Сломанные люди

Чуткий сон Игоря прерывает сигнал будильника, и тот с облегчением выдыхает, намучившись за бессонную ночь от тревожных и мрачных мыслей. Проверяет телефон, но ни одного сообщения за ночь не поступало, так что Акинфеев откладывает гаджет и направляется в ванную, попутно стуча в дверь Головина и тем самым напоминая ему о необходимости собираться. Саша поднимается лениво, вымученный за ночь неприятной болью порезов и постоянной необходимостью обрабатывать свежие раны. Тихо бредет в коридор, стараясь не разбудить все еще спящего Костю. Пока Игорь в ванной, Саша ставит на плиту чайник и достает из холодильника съестное, раскладывает столовые приборы, тут же идя в душ, как только Акинфеев входит в кухню и начинает готовить им завтрак. Смолов сталкивается в коридоре с Антоном, старается не смотреть в его сторону и проходит в кухню, прикрывая глаза и зевая, словно не замечает присутствия Игоря и наливает себе воды. Выпивает залпом, чувствуя, как волна неприятного холодка начинает новое наступление, злится в бессилии, даже не замечая, как со спины к нему подходят сразу два брата. Федя разворачивается, вдруг оказываясь стиснутым между кухонной тумбочкой и близнецами, смотрит колко то на одного, то на другого, стараясь унять начавшуюся было дрожь в теле, предвещавшую скорый озноб. Братья сразу замечают состояние Смолова, прекрасно видя и понимая, что тому снова холодно, протягивают синхронно руки и сжимают одновременно кисти Феди, крепко держа и не давая возможности вырваться, и тот чувствует, как постепенно тепло снова отвоевывает себе его тело, быстро разбредаясь по каждой клеточке и оповещая о себе приятной колкостью. Федя брыкается, выворачивается, злобно смотря на обоих парней, но те лишь ближе подходят, окончательно вжимая Смолова в мебель. Леша смотрит несмело, с чувством вины и неловкости, понимая всю нежелательность и глупость такого напора и грубости. Его прикосновения более мягкие и трепетные, он боится причинить боль, лишь цепко ухватившись за чужую руку. Антон же смотрит с вызовом, полностью уверенный в том, что все они делают правильно, что только так сейчас могут помочь Феде согреться, так подталкивают его принять их и понять, наконец, что без них он замерзнет вовсе. Руку сжимает сильно, уверенно, не давая возможности освободиться, врезается в чужой взгляд и говорит, наконец: — Может, хватит вести себя как ребенок и бегать от нас? Акинфеев в это время спокойно подходит к плите и выключает газ, разливая по кружкам чай, тем самым привлекая к себе внимание. — Да пошел ты, — выплевывает Смолов как-то обреченно, вырываясь все-таки из хватки, пользуясь минутной отвлеченностью братьев, вылетает из кухни и вбегает к себе, тут же закрывая дверь и уже самого себя ругая за то, что, по сути, действительно в который раз позорно сбегает от Миранчуков. Или, может быть, от себя самого. — Ты слишком резок, — Леша говорит тихо, смущаясь присутствием Игоря и стараясь утихомирить боевой настрой брата, — с ним нужно более мягко… Антон ухмыляется грустно, смотрит колко и направляется к выходу, бросая в ответ: — Не растает. Леша устало вздыхает и идет за младшим, понимая, что нормальный диалог у них с Федей все равно не получился бы: парень постоянно избегает всяческого контакта, замуровывая себя в четырех стенах и выходя крайне редко, мучается там от откровенного холода, сжирающего до основания. И если согреть его можно только так — выловив в кухне и насильно ухватив за руки — он готов на это пойти, чтоб быть спокойным ближайшие несколько часов за то, что Федя не замерзает в своей комнатке, осушая очередную бутылку. Зобнин и Марио подтягиваются чуть позже, сидят за столом молча, и тишина в кухне нарушается лишь диалогом Игоря и Саши. — Я работаю в торговом центре недалеко отсюда. Ты знаешь: в магазине электроники, — начинает Игорь, готовя Головина к