Сломанные люди

Смолов разлепляет глаза с трудом, сразу не понимает, где находится, ощущая лишь убаюкивающее тепло и умиротворение. Лениво привстает с дивана и тут же откидывается назад, в шоке смотря в потолок и пытаясь осмыслить тот факт, что два близнеца спят на его груди, положив головы на оголенное тело. Судорожно вспоминает, как это могло произойти, и в голове рисуются рваные отрывки вчерашнего вечера, которые через минуту складываются в довольно ясную картинку и спокойствия не внушают. Смолов проклинает свою чрезмерную в последнее время привязанность к алкоголю, но тут же ощущение тепла и разгоряченного тела спиртное все же оправдывают, но вот вся эта ситуация отбивает радость от внезапного потепления, и Смолов резко привстает на кровати, скидывая с себя братьев, и пытается выбраться из кокона их тел, нервно ползя по простыни. Леша сидит рядом, растерянно смотрит на брата и Федю, осознавая всю глупость их поступка и думая о том, что, воспользовавшись состоянием Смолова, они лишились окончательно шанса завоевать его расположение. Антон же действует сразу, тут же несколько грубо опрокидывая Смолова назад, удерживает за плечо, ловя на себе его свирепый взгляд, но смотря с вызовом, уверенно, и говорит твердо: — Сбегаешь? — Леша открывает было рот, хочет остановить брата и дать Феде уйти и прийти в себя, успокоиться, но Антон жестом перебивает его и снова смотрит на Смолова. — Нам надо все обсудить. Федя с силой отталкивает его от себя, так что парень падает с кровати и ударяется о пол, отпихивает уже с меньшим энтузиазмом старшего брата и пулей вылетает из комнаты, забыв захватить одежду. Врывается к себе и закрывает дверь, прислоняясь к ней спиной, опускается на пол, закрывая лицо руками и нервно ероша волосы, пытаясь прийти в себя и собрать мысли в кучу. Ситуация кажется бредовее некуда, зверски хочется выпить, но такое нужно пережить на трезвую голову, так что через пару минут Федя пересаживается на диван, смотрит перед собой и честно не знает, что делать дальше. На глаза попадается небольшой клочок бумаги, на котором выведено неровно то самое, что выбило Смолова из колеи окончательно, затягивая его полностью и бесповоротно в омут кромешных проблем. «Мы — твои родственные души» мозолит глаза, и Смолов разрывает листок на мелкие клочки, откидывая их на пол, ложится лицом к стене и закрывает глаза, стараясь успокоиться и начать мыслить здраво. Поверить и принять оказывается крайне сложно. Потому что для Феди отношения на троих не делятся. У него в жизни бывало многое: беспорядочные ночи, когда от выпитого спиртного и накатившей эйфории все равно становилось даже на то, кто рядом: парень или девушка. Болезненные пробуждения, когда голова трещала от пережитого веселья. Неловкие выдворения за дверь случайных и уже ставших ненужными ночных гостей. И все это было чем-то эфемерным, несерьезным, к чему Федя относился легко и просто, не позволяя себе никогда лишь одного: делить с кем-то на троих даже эти ничего не значащие близости. Почему — сам не мог себе объяснить, просто табу какое-то в голове прочно засело, и на игривые предложения двух прекрасных девиц или пьяного друга, желавшего поделиться добычей, Смолов в любом состоянии отвечал твердым отказом. Он не встречался с кем-то по-настоящему, не делил быт или сердце, а просто… веселился, утопая во внимании и яркости жизни, что щедро одаривала его светом людского внимания. И даже когда начала проявляться связь, замораживающая в нем всякую искру жизни, опустошающая и леденящая кровь, Смолов все еще жил легкомысленно, как будто не придавая значения тому, что где-то по свету бродит тот, из-за кого Федя теряет все в одночасье. Скатывается в мирок алкоголя и невменяемости от накрывающего до зубного скрежета холода, развязывает себе язык в ночном клубе и произносит те самые глупости, из-за которых в одночасье свет людского внимания сменяется зверством всеобщего пожирания. Он опустился на самое дно, оказавшись без работы, без репутации и без желания что-то чинить, разрушив то, что было достигнуто чудовищными усилиями и колоссальной работой. Просто плыл по течению все это время, замуровав себя в четырех стенах и заливаясь алкоголем, силясь согреться и хоть немного прийти в себя, не видя перспектив или просто не желая их видеть. Смолов переворачивается на другой бок, подкладывая ладонь под щеку, всматривается в клочки только что разорванного листка, разлетевшиеся по полу, и думает, что, наверно, это и есть точка невозврата — конечная станция, за