Сломанные люди

Утренний свет обдает комнату приятной теплотой, но когда Далер открывает форточку, морозный воздух врывается в помещение, обволакивает с головой, но придает бодрости. Кузяев медленно подходит к небольшому зеркалу, вглядывается в свое отражение и ужасается тому, как пугающе болезненно выглядит: последнее время нервная система дает трещины, а бессонная ночь добивает окончательно, и на смертельно бледном лице явно выделяются темные синяки под глазами. Вздыхает тяжело, прикрывая глаза на мгновение и пытаясь смириться с тем, что дальше — без Андрея, как, впрочем, и всегда до этого. Просто надежда цепкими лапками успела прогрызть себе путь в его душу и теперь засела там как в засаде, сверля изнутри кровоточащей болью, отчего Далеру хочется просто исчезнуть. Жить дальше кажется невыполнимой задачей, потому что он уже не помнит, как справлялся со всем, слишком быстро позволил себе расслабиться и подумать, что что-то может измениться. Но он берет себя в руки и бредет в сторону ванной по мрачному коридору дома, все еще сонного и тихого. Дзюба просыпается первым, разбуженный звуком будильника Игоря, недовольно бурчит что-то себе под нос, но быстро отключает сигнал, давая Акинфееву поспать подольше. Разблокирует телефон, коснувшись датчика отпечатков пальцем самого Игоря, но тот спит крепко, не чувствует осторожных манипуляций с собственной рукой. На разблокированном экране Дзюба видит открытую вкладку браузера и статью с сочным заголовком: «Виды родственных связей». Привстает на кровати и честно пытается не смотреть, зная прекрасно, что неправильно лезть в чужой телефон, однако не выдерживает и вчитывается в текст, наполненный перечислением разнообразных связей между людьми, судьбой предназначенных друг другу. Прикусывает щеки в раздражении, видя в закладках с десяток подобных сайтов, заходит в электронную библиотеку и там натыкается на тематическую литературу, закрывает приложения в досаде, и отключив все-таки будильник, кладет телефон на место. Игорь спит, перевернувшись на другой бок спиной к Артему, и тот смотрит с сожалением и обидой на чужую макушку, стараясь приглушить боль, затаившуюся где-то в душе и ждущую своего часа, чтобы выплеснуться ярко и полностью, затопив все его жизнелюбие и позитивный настрой. Артем бессильно ложится на спину, нервно потирая глаза, пытаясь понять, почему Акинфеев так зациклен на этой треклятой связи. Неужели Игорь считает, что они совершили ошибку и не подходят друг другу? От этих мыслей бросает в дрожь, и Артем поднимается резко, желая забыться в работе, потому что иначе не выдержит и устроит разборки, которые неизвестно чем обернутся. Дзюба в глубине души на самом деле боится услышать истинную причину такого поведения Игоря. Боится, что в их отношениях, в их чувствах Акинфеев сомневается, и это просто выводит из себя, выбивает почву из-под ног, так что он собирается рвано, все же стараясь не шуметь, и умывшись быстро, вылетает из дома. Кузяев встречает на выходе из кухни Марио и Рому, которые здороваются с ним, и оба выглядят не лучше, практически ничего не говорят друг другу и в тишине завтракают. Сам же Кузяев закрывается у себя и пытается включиться в работу, но получается лишь безучастно смотреть в экран ноутбука, думая совершенно о другом. Из кухни доносится звон разбившейся посуды, который будит чутких Миранчуков за стенкой, — это Марио роняет кружку у раковины, резко хватаясь за горло и пытаясь ухватить ртом воздух, но не выходит совсем, и крупные слезы из глаз Фернандеса, его конвульсии и страдания на полу словно душу Зобнину прожигают — он абсолютно бессилен, беспомощен, может смотреть только, вертясь около парня и надеясь, что этот кошмар прекратится скоро. Страшные мучения Марио не оставляют в стороне: в кухню влетают Антон и Леша, в