предстоящему трудоустройству. — На нашем этаже недавно открылась вакансия: в аптеке требуется уборщик. Пол помыть, окна протереть и так далее. Саша молчит какое-то время, допивая чай, вовсе не расстраиваясь предложенной работой, наоборот, радуясь тому, что удалось хоть что-то найти, и надеясь суметь зацепиться, потому что без доказательства трудоустройства в полиции могут возникнуть проблемы, а его надзиратель и так не выказывает излишнего участия и сердечности, ведя себя крайне отрешенно, вымученно и как-то уж совершенно безразлично, будто даже сидеть на месте ему кажется непосильной работой. — Спасибо, Игорь, — Саша улыбается благодарно, собирая посуду и идя к раковине. — Про судимость я сказал, — добавляет Акинфеев, вставая с места, — проблем возникнуть не должно. Вскоре все четверо покидают дом: Игорь и Саша отправляются в торговый центр, а Марио с Ромой — открывать кафе, все также идут молча, грустно смотря перед собой и не решаясь начать разговор, потому что сейчас говорить о чем-то совершенно не хочется. Когда просыпается Кузяев, Андрей полностью одет, готовится идти на работу, и лишь завидя, что Далер проснулся, кидает с улыбкой: — Доброе утро. Лунев быстро покидает дом и мечтает как можно скорее вернуться обратно, потому что ему кажется, что он, наконец, принял решение и готов сделать шаг навстречу, искренне переживая, как на это отреагирует Кузяев и боясь до чертиков лишиться его, испугав преждевременными словами, но Андрей или делает сразу, или вообще не делает. Поэтому он ставит все на сегодняшний вечер и надеется даже при худшем раскладе постараться сгладить углы и не потерять Далера. Кузяев, наоборот, думает о вечере как о конце света, потому что дальше молчать ему кажется совершенно неправильным. Уже второй день мучает въевшееся: а правильно ли скрывать связь от человека, который имеет к ней прямое отношение? Дальше молчать кажется совершенно невозможным, и это едкое, ядовитое чувство липкого страха неминуемой гибели его временного спокойствия давит со всех сторон, сжимая в тисках и выбивая воздух из легких. Далер думает, что лучше сказать, сорвать сразу, как пластырь, почувствовав резкую боль, скорее всего, разрушившую его окончательно, но зато мгновенно и до конца, а не долгими днями и вечерами, которые последнее время Далер проводит в трепетном ожидании и проклятом незнании того, придет ли сегодня Андрей, или кошмары вновь вторгнутся неминуемым адом в его только что ставшую похожую на что-то нормальное жизнь. Кучаев же встает поздно, впервые за долгое время выспавшись по-настоящему, при этом сумев заснуть где-то ближе к утру, потягивается довольно, сразу же шипя от пронизывающей боли, и поднимается с постели. На тумбочке находит небольшую записку от Саши, где на листке неровным почерком выведено «Можешь остаться». И от этого тепло на душе как-то становится, потому что единственный друг, настоящий, надежный, вернулся, наконец. Покидает комнату и некоторое время стоит у ванной, слыша за дверью шум плещущейся воды. Хочет уже пройти на кухню и налить пока чай, как вода стихает, и из душевой резко выходит, чуть не пришибив Костю дверью, опаздывающий на учебу Чалов, так засидевшийся вчера за уроками, что сегодня безбожно проспавший нужное время подъема. Он бегло бросает: — Прости. Но тут же останавливается в ступоре, поворачиваясь ошарашенно и встречаясь с таким же удивленным взглядом Кучаева, который после замешательства спрашивает все же: — Ты что тут делаешь? У Чалова с такой скоростью бьется сердце, что вообще трудно сразу сообразить и уловить суть происходящего, потому что у него такое состояние, словно он призрака перед собой увидел, уж никак не ожидая однажды утром на выходе из душа случайно столкнуться с Костей. — Живу, — выдавливает из себя все же, откровенно смотря в чужое лицо, усыпанное россыпью синяков и царапин, и пытаясь до