которой ничего нет, потому что… Для Смолова отношения на троих не делятся. Старается не обращать внимания на копошения около собственной двери: Антон намеревается войти к Смолову, но Леша держит его за локоть и шепотом настойчиво просит оставить, вернуться в комнату и подождать, пока Федя немного успокоится. После небольшой возни в коридоре становится тихо, и слышится только, как захлопывается за братьями дверь в их комнату. Минут через пять слышатся чьи-то шаги: Артем, сонно потягиваясь, идет в ванную, и за ним очередь занимают Рома и Марио, стоят тихо, грустно опустив глаза в пол, думая каждый о своем, Головин гремит посудой на кухне, доставая сразу на несколько человек, а Чалов нарезает бутерброды, выкладывая их на большую тарелку. Через некоторое время за столом на кухне собираются завтракать все, кому вскоре предстоит уходить по делам, молчание длится недолго, и Игорь, обратив внимание на поникшего Головина, спрашивает все же: — Что не так? Саша мнется неловко: не привык делиться своими проблемами, воспитанный жестким отцом и безразличием улицы, знающий только помощь Черчесова, но отвечает все же: — С работой никак, — ребята слушают молча, сочувственно поглядывая на него, — вчера весь день звонил по объявлениям. Как только слышат про судимость — трубки кидают. Все понимают, но сказать сложно что-то в поддержку. «Ничего, все наладится?» «Ты справишься?» Тут у половины такие же неприятности были и остаются: Игорь и Артем едва трудоустроились и заполучили вовсе не работы их мечты, Марио и Роме чудовищных усилий стоило открыть кафе, и сейчас они себя-то прокормить не в состоянии, еле-еле выкарабкиваясь из внушительных минусов и долгов по кредитам. Чалов живет на стипендию и посильную помощь родителей. Но у Головина проблема серьёзнее: суд обязал трудоустроиться, и об этом Ерохин тогда ясно выразился, так что Саше кровь из носа до следующей явки в полицию необходимо работу найти, но каждое собеседование по телефону дальше длинных гудков или холодного «Мы вам перезвоним» не продвигается. Рома ободряюще хлопает его по плечу, и они с Марио спешат открывать кафе. Чалов, накинув рюкзак на плечо, идет на учебу, стараясь настроиться на рабочий лад, натягивает толстовку и рукав куртки как можно ниже, прикрывая запястье с ненавистной надписью «Константин». Дзюба, не сказав Игорю ни слова и поймав на себе его взгляд, строгий и холодный, злится, обжигаемый затаенной обидой, и выходит из дома, направляясь к Кутепову. — Постараюсь что-нибудь сделать, — бросает Игорь на выходе из кухни, ловя на себе удивленный взгляд Головина, но добавляет тут же, — но ты сильно не рассчитывай и продолжай поиски сам. Саша, убравшись на кухне, направляется к себе и начинает все заново: новые объявления, новые звонки, новые отказы. А в комнате Далера Андрей просыпается первым, переворачивается на спину и некоторое время лежит неподвижно, задумчиво смотря перед собой и ловя рядом размеренное дыхание Кузяева. Тот лежит боком, лицом к Луневу, так близко, что тот чувствует тепло чужого тела, тем более, что они оба спят под одним одеялом. В этом маленьком мирке, куда он затесался как-то совершенно случайно, неосознанно, будто ведомый чем-то нелогичным и странным, Лунев чувствует себя удивительно хорошо: словно все ему тут близко и знакомо, и уют окутывает его с головой, затягивая глубже в чужую жизнь, в чужую комнату, в чужую вселенную. Лунев поворачивает голову и долго всматривается в умиротворенное лицо Далера, по-детски спящего клубочком рядом, так близко, что Андрею на миг кажется это несколько ненормальным. Солнце давно завоевало себе в каморке довольно много пространства, и в его свете можно с легкостью разглядеть каждую черточку чужого лица, отметить каждую деталь и поймать себя на мысли, что откровенное такое разглядывание — тоже что-то ненормальное, с чем Луневу как-то лениво бороться. В чем он сам проблемы особой не видит, отмечая вдруг на подкорке, что парень ему нравится. Андрей встает медленно, но тихо, стараясь не разбудить, подходит к окну и всматривается в унылый пейзаж, оживляемый лишь голубизной и легкостью осеннего неба. Спрашивает себя: когда, почему, с чего вдруг этот невероятно странный, замкнутый, неразговорчивый и болезненного вида паренек стал притягивать его близко, словно невидимой ниточкой привязав к себе и медленно натягивая ее снова и снова, сокращая и так сразу ставшее ничтожным расстояние между ними. Может быть, когда Лунев впервые встретил его среди ночи на трассе и чуть не сбил? Или