панике смотрят то на Марио, то на Рому, который отталкивает их от Фернандеса, давая понять, что помочь невозможно. Игорь, сонный, непонимающий толком, что происходит, врывается в кухню и сначала хочет оказать первую медицинскую, но Зобнин односложно объясняет, что к чему, и тот тоже стоит неподвижно, смотря на чужие мучения и сгорая в своем бессилии, потому что в таком помочь может только один-единственный человек. Чалов мнется у двери, ждет указаний и готов сделать что-то, ужасаясь увиденным. Зобнин плачет как ребенок, кидается на колени возле Марио, который лежит на полу, расширенными глазами смотрит в потолок в панике, задыхаясь, мучаясь в агонии, и Рома впервые реально боится за его жизнь. Он рыдает, когда лицо Марио приобретает сначала бордовый оттенок, а потом чуть синеет, и парень уже на последнем издыхании дергается еле-еле, невидящим взглядом смотря перед собой… И Рому как током пробивает: он встает резко и бежит в свою комнату, в истерике раскидывая вещи по полу, ища в панике небольшой клочок бумаги, на котором вчера спешно выводил номер телефона. Гудки длятся вечность, первый раз никто трубку не поднимает, Зобнин звонит второй, третий, четвертый, крича на весь дом в бессилии: «Отвечай же!». И только на пятый раз спустя гудка три в ухо летит: — Да? — недовольное, рваное, сбивчивое, отчего Рому воротит в ярости, потому что он прекрасно знает, чем убивает сейчас Денис его друга. — Прекращай это, урод! — кричит громко, пытаясь унять бешеное сердцебиение и собственную дрожь, его трясет как в лихорадке, и сейчас Зобнин больше всего на свете мечтает разбить что-нибудь тяжелое о голову Дениса. — Вы не туда попали, — доносится в ответ, и на том конце провода уже готовы положить трубку, но Зобнин пытается унять свою злость и отчаяние и говорит спокойнее, обреченно, уже не рассчитывая, что его услышат: — Денис, — так он хочет показать, что попал куда надо, и тихо произносит в бессилии: — из-за тебя человек умирает. Кажется, что пауза длится вечно, но дыхание в трубке дает понять, что Денис не отключился и слышит все. — Что за бред? — наконец, до Зобнина доносится неуверенное, и Рома не знает, как правильно все объяснить, чтобы парень на том конце провода не положил трубку раньше, чем он закончит. — Твоя родственная душа дышать не может, когда ты… — застревает на этом моменте, не зная, как правильно подобрать слова, вздыхает тяжело, нервно проводя ладонью по волосам, — когда ты с кем-то другим. Денис не отвечает, снова слышится лишь его тяжелое дыхание, и отдаленно женский недовольный голосок призывно зовет: «Денис?» — Тогда, в кофейне, — Зобнин старается выложить всю информацию быстро, потому что второго шанса может не быть, и он до сих пор не знает, в каком состоянии на кухне Марио, — ты пришел с девушкой. Кристиной. Вы тогда еще ушли, потому что ее, видимо, испугало состояние парня, который приносил вам десерт. Сначала я подумал, что его родственная душа — она, и когда ты ушел, я поцеловал ее специально, чтобы проверить. Но Марио реагирует так на тебя. Снова молчание и женский голос, призывающий вернуться в кровать, на что Денис отмахивается только, пытаясь осмыслить, переварить, поверить. — Денис, — Рома вдруг злость всю теряет, опускаясь в бессилии на пол и боясь выходить из комнаты и узнавать, жив ли его друг, — он сейчас на кухне лежит. Задыхается. И я боюсь, что он может умереть. Денис хочет сказать что-то, но на полуслове замолкает, а Рома врезается в мозг последней фразой, прежде чем сбросить вызов: — Из-за тебя. Смартфон вываливается из рук, и Рома вздрагивает от скрипа приоткрывшейся двери: на пороге стоит Игорь, смотрит серьезно, а потом говорит ободряюще: — Мы отнесли его на кровать, — Рома вскакивает на ноги, умоляюще смотря на Акинфеева, дрожа всем телом и не контролируя