конца осмыслить происходящее, спрашивает тоже. — А ты? Костя смотрит на него странно, будто еще раз усмехаясь вывертам судьбы и ее остроумному издевательству. Потому что каждый раз, когда он дает себе зарок прекратить думать об этом человеке и не искать с ним встреч, случается либо метка на запястье, либо открывается дополнительный секрет их связи в виде встроенного детектора лжи, либо внезапная встреча там, где ее ожидаешь меньше всего. — Живу, — отвечает с вызовом, желая увидеть реакцию и получая ее в полном объеме: недоумение и подобие испуга, искреннее удивление и чуть заметный румянец, — с сегодняшнего дня. Чалов капитулирует моментально: сначала протискивается в собственную комнату, и собравшись в два счета, не завтракая, вылетает на учебу, стараясь думать о чем угодно, но только не о том, что каким-то невероятным образом его соседом по дому вдруг стал Кучаев. Костя возвращается в комнату Саши неровной походкой, потому что чувства переполняют его, и осознание лезет в голову назойливой мухой: он рад его видеть, он хочет его видеть, и это пугает до чертиков, это заставляет злиться на самого себя, сжимая кулаки со всей силы. Кучаев еще раз читает записку Головина и думает, что, пожалуй, можно и воспользоваться предложением, оставшись здесь подольше и разобравшись, наконец, в себе окончательно.

***

Кутепов с ужасом замечает, что в последнее время кратковременных ежедневных рукопожатий чудовищно мало становится, и уже через несколько часов головная боль возвращается с новой силой, сначала чуть бьет в районе висков, нервируя монотонными толчками, а после взрывается фейерверком отбойных молоточков, отчего перед глазами цветные пятна превращается в мутное месиво. Через несколько часов после утреннего визита в кафе он просит Дзюбу снова вернуться туда же, уже не в силах терпеть, откладывает ноутбук рядом с собой на сидение и откидывается на спинку кресла, безмолвно смотря в окно быстро мчащегося автомобиля. Артем каждые минут пять бросает обеспокоенный взгляд назад, тоже улавливая перемены в последнее время и отмечая про себя, что связь, видимо, прогрессирует. Зобнин крайне удивляется, когда Илья входит в кафе во второй раз за сутки, ненавидя его за это всем естеством, потому что каждый новый визит как нож в сердце и толчок в легкие. Каждое прикосновение, мимолетное, невинное — всего лишь легкое касание рук — отдается горечью и бессилием, осознанием собственной беспомощности и колоссальной потери того, что вообще-то никогда его не было и не будет. Смотрит вопросительно на Илью, отмечая его необычную бледность и болезненную усталость: тот грузно садится в кресло, запрокидывая голову назад и прикрывая глаза, не снимает пальто, выжидая. Зобнин медлит сначала, продолжая выполнять заказ, и отнеся кофе за нужный столик, все же подходит к Кутепову и садится напротив, обеспокоенно наблюдая за тем, как часто тот сжимает кулаки и вздыхает натужно. — Ты же… — начинает было Рома, и Илья сразу переводит на него взгляд, возвращая голову в исходное положение, болезненно морщась, — уже был сегодня. Илья молча подсаживается на другое кресло, максимально близко к Роме, так что тот выдыхает невольно, стараясь смотреть спокойно и не волноваться лишний раз, выдавая свои слабости и обиды. Берет обе руки Зобнина в свои и держит долго, крепко, чуть поглаживая, прислушиваясь к собственным ощущениям и в панике осознавая, что боль уходит неохотно и не совсем, пульсируя также часто, но не настолько сильно. Роме жутко неловко от такого контакта, потому что раньше все их прикосновения являлись просто деловыми рукопожатиями, будто два старых приятеля или коллеги обменялись тактильным приветствием, поэтому Рома даже научился, и правда, относиться к ним как к части странной деловой сделки. Но сейчас что-то иное, необычное и не похожее на привычный уже их контакт, потому что Кутепов сидит