когда подобрал чуть живого, в истерике и панике, испачканного и опустошенного рано утром? Или в кафе, когда Кузяев, сидя перед ним за столиком, нервно теребил волосы и с благодарной улыбкой поглощал завтрак, который заказал для него Андрей? Или, может быть, когда Лунев вдруг нашел его телефон между сидениями и с облегчением подумал, что теперь есть повод еще раз увидеть Кузяева и даже затесаться к нему в дом, чтобы вернуть пропажу? Или, возможно, когда ему представился отличный шанс получить неплохое жилье, но он от него отказался? Лунев улыбается грустно, понимая, что с каждым новым предположением запутывается еще больше, кидает взгляд на все также мирно спящего Далера за спиной и снова поворачивается к окну, тихо стуча подушечками пальцев по шершавому подоконнику. На следующий день после его первой ночевки у Кузяева внезапно позвонил друг, к которому несколько недель назад Лунев обращался с жилищным вопросом, но тот тогда ничем помочь не мог и вежливо отказал. Но тут предложил свою жилплощадь, сославшись на скорый и долгий отъезд в командировку, предложив обитать в квартире бесплатно, лишь поддерживая в ней чистоту и порядок. Лунев тогда сразу же согласился, радуясь подвернувшейся удаче, и после рабочего дня направился к другу за ключами, а после и изведывать новое временное жилье. Он тогда признаться себе боялся или не осознавал окончательно, что совершает последнюю попытку сбежать из странного мирка и от странного Далера, у которого явно не все хорошо в жизни: не может обычный человек так плохо выглядеть и быть разбитым эмоционально до такой степени. А тайна какая-то, если Андрей останется и приблизится окончательно, захлестнет его с головой, не дав пути к отступлению. Только вот всю ночь Андрей не спал, ворочаясь мучительно на кровати, обжигаемый воспоминаниями уюта и теплоты маленькой обшарпанной комнатушки. Из головы не выходил Далер, потерянный, мертвенно бледный, болезненно слабый и робкий до рези в желудке, потому что Андрею казалось тогда, что эта прилично обставленная квартира со всеми удобствами что-то не то, чужое и далекое. Откуда сбежать поскорее хочется, найти покой и умиротворение на довольно узкой кровати, слушая над ухом мирное дыхание этого странного человека, идя ради этого на риск, заглянуть ему в душу и проникнуться чужими проблемами. Лунев тогда так и не смог заснуть до утра, бродя в темноте по пустынному дому и не находя в нем для себя места, будто что-то выталкивало его оттуда и влекло в небольшой мирок, чужой совсем, но родной до умопомрачения. Андрей собрал свои вещи и уехал на утро, отправив другу смс с текстом: «Извини, не получится. Нашел другой вариант», а потом не мог дождаться вечера, гадая, примут ли его снова, и почему-то испытывая радостное предвкушение вновь очутиться в плену маленькой комнатки на отшибе города, куда, кажется, само солнце не решается посылать теплоту и радость в полном объеме. Пришел поздно, долго не решаясь стучать, словно последний шанс давая себе уйти, а потом сослался на подработку, глядя на Кузяева неловко, и спросил, все ли в силе, боясь услышать отрицательный ответ, всматриваясь с беспокойством в лицо Далера, кажется, за сутки, что они не виделись, ставшего еще более бледным и болезненным. И сердце снова восстановило привычный ритм, когда в тишине прозвучало трогательное: «Конечно». Лунев думает, что сошел с ума, что проблем в жизни хватает сполна, что вообще сейчас явно не до этого, пугающего и отвлекающего, но сносящего все на своем пути и не дающего шанса забыться и жить как прежде. Просто вдруг Андрею кажется, что ему Далер нравится, и уже становится совершенно неважно, когда именно это произошло, почему и при каких обстоятельствах. Лунев вздрагивает от неожиданности, когда слышит за спиной тихое: — Доброе утро, — и оборачивается, врезаясь в чужой взгляд, заспанный, но спокойный, отмечая, что вчерашние синяки несколько скрылись, но вид Кузяева по-прежнему доверия не внушает: слишком уж он бледен и болезнен. — Доброе, — Андрей улыбается неловко, потому что сейчас что-то меняется, переламывается, рушится, выстраиваясь заново в нечто новое и совершенно другое, к чему нужно привыкнуть, понять и принять. Потому что Кузяев с его оглушающей робостью, ослепляющей скромностью и проникающей в самую душу добротой и неловкостью врывается в Андрея со всей силы, чуть не сбивая с ног. Лунев быстро выходит из комнаты, после ванной наскоро готовит завтрак себе и Далеру, относит его порцию в комнату, где Кузяев с милой неловкостью