слезы, — ему лучше. Ближайшие часа два он не отходит от постели Фернандеса, привычно уже держит его руку и грустно улыбается, смотря на бледное вымученное лицо и стеклянный взгляд, который теплеет со временем, и вскоре Марио понемногу приходит в себя, оживая, щеки розовеют, и все вокруг снова освещает его солнечная, но слабая улыбка. — Все хорошо, — он слабо сжимает руку Ромы и старается его приободрить и успокоить, улыбаясь и привставая на кровати, а потом и вовсе идет собираться, бросая безапелляционное: — Идем открывать кафе, — и видя возмущение и протест во взгляде друга, твердо добавляет, — мне уже совсем хорошо. Марио идет чуть впереди, стараясь не показывать собственной паники и испуга, потому что в последнее время приступы участились и стали совсем уж невыносимыми, но причина по-прежнему неизвестна. И если так проявляется связь с его человеком, то ни самого человека, ни тонкостей проявления этой самой связи он не знает до сих пор. Зобнин же идет позади, сверля спину Марио тяжелым взглядом и решая сегодня обязательно рассказать ему все, понимая прекрасно, что молчать права не имеет: мало того, что его друг страдает от чудовищных приступов, так он еще и не знает причины своих проблем. Кафе они открывают уже ближе к обеду, и работа идет своим чередом: Марио со всей самоотдачей и старанием готовит десерты на кухне, а Зобнин занимается напитками, не отвечая на смс от Дениса, которое содержит короткое и односложное: «Что с ним?» Очередной звон колокольчика отвлекает на мгновение, и на пороге Зобнин видит Кутепова, который сразу направляется к нему, подходит к барной стойке и кидает беглый взгляд на свои наручные часы, бросая недовольно, глядя в глаза: — Вы открываетесь в десять. Сейчас начало первого, — Зобнин буквально сжигает его взглядом, но Илья, кажется, этого вовсе не замечает, — я заезжаю второй раз. Он болезненно морщится от головной боли, с силой бьющей по вискам и мешающей соображать нормально, но Зобнин отвечает, не отвлекаясь от дел: — Я не обязан появляться по твоему хотению, — отходит с подносом к нужному столику и, отдав напиток, возвращается: — трогай и проваливай. Протягивает руку, и Кутепов тут же ее пожимает, не отпуская несколько секунд и отстраняясь только тогда, когда чувствует заметное облегчение. Быстро выходит из кафе, садится в машину и диктует Дзюбе нужный адрес, а Зобнину через некоторое время прилетает на карту щедрая зарплата. Рома на удивление не обращает особого внимания на произошедшее, потому что творящееся сейчас в жизни Марио волнует его куда больше, и он полностью отдается размышлениям на тему того, как лучше преподнести Фернандесу правду и объяснить причину собственного молчания. Часам к четырем народу в кофейне становится меньше, с кухни раздается шум: Марио моет посуду, а Зобнин занимается баром и подсчетом финансов, когда в помещение входит Черышев. Он выглядит крайне неважно: на лице читается явное беспокойство, нервным рывком не с первого раза раскрывает дверь, а потом буквально подлетает к Роме, сразу верно предположив, что звонил сегодня именно он. — Что с ним? — снова этот вопрос, а Зобнин лишь кулаки сжимает от злости. Аргумент о том, что Денис понятия не имел о связи, которая Марио до могилы доводит, он не учитывает: слишком врезается в память друг, распластавшийся на полу и задыхающийся в агонии, в то время как сам Черышев весело проводил время. — Что с ним? — с нажимом, резче и громче, потому что Денис за эти несколько часов пережил больше эмоций, чем за последние месяцы: от тотального отрицания до огненной истерии, отчаянного неведения и бесконтрольного волнения за незнакомого человека, который по его, пусть и косвенной, вине страдает, оказывается. — Я не знал же, — произносит со злостью, впиваясь в Зобнина цепким взглядом, сжимая