близко, так, что колени соприкасаются, и руки сжимает в своих, крепко, необычно тепло, отчего у Зобнина мурашки идут по телу, и он вдруг думает, что так просто отнестись к этому как к части сделки вряд ли удастся. Рома старается высвободить руки, потому что эта ситуация давит на него оглушительной болью обиды и разочарования. Невозможная близость кажется чем-то нереальным и до одури странным, и теплые руки, мягко сжимающие его кисти, так резко контрастируют с холодным взглядом и измученным выражением лица, что Зобнина холодок пробирает, и он сглатывает с трудом, удивляясь поведению Кутепова и пытаясь не улететь в бездну собственного отчаяния. — Мне мало, — обреченно и тихо выдает Илья, все-таки выпуская руки Ромы и растерянно смотря на него, будто какое-то решение сложной задачи, найденное уже и полностью готовое, пропало прямо на глазах, испарилось картинно и унесло за собой все спокойствие. — В смысле? У Ромы голова кружится, и снежный ком из непонимания обрушивается лавиной, потому что Илья вдруг заставляет его подняться и обнимает, слишком близко прижимая к себе, здесь, посреди небольшой кофейни. Зобнин чувствует аромат его парфюма, утыкаясь в шею и стараясь не дрожать как осиновый лист от переизбытка чувств, в которых захлебывается сразу, стоит безвольной куклой, не решаясь обнять в ответ и откровенно не понимая происходящего. Рома замечал, что визиты Кутепова несколько участились в последнее время: ранее Илья мог не показываться несколько дней, но постепенно стал заходить ежедневно, и каждый раз его состояние заметно ухудшалось, однако, выходил он, по-прежнему исцелившись, отделавшись все тем же ничего не значащим рукопожатием. Но сейчас все не так. Сейчас Илья похож на болезненного, измученного человека, цепляющегося за Рому как за последнюю соломинку, обнимает крепко, удерживая за плечи и ощущая тепло его тела, чувствует постепенно, как боль отходит-таки на второй план и замирает постепенно, капитулирует вовсе, позволяя Илье выдохнуть с облегчением и тут же выпустить полуживого Рому из хватки. Зобнин стоит перед ним, еле дышит, и в голове все еще набатом бьет запах парфюма, а Кутепов поправляет рубашку и коротко бросает: — Теперь достаточно, — выходит на улицу, садится в машину и тут же переводит на карту Ромы круглую сумму зарплаты. Зобнин задыхается негодованием и разрывающей его в клочья обиды, видя на дисплее сообщение мобильного банка: как пощечиной по лицу Илья возвращает в реальность и напоминает о деловых отношениях: тактильный контакт равно деньги. Зобнин дураком себя чувствует редкостным, потому что на долю секунды все это безумие показалось ему чем-то большим, не связанным с глупым соглашением или связью, он просто забылся на несколько секунд, отдавшись с головой ощущению близости и странному теплу, пробившему до подкорки. Обида прожигает до основания, адресованная лично себе, потому что сам виноват, слишком слабый и слишком наивный, готовый голову потерять от секундной близости с тем… кто вообще-то по праву его считается. Зобнин откладывает в сторону чашку, полотенце бросает рядом и стоит пару минут, облокотившись руками о столешницу, стараясь дать себе время снова привыкнуть к мысли о том, что все в его жизни катится к черту, берет телефон и набирает на номер Кутепова текст смс: «Не смей делать так больше». Отправляет. Слышится привычный звон колокольчика, и в уже опустевшее за вечер кафе входит Черышев, тут же привычно направляясь сразу в кухню, кивнув мимоходом Зобнину и не получив от него ответной реакции. Снова Марио стоит к нему спиной, занимается уборкой на своем рабочем месте, видимо, готовясь к закрытию кофейни, но на этот раз оборачивается сразу, удивленно смотря на Дениса и не ожидая такого скорого визита. Черышев в прекрасном расположении духа: улыбается открыто и искренне, обходя кухню и усаживаясь на высокий стул