принимает угощение, после чего спешно одевается и выходит из дома. Надеется отвлечь себя подработкой и немного остыть, до сих пор чувствуя приятное послевкусие уюта и теплоты маленького мира Далера Кузяева. Кузяев же сгорает в аду из осознания собственной жалкости и никчемности, аккуратно отставляет принесенный завтрак в сторону и вновь ложится на кровать, лицом к стене, сворачиваясь калачиком и пытаясь внушить себе, что не надо питаться ложной надеждой и ожиданием чего-то хорошего. Присутствие так близко, буквально в паре миллиметров от него родственной души, человека, который по праву его считается, собирает по частям и лечит, тут же разрушая снова и нанося еще больше и глубже раны, потому что Далер не скажет, не сможет сказать. Привязывать к себе человека искусственно, только потому что вы связаны, ему кажется подлым и неправильным, потому что Лунев слишком хороший, чтобы оставить его и слишком, скорее всего, не способный остаться просто так, потому что… Ну, разве может Далер Кузяев кому-то нравиться? Он накрывает себя с головой одеялом и пытается унять нервную дрожь, держится из последних сил, внушая себе как в бреду, что это временно, когда-нибудь закончится и надо быть к этому готовым, потому что однажды он снова останется один на один с собственными ночными кошмарами и пожирающим до костей одиночеством. Слышится за дверью, как быстро кто-то вбегает в соседнюю комнату и тут же выбегает обратно: Дзюба, забыв телефон, решает вернуться за ним, пока Кутепов на очередном совещании. Вылетает на улицу и ударяет по газам, спеша к нужному времени, успевает вовремя: и как только останавливается у бизнес-центра, Илья выходит из здания и садится в машину, болезненно прикрывая глаза и откидывая голову на сидение, кидает короткое: «В ту кофейню». Дзюба не может не замечать всех изменений, творящихся с его начальником в последние дни: вот он чуть ли не корчится от головной боли, а вот уже чувствует себя гораздо лучше, посетив одну и ту же кофейню с небезызвестными для Артема владельцами. Потом снова ему становится плохо, и Дзюба заранее знает, что они вскоре поедут в кафе. Артем уверен, что дело, конечно, не в напитке, который Илья и не заказывает себе часто, просто выходя с пустыми руками, но гораздо более твердой походкой. Дело явно в его человеке. И Артем, сложив дважды два, вспомнив первое их появление тут и странные переглядки-рукопожатие, делает однозначный вывод, что это Зобнин. Рома старается не обращать внимание на Илью, который привычно занимает тот же столик, что и в первый раз их странных переговоров, но не может оторвать взгляда, стараясь незаметно, будто невзначай следить за его движениями и изменениями в лице. Парень кажется ему далеким до омерзения, потому что в душе все полыхает обидой и негодованием, ведь это его человек, которого он ждал всю жизнь, веря как в чудо и сказку, для которого в действительности Зобнин оказался проблемой, источником плохого самочувствия и просто… балластом, наверно. Роме плохо до состояния апатии и отрешенности: хочется забыть обо всем и сбежать без оглядки, память себе стереть или рассыпаться прямо перед Ильей в пыль, злорадно смеясь и оставляя его без лекарства. У Зобнина в груди петарды взрываются, и руки трясутся так, что он роняет большую кружку, и та разбивается на мелкие осколки у него под ногами. Рома опускается собрать стекло, но, оказавшись за барной стойкой как за ширмой, садится на пол и пытается прекратить плакать как девчонка, всхлипывая тихо и рваными движениями стирая ненавистные слезы: он и не думал никогда, что может быть таким опустошенным и слабым. Илья совсем близко: в этом небольшой кафе, сидит за привычным столиком и с холодным расчетом ждет его ничего не значащего для него прикосновения, от которого у него голова пройдет, а у Ромки заболит все и сразу, прорезаемое злостью на все на свете и ощущением полной опустошенности. Кутепов красивый, строгий, с иголочки, с идеальной прической и волшебным ароматом парфюма, в белоснежной рубашке и черном пальто, идущим ему до неприличия. Близкий и родной по связи, в теории, и далекий, непробиваемый, чужой и недосягаемый на практике. — Ты порезался? — слышится вдруг сверху, и Зобнин поднимает удивленные, полные слез глаза, врезаясь взглядом в протянутую ему руку, поднимается сам, не принимая помощи, и быстро отирает слезы, стараясь не смотреть на человека, который его разрушает до основания. Спешно подбирает осколки, чувствуя, что Кутепов все еще стоит за спиной, выбрасывает их в