кулаки, пока тот невозмутимо перебирает бумаги, не смотря на Дениса, но у самого руки трясутся. — Послушай, я не знал, что моя родственная душа реагирует удушьем или чем-то вроде того на мои… — Денис спотыкается на этой фразе, пытаясь уловить эмоции Зобнина, но тот продолжает не замечать, и Черышев взрывается окончательно: — ты узнал об этом еще тогда, когда я был в кафе, сам сказал! Видел, что он из-за меня задыхается, но позвонил только сегодня и начал кричать о том, что он умирает. А потом игнорировал мои смс, и сейчас ведешь себя как урод. Хотя бы просто скажи: все ли с ним нормально? Денис замолкает резко, замечая краем глаза, что, приоткрыв дверь, с десертом в руках стоит Марио, желавший угостить Зобнина новым блюдом и став случайным слушателем этой эмоциональной тирады. Зобнин оборачивается и встречается со взглядом друга: потерянным и ошарашенным, что-то в нем обрывается, и Рома смотрит умоляюще, стараясь мимикой показать все, что сказать нужно. Но Фернандесу и так слишком много, поэтому он тихо ставит десерт на барную стойку, накидывает куртку и молча выходит из кафе, потому что жизненно необходимо остаться наедине с собой и собрать себя в единое целое. Денис выбегает следом, но среди пешеходов, заполонивших темную улицу, Марио не находит и с досадой садится в машину, понимая, что с Зобниным сейчас говорить продолжать бессмысленно. Уезжает. Рома больше всего на свете боится, что Марио не даст ему возможности объяснить, пытается унять дрожь, которую нагоняет на тело волнение, но ничего не выходит, так что он решает закрыть кафе и вернуться домой, надеясь дождаться Фернандеса там и поговорить. В комнате Марио не оказывается, и Рома идет в свою, соседнюю, оставив дверь приоткрытой, чтобы не пропустить возвращение друга. В коридоре сталкивается со Смоловым, который выглядит крайне неважно и, кажется, еле держится на ногах от количества выпитого спиртного. Федя бросает на него расфокусированный взгляд и проходит к себе, громко хлопнув дверью, плюхается на кровать и делает еще один глоток, с досадой понимая, что это совершенно не помогает согреться, и кости уже ломит от жгучего холода. Единственное, от чего его спасает градус — так это от депрессивных мыслей и нежелания жить: в голове бушует полная неразбериха, граничащая с нервной истерикой. За дверью слышится шебуршание, громкий шепот близнецов — это Смолов по голосам понимает, хоть слов и не разобрать, — а потом в щелочку между дверью и полом просовывается записка: братья решают действовать сейчас, когда Смолов явно перебрал, потому что в трезвом состоянии он нейтрально относится к Леше, все же обдавая его холодом, и агрессивно к Тоше, прожигая его колючим взглядом. Смолов встает неуклюже и поднимает записку: на клочке выведено неровно: «Мы — твои родственные души». Федя хмыкает пьяно, относясь сейчас ко всему с легкостью и неким пренебрежением, не видя ничего удивительного в записке, воспринимая ее как нелепую шутку. Смолов выходит из комнаты, стучит настойчиво в дверь близнецов, дрожа при этом всем телом от холода, и ему сразу же открывают, затаскивают вглубь и, кажется, усаживают на диван, потому что сам Смолов стоять с трудом может. — Отличная шутка, очень оригинально, — улыбаясь, произносит он, пытаясь сфокусироваться на двух одинаковых лицах: братья стоят над ним и пытаются определить, вовремя ли они все это затеяли. Кажется, Федя сейчас в таком состоянии, что завтра и не вспомнит ни о чем. — Совсем скучно? Родственные души. Тоже мне. Федя смеется, все плывет перед глазами, но его передергивает резко от сильного холода, как будто внезапно снежная лавина обрушивается на него, засыпая с головой в ледяной плен, и Смолов откидывается на диван, сжимаясь весь, стучит зубами вымученно и шарит рукой по мягкой обивке в поисках