напротив Фернандеса, начинает сразу: — Мои люди нашли хорошего специалиста, — у Марио что-то ломается внутри, но он лишь старается улыбнуться в ответ, неуклюже продолжая работу. — Он принимает в Питере. Марио откровенно сложно говорить и чувствовать: каждое слово застревает в горле огромным комом, а каждое чувство ранит слишком сильно и остро, отчего хочется спрятаться поскорее и забыть обо всем, потому что жизнь слишком многое у него забрала и, кажется, наконец, пожелав подарить что-то взамен, тут же опять отнимает. — Мы должны полететь вдвоем, — Черышев словно не замечает его состояния, он слишком увлечен рассказом и быстрым успехом: Гончаренко, и правда, широко известен в узких кругах как отменный специалист по родственным связям. — И я уже договорился, чтобы нас приняли послезавтра. Ты сможешь вылететь завтра со мной ближе к вечеру? Черышеву не терпится покончить со всем и окунуться в прежнюю жизнь без вреда и опасности для постороннего человека, так что он буквально окрылен идеей избавления от ненужной совершенно связи, достает из кармана смартфон и демонстрирует сайт с бронью двух авиабилетов, при этом не задумываясь даже, есть ли у этого постороннего человека время и возможность полететь с ним немедля, уже завтра. — Могу, — Марио отвечает тихо, на пределе своих возможностей, потому что этот человек напротив, такой яркий и солнечный, со светлой улыбкой и чистым взглядом, наверно, и правда, не должен страдать из-за их глупой связи, не имея возможности быть с кем-то другим и жить так, как он хочет. Марио чувствует себя его врагом, балластом, утягивающим вниз, поэтому мечтает оборвать эту связь и освободить Дениса, наплевав на самого себя, потому что его собственная жизнь уже давно перестала быть чем-то значимым или нужным даже ему самому. — Отлично. Скинь смс свой адрес, и я заеду за тобой завтра к четырем часам. Собери вещи, — Черышев направляется к выходу, оставляя на столе визитку, покидает кафе и едет домой, желая хорошо выспаться и подготовиться к перелету.

***

Время близится к концу первого рабочего дня, когда Головин лениво водит тряпкой по светлому полу. Отвлекается на секунду, завидев, как в аптеку проходит Ерохин, который явно его не замечает, сразу направляется к кассе несколько медленно, словно нетвердо стоя на ногах, протягивает рецепт и ждет, пока продавец принесет нужное средство. Саша продолжает свою работу, когда Ерохин проходит мимо него с покупкой, сам не свой, вдруг не заметив тряпку, спотыкается и падает вдруг, выронив из рук упаковку только что купленных таблеток. Хватается за протянутую руку, поднимаясь, и тут же узнает Головина, но явно на разговор не настроен, будто с ним что-то не так, заторможенный, бегает взглядом по помещению, нервно теребя руками ткань пальто, внезапно ощупывает карманы и не находит препарат. Саша поднимает упаковку, и прежде чем Ерохин берет ее из рук, успевает вчитаться в название, пораженный предназначением купленного полицейским лекарства, но виду не подает и просто отходит, позволяя надзирателю покинуть аптеку. Возвращается домой с Игорем и находит в почтовом ящике повестку с указанием даты и времени явки в полицию. В доме довольно тихо, и только из приоткрытой двери комнаты Чалова слышится возня и отголоски редких фраз. — Какого черта тебе надо, Кучаев? — недовольно спрашивает Федя, стараясь расцепить крепкую хватку и отстранить от себя парня, который прижимает его к стене и сверлит злым взглядом. — Отцепись от меня. Такое уже бывало не раз, стало своеобразной нормой для них, и даже одни и те же слова произносит Федя, которые к должному результату, впрочем, не приводят никогда, так что Костя по-прежнему вжимает его в стену, причиняя боль. И снова все как по сценарию: возня, несколько ударов и отскоков, но вот вместо грязного асфальта они оба заваливаются на кровать, и Кучаев нависает сверху, буквально