урну и старается унять излишние эмоции, за которые перед самим собой стыдно становится. Потом вдруг резко берет чужую руку в свою, излишне нервно тряся ее в инициируемом рукопожатии, желая только, чтобы Илья ушел как можно быстрее, потому что иначе Зобнин, и правда, рискует себя не собрать. Кутепов внимательно всматривается в заплаканное лицо, все также холоден и бесстрастен, и когда Рома выпускает его руку, отворачиваясь, медлит с полминуты, а потом все же покидает кафе, чувствуя заметное облегчение: головная боль сходит на нет, и Илья снова может позволить себе плодотворно работать до следующей ломки. Дзюба отъезжает от кафе, направляясь по указанному маршруту, а на его место паркуется Денис, долго сидит в машине, смотря на кофейню через стекло и не решаясь выйти и встретиться лицом к лицу с его человеком. Черышеву все в жизни доставалось легко, словно он родился под счастливой звездой или в рубашке с вшитыми намертво бонусами в виде любящих родителей и шикарной богатой жизни, где все достается, просто потому что Денису этого захотелось. Он никогда не задумывался о будущем, смотря только в сегодняшний день и просто плывя по течению, получая все на блюдечке от заботливой мамы и души в нем не чающего отца. Поступление в престижный ВУЗ, отдельная квартирка в центре города, шикарная машина и ежемесячное пособие, на которое спокойно могли бы жить несколько многодетных семей — достались легко и просто, по праву рождения в богатой семье с громкой фамилией. После получения диплома никто не потребовал от него работать на семейный бизнес. Услышав из уст сына банальное: «Я ищу себя», родители с радостью предоставили ему такую возможность, закрывая глаза на излишне яркую жизнь, наполненную обжигающим клубным светом въедающихся в мозг софитов и бьющие по их репутации беспорядочные связи с девицами знатных отцов. Заголовки глянца так и пестрили время от времени откровенными историями с его участием, заливая страницы изображениями плачущих дам с разбитыми им сердцами. Он просыпался каждое утро с кем-то другим, одаривал девушку шикарной солнечной улыбкой, закрадываясь в самое сердце чистотой своих глаз, а потом мило выставлял их за дверь и обрывал всякие связи, при встрече ведя себя как обычно, будто и не было ничего. Потому что уже неинтересно. Было. Уже чего-то нового хочется, и он искал всю жизнь это самое что-то, утопая в богемной жизни и роскоши, девичьем внимании и женской распутности, не находя ничего в итоге и просто начиная поиски заново. Черышеву наскучило многое: он без особого энтузиазма проводил вечера в приевшихся клубах, где все знали его, и он всех знал. Находил новый объект вожделения, а утром, получив все легко и просто, лишал девушку своего внимания и разбивал ее на осколки, потому что личико ангела настолько сильно контрастировало с холодным утренним отвержением, что казалось, будто у Дениса какие-то проблемы с раздвоением личности. Черышеву нравилась близость, нравился жаркий секс или глупые нежности, жесткие игры или пожирающая страсть, и это, пожалуй, единственное, что возвращало его к жизни и высасывало из него горечь мрачной тоски. И будто рубашка, в которой он так удачно родился, вдруг по шву порвалась, лопнула в одночасье, разлетевшись на лоскуты. Потому что однажды Черышев вдруг узнал, что в минуты, единственные, когда ему бывает хорошо, и жизнь становится яркой и сочной, кто-то мучается в агонии удушья и умирает в бессильных попытках сделать спасительный вдох. И будто в насмешку, вдогонку ко всему этому его родственной душой оказался парень, так что Денису вдруг показалось, что на его жизненной полосе, всегда ослепительно белой, без единой темной черточки, кто-то щедро поставил крупную кляксу. Черышев все-таки покидает машину и после секундного замешательства входит в кафе и сразу направляется к барной стойке, встречаясь с враждебно настроенным взглядом Зобнина, у которого глаза опухшие и щеки покрасневшие выдают не самое лучшее эмоциональное состояние. — Мне нужно с ним поговорить, — бросает Денис сразу, твердо смотря на Рому, но тот отворачивается в сторону: тело дрожит, и до конца в себя прийти от недавней истерики он не может. Денис смотрит на него пару секунд, а потом резко направляется в сторону кухни, откуда в прошлый раз и выходил Марио в зал. Фернандес стоит к нему спиной, готовит очередной десерт и тихо напевает себе под нос какую-то странную мелодию, погруженный полностью в свои мысли, не такие радужные, как музыка, которая крутится в голове. — Привет, — тихо