недопитой бутылки. Леша берет его руку, Антон — вторую, и оба брата ужасаются тому, насколько Смолов холодный, ледяной практически: он даже, кажется, не чувствует чужих прикосновений, и если сейчас его облить кипятком, сразу этого явно не осознает. Братья синхронно копаются в шкафу, ища теплые пледы, и укутывают Федю во все найденные шерстяные и махровые вещи, садятся по обе стороны, прижимаясь близко, каждый держит руку Смолова, пытаясь отогреть жарким дыханием, и смотрят друг на друга с немым вопросом. Федя сначала ухмыляется обреченно, понимая всю бесполезность этих укутываний и рукопожатий, но потом вдруг ощущает приятное покалывание в пальцах, и капелька тепла, зародившаяся где-то в районе грудной клетки, расползается чудовищно медленно, прорываясь как будто через толщу векового льда, растапливая его нещадно и возвращая жизнь в ледяное тело. Федя блаженно прикрывает глаза и думает, что наконец-то алкоголь возымел действие. Миранчуки отмечают, что Федя заметно отогревается, довольные проделанной работой, и на его сонное бурчание: — Может, фильм какой посмотрим? Что так-то просто сидеть? — Леша включает телевизор и щелкает каналы, наткнувшись на какое-то кино, регулирует громкость и снова прижимается к Феде ближе, который сейчас, в плену алкоголя и теплоты, не возражает вовсе. Братья знают, что утром их ждет что-то страшное, но все же, когда фильм заканчивается, а Смолов откровенно клюет носом, Антон стоит, обнимая его за плечи, не давая упасть, в то время как Леша расстилает диван, а потом они укладывают Федю и ложатся по обе стороны от него, прижимаясь непозволительно близко. Смотрят друг на друга, положив подбородки на грудь Феди, спящего уже, мерно посапывающего, и Антон, потрепав брата по волосам, нежно, осторожно, говорит шепотом: — Все нормально, — Леша смотрит с некой опаской: он уже полностью в завтрашнем утре и предвкушении чего-то плохого, но Тоша чувствует это и высказывает общую мысль, приободряя брата: — как будто так и должно быть. Леша успокаивается немного, но Смолов отталкивает их вдруг от себя, в полусне выкарабкиваясь из вороха теплых вещей и сдирая с себя даже футболку, оставаясь полуобнаженным, потому что ему… жарко. Он вновь затихает, и сначала Антон осторожно укладывает голову на его плечо, прикрывая глаза с улыбкой, а потом, чувствуя нерешительность Леши, говорит ласково: — Спи, — и брат следует его примеру, ложась на грудь Смолова и вслушиваясь в полудреме в размеренное биение его сердца. Они чувствуют вдруг синхронно и одинаково, будто жизнь стала полноценной, и звено, которого, казалось, не хватало всегда, нашлось и вписалось идеально в их необычные отношения.

***

Кучаев всегда ощущал себя в пыльном мешке: будто он живет в нем, дышит затхлостью и гниет заживо день за днем, сам разрушая себя до основания и не пытаясь остановить этот тотальный конец его собственного мира. Небольшая однокомнатная квартирка напоминает тюремную камеру: мрачная комнатка поделена ширмой: одна половина — его, уставленная небольшим старым диваном и крохотным столом, а другая часть — обитель отца, оттуда всегда доносится звук вечно работающего телевизора вперемешку с пьяным бурчанием или храпом мужчины, который практически постоянно бывает мертвецки пьян. Костя ненавидит возвращаться домой и делает это исключительно из-за отсутствия другого ночлега и необходимости хотя бы изредка проверять: жив ли еще отец или допился окончательно. В кухне всегда грязно и запах бьет по ноздрям так, что Кучаева тошнить начинает от обилия неубранной посуды с остатками недоеденных закусок. Повсюду валяются бутылки, звенящие под ногами, и вусмерть пьяные собутыльники отца, через которых часто переступать приходится, прежде чем добраться до собственного спального места, и в последнее время кровать