прожигая взглядом насквозь, тяжело дышит и уже не контролирует себя совершенно, потому что для него всего слишком много. Феде надоело это ребячество до зубного скрежета, надоела игра в глупое я-тебя-ненавижу и пустые придирки, собственные чувства, давно закинутые в самый пыльный уголок души и замурованные там под толщей самовнушения. Так надоело все это, что он впервые говорит на выдохе, прикрывая глаза и прекращая удерживать Костю за рубашку, просто опуская руки на простыни и расслабляясь: — Просто признайся в этом. Костя не может сделать вид, что не понимает, просто эмоций накапливается столько, что удержать их в себе кажется невозможным: он с силой бьет Чалова по лицу, до крови из губы, до злости на самого себя за это и цедит в ярости: — Ты мне противен. Федя вдруг вздрагивает всем телом, чувствуя внезапный укол острой боли в запястье, вздыхает мучительно, ошарашенный такой реакцией в области метки, и рука несколько неестественно подскакивает на простыни, так что Кучаева вдруг прошибает догадка. Он приподнимается, садясь на бедра Чалова, блокируя всякое его сопротивление, берет его руку в свои и, не обращая внимание на попытки вырваться, задирает рукав толстовки, натыкаясь тут же на корявое и отчетливое «Константин», красующееся на чужом запястье. Чалов вырывается все-таки, воспользовавшись чужим замешательством, выскальзывает из-под него и отходит в угол комнаты, не зная, чего теперь ожидать. Увиденное заставляет Кучаева сорваться с места и вылететь из комнаты, напугав своим внезапным появлением Сашу, громко хлопнув дверью в его комнату. В другой комнатушке Далер мнется невольно, силясь начать разговор, когда Лунев присаживается рядом. Неловкая пауза длится некоторое время, заостряя тишину и заставляя обоих нервничать в предвкушении разговора. Кузяев все же опережает, говорит робко: — Мне нужно кое-что тебе сказать. Но Андрей улыбается лишь, в ответ произносит: — Мне тоже. Далер чувствует, что требуется еще немного времени собрать себя в единое целое и решиться-таки, несмотря на то что он и так готовился морально последнее время, но слова все равно комом встают и не лезут наружу: — Тогда ты первый. Андрей встает, подходит к окну и всматривается в ночную улицу, прикрывает глаза и выдыхает. Далер подходит со спины, и когда Лунев поворачивается, они оказываются довольно близко друг к другу, смотрят в упор сквозь темноту, стараясь уловить что-то во взгляде. — Это непросто сказать, — начинает Андрей, будто оттягивая время, потому что решение-то он принял, но вот реализация хромает, и липкий страх сковывает изнутри, потому что не хочется даже думать, что будет, если Далер не ответит взаимностью. — Ты мне понравился. Замолкает тут же, осознавая прекрасно, как это нелепо звучит, потому что они знакомы-то всего ничего, и ему самому бы получше разобраться в себе, заглянуть вглубь собственного чувства и оценить его масштаб, но он уже решил действовать сразу и с наскока, и пути назад теперь нет. Кузяев перестает дышать ненадолго, с удивлением смотря на соседа и не веря своим ушам, пытаясь привести все в логические рамки и придать правильный смысл слову «нравишься», но Лунев все рушит, продолжая, опустив глаза в пол и очевидно нервничая: — Боже, — он улыбается вымученно, запрокидывая голову, проводит рукой по волосам, а потом вновь встречается взглядом с Далером, — нравишься как парень, понимаешь? Кузяев стоит неподвижно и безмолвно, что окончательно выбивает Лунева из колеи, потому что было бы куда проще, скажи Далер хоть что-то, выгони он тут же Андрея или прояви агрессию, а это бездействие утверждает чувство неопределенности, и атмосфера вокруг них накаляется со скоростью света. — Я пойму, если тебе это неприятно, — Андрей словно отступает, столкнувшись с неожиданной реакцией и откровенно не понимая Далера, старается тут же сгладить, видя обескураженность