кидает Черышев, невольно заостряя внимание на Фернандесе, потому что это все-таки его человек, и неинтересно быть просто не может. Ни у кого из его знакомых такой связи нет. Марио смотрит чуть испуганно, чувствуя дикую неловкость и пытаясь генерировать в голове ответ, но даже банальное приветствие застревает в горле. Он не ожидал, не готовился и не знает, как себя вести с тем, кто не вылезает из головы с того момента, как вчера вечером Фернандес узнал, кем они друг другу приходятся. — Мы можем поговорить? — Черышеву самому дико неловко, потому что их связь необычна и в некотором роде дико интимна, так что сейчас в голове пляшут мысли о том, что каждый раз, когда он занимался сексом с кем-то или просто целовал-ласкал-обнимал девушку, этот совершенно незнакомый и чужой ему парень страдал мертвецки. — Да, — тихо и чуть трогательно отвечает Марио, нервничая ощутимо и заливаясь краской, а Денис кивает утвердительно и выходит из кухни, кидая у двери: — Жду тебя в зале. Марио рад, что ему дали немного времени: он заканчивает с приготовлением, моет руки и пытается как-то поаккуратнее уложить непослушные кудряшки, смачивает щеки ледяной водой, безрезультатно пытаясь избавиться от жаркого румянца, выходит через некоторое время, жутко нервничая и не зная, чего ему ожидать. Фернандес рад в глубине души до умопомрачения, что судьба, щедрая на сюрпризы, сначала отняв все, что было ему дорого, потом одарила хорошим другом и сейчас, наконец, свела с родственной душой. Ему, потерявшемуся в кромешном аду тотального одиночества, разбавляемого лишь улыбкой и поддержкой Зобнина, было жизненно необходимо встретить своего человека и разделить с ним все, обретя, наконец, новую семью. Конечно, она старую не заменит, но зияющую дыру в душе, однако, наверно, прикрыть была бы способна. Марио думает, что он согласится на предложение Дениса сблизиться, почему-то в силу природного настроя на хороший лад уверен в том, что парень пришел именно за тем, чтобы наладить связь. Фернандес медленно подходит к столику и садится напротив, опустив взгляд, но иногда все же посматривая на Дениса и отмечая необычную притягательность его глаз. Черышев молчит некоторое время, цедя медленно кофе, но потом все же начинает первым, привлекая внимание Марио на себя, говорит тихо: — Наша связь, — улыбается так по-доброму, обворожительно, что у Марио что-то щекочет в груди, и сердце удар пропускает. — Такая… необычная. Марио на самом деле не считал свою связь плохой: несмотря на дикие страдания, он прекрасно мог сравнить ее с другими: например, Кутепов чувствует головную боль постоянно, временно лишь избавляясь от нее с помощью секундных прикосновений. Он зависим от постоянной близости с Ромой, в то время как для того чтобы перестать страдать Марио, достаточно было бы, чтобы Денис просто не встречался с кем-то другим. Денис чувствует неловкость от всего происходящего, не привык самостоятельно принимать решения и брать ответственность. Не считаясь обычно с мнением и чувствами других людей, он и сейчас находит выход для себя, который кажется ему наиболее верным: — Чтобы не доставлять друг другу проблем, — Марио на этих словах напрягается страшно, но виду старается не подавать, потому что еще ничего плохого не произошло, но Денис продолжает: — предлагаю поискать способ избавиться от нашей связи. Мгновенная боль и пустота. Замешательство и агония. Пелена перед глазами и пальцы, сжатые в кулак до побелевших костяшек. Марио дико смешно, ему хочется кататься по полу в истерике и издеваться над своей проклятой наивностью и положительным настроем. Новая семья? Родственная душа, что способна заменить ему людей, разбившихся тогда на самолете? Родной человек, предназначенный судьбой? Нашелся, наконец. И хочет просто найти способ избавиться от связи, которая мешает ему быть с кем-то другим, потому что сам Марио, кажется, предназначенный самой судьбой и связанный с ним крепко и навсегда, не нужен вовсе. Он — проблема, он — балласт, который не дает Черышеву продолжать веселиться, живя легко и просто в жаркой агонии собственной страсти и похоти. Марио пытается дышать и жить дальше, просто быть сейчас, здесь сознанием и телом, выдавливает с трудом: — Давай, — смотрит потерянно перед собой, не понимая, за что это с ним происходит, и уже просто не готовый верить в крест, который у каждого свой и каждому под силу. — Извини, мне надо работать. Он медленно поднимается и пьяной походкой уходит на кухню, закрывая за собой дверь. И если бы Рома сейчас не