Кости бывает частенько занята кем-то, кого и пушкой не разбудишь. В холодильнике шаром покати, в голове пусто, на душе мерзко, в жизни гадко, и это давит со всех сторон, припечатывая к земле и выбивая воздух из легких, так что внутри зреет огонь агрессии, который выместить нужно, чтобы не уничтожил самого Кучаева, не разорвал его на куски в одночасье. Чтобы можно было заставить себя открыть утром глаза и подняться с грязной койки, не видя перспектив и будущего, а просто существуя зачем-то, бесцельно, просто так. Потому что надо. Переступив через несколько грязных тел, убежать, наконец, куда-то и найти временный приют в мрачных подворотнях и гаражах, в окружении таких же, как и он сам — никому ненужных и брошенных людей без будущего и мотивации к жизни. Костя чувствует себя среди них своим, и это придает ему сил, это заставляет верить в то, что такие люди тоже имеют на что-то право. Поэтому, когда приходится воровать или заниматься распространением чего-нибудь незаконного, он не испытывает никаких угрызений совести, потому что терять нечего, потому что никто эти ценности и установки: «Не укради», «Не бей людей» ему не привил, а отец еще и похвалит, если сын принесет домой денег, не спросив, откуда они, а просто выбьет из рук и пропьет тут же с приятелями. Кучаев не знает другого существования, всю жизнь проведя вне школы, бегая по подворотням с такими же «проблемными подростками», как и он сам, закончив еле-еле девять классов и до двадцати лет так и не сумев выкарабкаться из этого болота, затягивающего его все глубже и глубже. Но потом все меняется резко, обрывая что-то важное, тонкое и непрочное, за что Кучаев держался до последнего, силясь верить, что жить может только так, и другого ему не надо. Однажды его избили. Казалось бы, совершенно обычная история: сошлись две группировки из разных районов и устроили разборки, но Косте тогда сильно досталось, и он практически полз к дому, выплевывая на мокрый асфальт крупные кляксы крови. Перед глазами чертенята водили хороводы, и дико кололо в районе ключицы, правую руку он не чувствовал вовсе, когда внезапно он протянул ему руку. Кучаев тогда очнулся на следующий день в больнице, перевязанный с ног до головы и напоминающий окружающим скорее мумию, чем человека, а на тумбочке возле себя вдруг обнаружил пакет с апельсинами. Ему никто никогда не покупал апельсинов. Еще более удивительным оказалось то, что Федя его навестил: пришел к вечеру с целым пакетом фруктов и сел рядом на стул, смотря неловко, спрашивая тихо: — Как ты? А Костя смотрел на парня, другого, непохожего на него самого, из мира, в котором люди живут для чего-то и вставая утром с кровати, знают, что день проведут не зря. Из мира, где даже незнакомых и избитых до полусмерти людей спасают, а потом зачем-то навещают в больнице и приносят с собой апельсины. Костя молчал угрюмо, односложно отвечая на неловкие вопросы и врезаясь ядовитым взглядом в добрые и лучистые глаза, убиваясь их непохожестью и здоровым блеском, без мути гниющей на дне и смрада болотного. Чалов приходил каждый день, может, ответственность за спасенного им человека чувствуя, удивляясь каждый раз на слова разговорчивой медсестры, что кроме него к Кучаеву никто не приходит. Поэтому ходил с двойным энтузиазмом, принося с собой каждый раз что-нибудь вкусное. Через две недели Кучаев понял, что пора бы завязывать с этим, потому что в душе прорывалось что-то неясное пока, но искрящееся жизнью и чувством, которое парня вгоняло в отчаяние, ибо пугало до чертиков и не давало спокойно дышать. Когда Костя заметил за собой, что на часы поглядывает невольно, ожидая визита Феди (а тот обычно навещал его в одно и то же время), что сердце в такие моменты с ума сходит, и мелкая дрожь щекочет легкие, он с ужасом предположил, что к