольно, еще больше пугая своим поведением Зобнина и Артема, который вообще сидит на водительском сидении и смотрит на все через стекло, удивленно хлопая глазами и не понимая, что происходит. Зато Кутепов все понимает и, наконец, может вздохнуть спокойно, потому что… Нашел. Илья человек практичный, целеустремленный, хваткий и цепкий, и если приходит ему в голову какая-то идея, реализует ее обязательно, не зацикливаясь даже, насколько это возможно. Когда несколько лет назад его начинают мучить страшные головные боли, не давая спокойно жить и вырывая из него энергию как клещами, он обращается к докторам. А когда те разводят руками, двигается дальше от специалиста к специалисту, от одной статьи к другой и не сдается до тех пор, пока истинная причина не обнаруживается. Снова начинаются поиски. Илья знает: чтобы понять, родной человек, способный избавить его от боли, или нет, достаточно коснуться его мимолетно, и если боль капитулирует после контакта, — значит, нашел. Кутепов прекрасно понимал, что семь миллиардов людей не коснешься, но если кто-то проявлял к нему интерес, достаточно было мимолетного рукопожатия или любезного поцелуя в руку, и все становилось понятно. И вот спустя несколько лет бесплодных ожиданий свершилось. Илья стоит напротив Ромы и понимает — медленно, но верно боль отходит на задний план, и даже дышать становится легче. Хищно смотрит с самодовольством, про себя отмечая: «Нашел», но времени катастрофически мало, так что Кутепов быстро возвращается в машину, говоря Дзюбе трогаться, запоминая на ходу адрес кафе и намереваясь скоро вернуться, потому что действие этого исцеления, к сожалению, временное. Илья свое лекарство уже точно не упустит, тем более, что прекрасно знает, как эта пилюля работает. А Зобнин лишь смотрит вслед с приоткрытым ртом, думая, что нелегко, наверно, Дзюбе с таким странным типом, и задаваясь уместным вопросом: «Что это было вообще?», но потом машет рукой безразлично и уходит в кафе, не зацикливаясь на этой истории.