был разбит и разрушен до основания сам, он бы обязательно заметил, он бы обязательно что-то сделал, но Рома все еще бездумно стоит у рабочего места, протирая раз за разом один и тот же стакан и словно ничего перед собой не замечает. Черышев выходит на улицу и уже в машине решает, что завтра же начнет поиски решения: не сам, конечно, ведь всю жизнь находились деньги, а, следовательно, и кто-то, способный выполнить все, что нужно. Думает, что потерпеть осталось недолго: надеется, что связь действительно оборвать можно, и жизнь его вновь войдет в прежнюю колею без ущерба для постороннего человека. Довольный собой и своим решением этой проблемы, он срывается с места и направляется в ночной клуб, думая, что теперь можно забыться в приятной компании. Правда, пока без рук.

***

Кучаев приходит домой под вечер, сразу на входе в него вбивается шум пьяных голосов и спертый запах спиртного, мутит, и хочется уйти тут же снова, но ночевать где-то надо, и желудок активно напоминает, что вообще-то пора чем-то перекусить. Отец сидит во главе стола на кухне в окружении нескольких собутыльников, явно не в самом лучшем расположении духа: видно, опять не нашел взаимопонимания с друзьями, и сейчас все сидят угрюмые, в создавшейся только что паузе слышится звук разливающейся по стаканам водки. — Хоть бы копейку в дом принес, — покосившись на сына, мужчина вдруг находит объект вымещения собственного недовольства, приятели активно поддерживают, осушая очередной стакан, — домой только поесть да поспать приходишь. Кучаев не говорит ничего, доставая из холодильника уцелевший кусок колбасы, наливает воды и намеревается уйти к себе за ширму, но отец резко встает и хватает его за руку, выбивая при этом стакан, так что тот со звоном рассыпается на осколки. Костя смотрит недобро, стараясь руку высвободить, рукав несколько задирается, и мужчина уже думает отстать и выпустить из хватки, как вдруг нечаянно взгляд бросает на надпись на запястье, рывком притягивает руку ближе и читает роковое «Федор», отчего в жилах кровь стынет, и лицо багровеет от злости, так что он с такой силой сжимает руку сына, что у того звездочки перед глазами прыгают. — Это что за чертовщина? — шипит в лицо, сверля Кучаева свирепым взглядом, дышит тяжело, вжимает его буквально в кухонную мебель, а Кучаев смотрит в ответ открыто, с вызовом, что выводит из себя еще больше. Костя ухмыляется как-то обреченно, не пытаясь оправдаться или придумать глупую отмазку, уже зная прекрасно, что ничего не поможет: метку отец ни с чем не перепутает. Когда-то такая же проявилась у матери Кучаева, только вот имя было не отца вовсе. Он тогда и вовсе погрузился в омут пьянства и неадекватности, бил их двоих нещадно, невзирая на все увещевания женщины, что она никуда не уйдет, и имя это внезапное на запястье ничего не изменит. Кучаев совсем маленьким был, когда его мама умерла от сердечного приступа. Мужчина в ярости откидывает Кучаева к стене, подлетает ястребом и бьет куда попадется: по ребрам, в живот, по лицу приходится несколько сильных ударов, и Кучаев уже сопротивляться не может, захлебываясь кровью под ободряющие возгласы дружков отца, мол, правильно: так с этими пидорами и надо. Кучаев не помнит, как ему удается сбежать на улицу, как он еле-еле идет, перебирая ногами и сплевывая крупные кляксы крови на асфальт, как оказывается в привычной подворотне и садится без сил. Прислоняясь спиной к стене и устало прикрывая глаза, поминутно сплевывает алые капли, утирая кровоточащий нос и чувствуя адскую боль во всем теле. — Кучаев! — слышит знакомый голос и вяло поднимает взгляд, видит склонившегося над ним Головина, который обхватывает его за плечи и обеспокоенно осматривает повреждения. Костя особо и говорить не может, послушно обвивает рукой шею Саши, когда тот помогает ему подняться и медленно тащит в сторону дома, думая о том, что очень вовремя вышел в магазин, устав за весь день от бесплодных поисков работы и пожелав немного подышать свежим воздухом. — Может, расскажешь все-таки? — снова подает голос Головин, когда Кучаев сидит на его кровати с обработанными ранами, угрюмо смотря на него и за все время не проронив ни слова. — Да так, — с полуулыбкой сообщает Костя, лениво осматривая маленькую комнатку Саши, — последнего ночлега лишился. Бывает. Головину больше ничего говорить не надо: он понимает, что произошло, слишком хорошо знает отца Кости, поэтому произносит твердо, вставая на ноги и направляясь в коридор: — Переночуешь сегодня у меня. А там посмотрим. На