чему, и испугался себя самого. Потому что сам пидоров по дворам всю жизнь гонял и избивал до потери пульса. Он дня три готовился это сказать, пережевывая короткую фразу и пробивая ею дыру в собственном теле, но позволил себе еще немного еще помолчать, косо наблюдая за парнем, который, все также чувствуя неловкость, старался что-то рассказать и подбодрить, навещая ежедневно. И все-таки решил, что с него хватит. Он видел прекрасно, что Чалов смущается под его взглядом, и кожей ощущал химию между ними, отчего хотелось избить самого себя до исступления, выбив это мерзкое и проклятое чувство, внушив себе, что он его всем сердцем презирает. И сказал все-таки однажды эту самую фразу, тысячу раз пережеванную в собственной голове и въевшуюся в память неприятным осадком, не глядя на Федю, выплюнул едко, с силой кулаки сжав: — Не приходи сюда больше, — Федя тогда сжался как-то, словно понял все, словно это было огромным шлагбаумом, не давшем чему-то зарождающемуся между ними пройти вглубь и прорости в душе окончательно, — проваливай. Навсегда. Федя выходил тогда из палаты как в воду опущенный, сгорбившись то ли от сказанного, то ли под тяжестью рюкзака с конспектами, который в руке держал. Но у самого Кости перед влажными глазами тогда только апельсины эти проклятые прыгали, и сердце ходуном ходило в грудной клетке, силясь, наверно, вырваться к черту и разбиться о казенный кафель палаты. Кучаев тогда со злостью подумал, что не пидор вовсе, и что всегда ненавидел пай-мальчиков с верхнего этажа жизненной иерархии. Вот только на следующее утро как в насмешку над ним на запястье появилось красивое, аккуратное, каллиграфическим почерком «Федор». И кошмар в его жизни настал окончательный, потому что с тех пор, твердя себе без устали, что ненавидит пай-мальчиков с верхнего этажа, он ждал его в той самой подворотне, сначала неосознанно, случайно заходя туда, но потом сознательно, силясь думать, что он проучить его хочет, урок преподать. Наверно, за то, что Чалов прорвал его душу добротой наивной и апельсинами. Кучаев знал прекрасно, выяснил уже, что у Феди до дома два пути: но Чалов каждый раз выбирал подворотню, и Костя каждый раз бессильно бил, получая в ответ, или просто хватал за грудки в отчаянной злости, потому что не мог иначе, потому что как раньше было уже невозможно. В Феде тогда будто сломалось что-то: исчезла та детская наивность из глаз, и он молчал постоянно, не начиная драки первым и отвечая лишь на грубые тычки и удары. Как и сейчас. Снова. Стоит, прижатый к стене Кучаевым, дышащим тяжело, сверлящим взглядом взбешенным, молчит, прикрыв глаза и хватая ртом воздух. — Ненавидишь меня? — вдруг спрашивает Кучаев как в бреду, потому что в последнее время что-то накатывает лавиной, и тянет сюда как магнитом, отчего до дрожи хочется ударить Чалова больно, будто он виноват в чем-то. — Ненавижу, — выплевывает Федя, впервые за долгое время подав голос, и в этот момент метка на Костином запястье взрывается будто ударом тока, заставляя Кучаева вздрогнуть от боли и ошарашенно посмотреть на парня. — Не надо было тогда спасать меня, — опомнившись от неожиданной боли, заявляет Кучаев, сильнее вжимая Чалова в холодную стену, думая о том, что не было бы тогда этих чертовых апельсинов и всего того кошмара, который происходит в его душе. — Жалею об этом, — снова в ярости отвечает Чалов, которого сегодня явно прорывает, а Кучаева опять словно током бьет в месте, где под слоем рукава куртки и кофты красуется имя Чалова. Косте, обомлевшему от всего происходящего, проверить надо, и он думает, что же такого спросить, надеясь ответ услышать, выдает быстрое: — Тогда, — смотрит в глаза прямо, а Чалов взгляд отводит, нервно дергаясь и смотря куда-то сквозь Кучаева, — я тебе понравился. Чалов смотрит с ненавистью, снова