во взгляде напротив, — это неожиданно и быстро, я все понимаю. Говорит сбивчиво, пока Кузяев силится поверить в то, что это не сон, кошмарный, в котором снова все закончится его страданиями и агонией. Реальность настолько часто размывалась перед ним, сливаясь с кадрами сновидений, что сейчас сложно понять сразу, что все это чудо — по-настоящему. — Я напугал тебя? — Андрей хватает его за плечи, тут же снова отдергивая руки, боясь еще больше травмировать этого излишне робкого и закрытого парня, чувствуя себя откровенным варваром, пытавшимся не разбить в своей грубой руке маленькую хрустальную вазочку. — Нет, — Далер опускает взгляд, утыкаясь им куда-то в грудь Андрею, и словно слышится повсюду, как гулко отдается в груди работа его собственного сердца. Щеки краснеют, и он готов отдать все на свете, лишь бы это не оказалось сном, — просто мне не верится… Ему так страшно сейчас потерять это невероятное чудо, случившееся с ним внезапно и отделившее действительность от пелены страхов и горечи, что признаваться в их связи кажется явным самоубийством, потому что возник шанс сблизиться по-настоящему, а не искусственно привязать к себе человека, спасающего и заставляющего вспоминать, какого это — улыбаться. В нем за последние дни будто жизнь начала расцветать, выбравшись из тени и обратившись к солнцу, и убивать эту жизнь одним признанием — невыносимо. — Ты тоже, — он говорит тихо, но Андрей слышит отчетливо, потому что буквально превращается в слух и оголенный нерв одновременно, и напряжение натягивается с каждым шагом друг другу навстречу все сильнее, отчего сердце замедляет биение, — нравишься мне. Потому что ты предназначен мне судьбой. Потому что ты избавил меня от кошмаров. И, наконец, просто потому что именно ты — тот, кто спас меня несколько раз, хотя совершенно этого делать не должен был. Они смотрят друг на друга еще пару минут, а потом молча отходят от окна и ложатся на кровать, спиной друг к другу, потому что на сегодня всего слишком много, и нужно переспать со всем случившемся и просто завтра начать строить что-то совершенно новое и ранее незнакомое им двоим. В одиннадцатом часу практически во всех комнатах выключатся свет, и когда в коридоре никто больше не топает туда-сюда, Игорь решает-таки снова влезть не в свое дело, прекрасно помня, что это не всегда заканчивается хорошо, но по-другому он просто не может, поэтому стучит уверенно в чужую дверь, и через некоторое время ему открывает Смолов. — Не спишь? — Игорь сразу проходит внутрь, осматривая творящийся в комнате беспорядок, обращает взгляд на Федю, который снова укутан в теплые вещи, садится вальяжно на диван с бутылкой в руке и наливает немного в чистый стакан, протягивает Игорю. Тот принимает напиток, садится рядом, делает небольшой глоток и снова косится на Смолова, который, кажется, и не торопится интересоваться, что Акинфеев забыл в его комнате в одиннадцатом часу вечера. — Ты же видел проявления связи у других людей? — начинает Игорь, делая второй глоток и смотря перед собой. — И видел, и слышал, — отвечает Смолов после небольшой паузы, прикрыв глаза и отставив бутылку, — вон Марио задыхался постоянно, а Кузяев кричал по ночам. Сейчас, кстати, тихо. Оба догадались давно, что причина их воцарившегося спокойствия по ночам и тишины — новый сосед Далера. Догадались, потому что Смолов постоянно сидит дома, и единственное его увлечение здесь — наблюдать лениво, будто телевизор работает фоном, и ты слушаешь какие-то обрывки фраз, видишь редкие кадры, не стараясь вникать в суть, но улавливая общее содержание. А Игорь просто наблюдательный и ответственный главный по дому, которому и положено знать многое и следить за порядком, только вот он часто перебарщивает и проявляет к людям излишнее неравнодушие, улавливая чужие проблемы и придумывая пути их решения на автомате уже, потому что так