кухне заваривает горячий чай и делает несколько бутербродов, понимая прекрасно, что Кучаева необходимо накормить. Игорь входит бесшумно, становится рядом и тоже что-то готовит для себя и Дзюбы, который до сих пор дома не появился и на смс и звонки не отвечает. — Нашел для тебя вакансию в торговом центре, где я работаю, — говорит невзначай, не отрываясь от своего занятия, — завтра с утра вместе пойдем, покажу все. Работа, конечно, не сахар, но тебе же сейчас главное что-то найти, верно? Сашка смотрит на него удивленно, не ожидал, что Игорь реально помочь сможет, и когда Акинфеев уже из кухни выходит, говорит с облегчением: — Спасибо большое, Игорь. Дзюба домой не приходит, оставаясь ночевать в машине Кутепова, отправив короткое смс Акинфееву: «Не жди. Много работы». В дверь стучат, и Игорь открывает, видя на пороге Лунева, сразу пропускает его в дом, привычно уже стуча к Кузяеву и сообщая, что к нему пришли. А Смолов тем временем сидит перед телевизором, безучастно наблюдая за происходящим на экране и пытаясь сложить дважды два, но вновь затуманенный алкоголем мозг «четыре» все никак не выдает и тужится над вопросом, кажется, очевидным совсем. Его снова в тисках сжимает холод, и алкоголь не помогает вовсе, так что у Феди нервы сдают окончательно, и он резко встает, направляясь к комнате братьев, стучит настойчиво в дверь. Открывает Антон, и Смолов тут же вовлекает его в объятия, ошарашивая и обескураживая, прижимая с силой к себе и ожидая реакции организма, но ничего не происходит, и пальцы все еще сводит от холода, озноб пробивает все тело, и он отстраняется также резко, подходит к Леше, стоящему чуть поодаль и наблюдающему за этим расширенными глаза, обнимает теперь его. Снова никакого положительного эффекта, и Смолов, все еще прижимая к себе Миранчука, кидает ядовито: — Тоже мне родственные души. Собирается отстраниться и уйти, как вдруг Антон подходит к ним и обнимает Смолова, зажимая буквально между двух тел, так что Федя оказывается в плотном коконе их объятий, отбивается вяло, но затихает постепенно, потому что тепло медленно, приятными покалывающими вспышками расплывается по каждой клеточке тела, даря снова прекрасное чувство жара, но и выбивая из колеи окончательно: потому что сейчас Смолов уже стопроцентно уверен, что эти двое, и правда, его родственные души. Братья сами выпускают его из кокона, смотря победоносно, потому что сами почувствовали и поняли прекрасно, что морозность Смолова, как и его горячность только от них зависит, а вот сам Федя опять сбегает, закрывает дверь в комнату на защелку и через некоторое время ложится в кровать, ворочается до самого утра и спит крайне плохо. Этой ночью в доме практически никто не может уснуть. Акинфеев полночи сидит за рабочими документами, совершенно сути не улавливая, потому что ежесекундно думает о том, что за все время их отношений сегодня Дзюба в первый раз не пришел домой ночевать. Кузяев и Лунев лежат спиной друг к другу, притворяясь долгое время спящими, и оба чувствуют неловкость, потому что каждый скрывает от другого нечто важное. Думают, что делать дальше, и в итоге приходят к абсолютно разным знаменателям. Марио просто убит: он лежит неподвижно на спине, наблюдая в тишине, как по мрачному потолку изредка ползут отблески фар проезжающих автомобилей. Зобнин несколько часов листает сайты с информацией и фото об успешном молодом предпринимателе Илье Кутепове, и ему кажется, что завтра подняться с кровати и просто сделать шаг вперед он будет просто не в состоянии. Чалов сидит за компьютерным столом, весь погруженный в учебу, старается не обращать внимание на метку, которая, кажется, слепит своей яркой неаккуратностью и полужирным начертанием. Головин полночи обрабатывает свежие порезы на собственной руке, стараясь остановить кровь и не разбудить соседей по дому, закрывается в ванной, захватив с собой аптечку, которая в последнее время стала для него незаменимым аксессуаром. Кучаев ворочается на чужой кровати, стараясь все же уснуть, но боль во всем теле отвлекает, и он лишь вымученно стонет, когда неудачно дернувшись, причиняет себе дискомфорт. И только Миранчукам удается уснуть: Леша закрывает глаза, согретый в объятиях брата, Антон невесомо целует его в висок, лежит близко-близко и вселяет спокойствие. Старается не показывать виду, что и сам волнуется за Федю, потому что тот на контакт идти не спешит и мучается от холода постоянно, сам загоняет себя в морозный кокон и ну никак не хочет пойти им навстречу. Сбегает.