прямо в глаза, прорываясь глубоко и взрывая что-то внутри Кучаева, говорит уверенно, четко: — Нет. А у Кости снова болью этот ответ отдается, и он почти стопроцентно уверен, что так проявляется их связь: словно детектор лжи, болезненный, но, видимо, самый верный и точный. — Я и сейчас тебе нравлюсь, — Костя с вызовом смотрит, подталкивая ответить, ухмыляется самодовольно, и Чалова разрывает от злости, он выдавливает из себя ядовито-саркастичное: — Просто с ума по тебе схожу. И Кучаев никакого разряда тока не чувствует. Решает на понт взять, рискует и говорит уверенно, практически в самые губы: — Врешь. И видит эту реакцию: растерянность, мгновенную, которую моментально Чалов скрывает снова, пряча за маской нетерпимости и злости, но Костя уже успевает уловить, и этот секундный прокол дает ему точный ответ: как именно проявляется их связь. Оказывается, это не просто банальная метка, а распознаватель лжи, которая Костю словно током бьет, когда Чалов говорит неправду. Кучаев выпускает его из цепких рук и снова сбегает, ругая себя на чем свет стоит за всю эту вакханалию: он же давно решил все: не нужна ему эта связь пидорская, и обещания себе давал, что завяжет. Но вместо этого только что целый эксперимент провел, выясняя тонкости их родственных уз. Со злостью бьет кулаком по стене, и из открывшихся ранок кровь щедро окрашивает бледную кожу в злорадно-алый. Чалов между тем, вернувшись домой, запирается в комнате и пытается отвлечься от всего, сосредоточившись на учебе, пытаясь вновь заставить себя поверить в то, что он терпеть не может этого отбитого на всю голову человека. Издалека слышится звонок в дверь, и голос Игоря: — Я открою. Акинфеев стучит в комнату Далера, говоря при этом: — К тебе. И открыв дверь, Кузяев видит перед собой Андрея, который стоит уставший, помятый, опускает виновато взгляд в пол, а у Далера, кажется, сердце начинает работать в три раза активнее, несмотря на страшное желание спать и садистское этому препятствование. — Извини, что вчера не пришел, — начинает Лунев, когда Далер приглашает его в комнату и закрывает за ними дверь, — внезапно подвернулась подработка. Твое предложение еще в силе? Кузяев боится снова давать себе надежду, пытаясь отнестись к появлению Лунева с пониманием того, что это может быть одноразовой акцией или в любом случае рано или поздно закончится, но пока выдыхает с облегчением: — Конечно, — и показывает, где располагаются ванная и кухня, предлагая чувствовать себя как дома, натыкаясь по пути на Рому, который неуверенно мнется у чужой двери. Зобнин тихо проходит в приоткрытую дверь к Марио, который вернулся минут пять назад и сидит сейчас на кровати спиной к нему, опустив голову. — Я хотел тебе сказать, — тихо начинает Рома, а Фернандес вздрагивает от неожиданности и пока не поворачивается. — Но сначала я упустил его, а потом мне чудом удалось найти номер телефона. Буквально вчера. Я собирался сказать все сегодня вечером. Марио поднимается на ноги и подходит к Зобнину, обнимает по-дружески и улыбается тепло, так что у Ромы от сердца отлегает. — Все нормально, — звучит совершенно неубедительно, но им сейчас и этого хватает, и Рома остается ночевать рядом с другом, уткнувшись макушкой в его спину, согреваясь и не чувствуя себя одиноким. Дзюба честно пытается сдерживать свое недовольство, но скрывать эмоции ему всегда удается крайне сложно, поэтому он просто картонно отвечает на поцелуй Игоря, и буркнув обиженно, что сегодня был трудный день, переворачивается на другой бок, спиной к Акинфееву, и делает вид, что засыпает, на самом же деле не в силах уснуть еще довольно долгое время, слушая ровное дыхание позади. Игорь также лежит неподвижно, грустно смотря перед собой и не силясь больше заговорить с Артемом до утра, предчувствуя надвигающуюся бурю.