отдаляет искусственно собственные. — Иногда ты оказываешься не нужен родственной душе, — Игорь говорит задумчиво, медленно, тихо, будто ведет монолог сам с собой, — иногда просто не можешь ее найти или влюбляешься в того, кто тебе судьбой не предназначен. — А иногда у тебя вдруг оказываются в родственных душах сразу двое дико раздражающих людей, — понимая уже, к чему клонит Игорь, прерывает его Смолов, — и связь ваша дурацкая на троих делиться должна. Смешно даже. Смолова передергивает от осознания неправильности и неестественности, ему кажется, что о таком говорить даже стыдно, поэтому он съеживается как-то, вновь берет бутылку в руки и делает большой глоток, стараясь справиться с собственным волнением. — А иногда у тебя находятся сразу два близких человека, которым ты нужен, — Игорь отставляет стакан и просто продолжает дальше, спокойно и рассудительно, — и которые обе руки к тебе тянут в попытке стать ближе и помочь, боясь и переживая, в то время пока вокруг многие люди не принимают связь или боятся ее принять. Смолов прыскает недовольно, встает с дивана и начинает медленно ходить по комнате, иногда делая очередной глоток. Вновь повисает молчание, которое он и обрывает, вдруг посмотрев на Игоря с сомнением, и спрашивает серьезно: — И что бы сделал ты? Игорь ждал этого вопроса, прекрасно зная, что Федя скорее всего спросит совета, поэтому поднимается тоже и уже у двери бросает: — Я бы попробовал сблизиться, — помедлив немного, добавляет вдруг: — если не сразу с двумя, так по отдельности с каждым. А потом бы решил для себя окончательно: правильно это или неправильно, смешно или грустно. Когда все возможное сделал. Игорь прикрывает за собой дверь, оставляя Смолова одного. Кучаев тем временем сидит на кровати молча, изредка поглядывая на Головина, который иногда морщится странно, дотрагиваясь до собственной руки. У Кучаева накопилось много, и выплеснуть куда-то надо, поговорить с кем-нибудь и просто, может быть, совета спросить, потому что собственные мысли давно сплелись в кучу и не дают единого решения. — Просто попробуй, — Головин всегда будто мысли его читает: с малых лет замечает, когда Костю гложет что-то и даже о причине смуты в чужой душе догадывается часто. — Чалов вроде хороший парень. Кучаев воздухом давится, уже воинственно настроенный, спрашивает с напором: — С чего ты взял, что это он? Головин улыбается по-доброму, отвечая: — Я же раны тебе обрабатывал и метку видел, — Кучаев вдруг действительно понимает, что тогда этой детали не учел, — а то, что это Чалов именно, я догадался, потому что между вами просто миры взрываются. Это трудно не заметить: все ваши разборки недавние слышали. Кучаев краснеет настолько сильно, что, кажется, больше уже нельзя, что вызывает смешок у Головина, но тот тут же вновь становится серьезным, снова схватившись за руку. — Эти наши старые предрассудки, за которые мы людей по дворам били и смеялись над ними, — надуманная проблема. Если у тебя есть родной человек — совершенно неважно: парень это или девушка, — вдруг резюмирует Саша и подворачивает рукав, обнажая перед Кучаевым кожу, на которой живого места уже нет от порезов, и прямо на глазах Кости проявляется новый, будто кто-то орудует сию секунду невидимым лезвием, и Кучаев сглатывает в страхе, потому что это — уже не смешно. — Вот настоящая проблема. — Ты знаешь, кто это? Головин улыбается грустно, вставая за аптечкой и произнося тут же: — Если бы знал, остановил бы давно. Слышится звук открывающейся двери, и в дом входит Дзюба. Он быстро принимает душ и ужинает в одиночестве, позже появляясь в их с Игорем комнате и бросив короткое: — Спокойной ночи, — ложится рядом, коротко целуя Акинфеева и отворачиваясь к нему спиной. Оба тонут в недосказанности, которая копится с каждым днем и рушит все на своем пути, не оставляет после себя ничего, опустошая безжалостно.