Сломанные люди

Артем просыпается самостоятельно, без привычно заботливого голоса Акинфеева и его частых наставлений шевелиться и не опаздывать на работу. Игорь сидит поодаль в кресле, скрестив руки на груди, ждет пробуждения Дзюбы. Тот приподнимается на локтях, смотрит на мужчину сонно и не может что-то сказать, туша в себе негативные чувства, которые в последние дни душат обоих. Недосказанность сжигает воздух между ними, и Игорь, наконец, прерывает эту гнетущую тишину своим уверенным и рассудительным: — Может быть, поговорим, наконец? Все также сидит неподвижно, наблюдая за тем, как Артем встает с кровати и направляется в коридор. Остановившись у двери, поворачивается вдруг и отвечает излишне резко: — Я думал, это тебе есть, что мне сказать. Игорь удивленно вскидывает бровь, хочет было возразить, но замолкает на полуслове и смотрит угрюмо, а Дзюба уже выходит из комнаты, громко хлопнув дверью. Игорь вымученно протирает глаза, стараясь успокоить взбунтовавшиеся нервы, решает, что это может подождать до вечера, потому что время поджимает, а устраивать разборки перед рабочим днем вовсе не хочется. Он быстро накидывает верхнюю одежду и покидает дом, пока Артем находится в ванной. Дзюба вскоре получает смс от начальника с просьбой приехать чуть раньше и быстро уходит, столкнувшись в дверях с Луневым, и дом они покидают вместе. Зобнин уже полностью одет, когда Марио, заметно тушуясь, все же решается зайти к нему в комнату, говорит уклончиво: — Рома, ты можешь несколько дней поработать без меня? — Зобнин удивленно смотрит на друга и явно ждет подробностей, но Марио лишь дополняет тут же. — Не волнуйся: в холодильнике достаточно десертов, которые очень быстро довести до ума. Зобнин смотрит с подозрением, подмечает все изменения в лице Марио, поражается потерянному взгляду и отсутствию даже подобия улыбки, спрашивает настойчиво: — А что случилось? Фернандес явно правдивым сейчас быть не может, боится, что Зобнин предпримет попытку остановить его или вправить мозги Денису, не поняв и не приняв решение Марио, но и врать совершенно Роме не хочется, поэтому он все же выдавливает из себя улыбку и отвечает тихо: — Я тебе расскажу все потом, — Зобнин в ответ сразу возразить хочет, но Марио одним взглядом вынуждает его замолчать, подходит ближе и кладет руку на плечо, заглядывая в глаза доверительно, — мне, правда, очень нужно уехать. Рома волнуется за него до одури и боится, что это или Черышев втянул Марио во что-то нехорошее, или просто все накопившееся за последнее время сваливается на парня с ног сшибающим месивом, и он неизвестно чего удумал. Но такой безапелляционный уверенный взгляд, в котором теперь читается решимость и твердость, выбора не оставляют, поэтому Рома вымученно кивает и говорит только: — Пиши обязательно. Открывает кафе один, пока Фернандес собирает необходимые вещи в спортивную сумку и пытается держать себя в руках и принять, наконец, тот факт, что завтра все, не успев начаться толком, может закончиться навсегда. Чалов все утро нервно ворочается на кровати, прокручивая в голове картинки вчерашнего вечера и, в конце концов, получает на свой вопрос единственный логичный ответ: Кучаев однозначно отреагировал на его внезапную вспышку боли в области метки, сразу нашел эту самую метку в нужном месте и нисколько ее обнаружению не удивился, словно знал уже, будто готов был увидеть. Может быть, и у него имеется такая же? Федя и сам не замечает, как чисто инстинктивно прислушивается к каждому шороху около ванной, выглядывая тут же за дверь и смотря в щелочку, кто проходит в душ. А когда замечает Кучаева, вылетает в коридор, и прежде чем Костя успевает закрыться, протискивается к нему и уже сам закрывает дверь на щеколду. Кучаев несколько секунд остолбенело стоит, грубо прижатый Чаловым к стиральной машинке, и только собирается оттолкнуть Федю и хорошенько ударить того по лицу, как парень проворно выкручивает его руку и задирает рукав, всматривается секунду и не обнаруживает ничего, теряется тут же, но потом все же пытается добраться до второго запястья, когда Костя берет инициативу в свои руки и отшвыривает Чалова от себя с силой, так что тот больно ударяется о раковину и стонет вымученно. Костя открывает дверь и хочет выйти скорее, обескураженный чужим напором и несколько напуганный тем, что и его тайна может стать известна, но Чалов реагирует молниеносно и буквально повисает на парне, так что они оба оказываются на полу: Кучаев лежит на животе, припечатанный всем весом Чалова, а тот больно заворачивает его руку за спину, так что Костя шипит зло:  — Отпусти, придурок. Федя дышит шумно, в ушах звенит, и в голове крутится тысяча мыслей о том, что это уже какое-то сумасшествие, но ему надо увидеть, и он все же заворачивает рукав, пока Кучаев под ним активно пытается высвободиться, и в глаза бросается ровное, аккуратное, выведенное его собственным почерком: «Федор». Чалов затихает вдруг, выпуская чужую руку, и Костя особо энергичным движением все же спихивает его с себя, поднимается на ноги и нависает сверху над сидящим у стены Федей, который вроде и смотрит на него в упор, но будто не видит вовсе. Кучаев сказать что-то хочет злое, в самые губы прошипеть, вцепиться в чужое горло или ударить хорошенько за все произошедшее, но чужой потерянный взгляд все слова съедает тут же, и Костя несколько секунд просто стоит так, наклонившись над Чаловым и дыша ему в лицо, пока проходящий мимо Смолов, флегматично посмотрев на эту картину, не выдает будничным тоном: — Утро доброе. Костя сильно припечатывает Федю о стену, уходит быстро и закрывается в комнате Головина, который разлепляет глаза и спрашивает сонно: — Случилось что? Чалов трясущимися руками хватает рюкзак и выбегает из дома, дрожа всем телом и не зная, как возвращаться вечером туда, где живет его личный кошмар, носящий на руке метку с именем, выведенным будто бы самим Федей, потому что такой почерк — его собственный — он ни с чем не спутает. Зобнин старается не реагировать на Кутепова, который уже несколько минут сидит в кресле за привычным столиком и буквально прожигает его взглядом, поминутно касаясь головы в том месте, где особенно сильно пульсирует острая боль. Рома зубы стискивает от переизбытка эмоций и желания поскорее завязать со всем этим, потому что каждый такой визит слишком дорого ему обходится, и прикосновения эти он потом долго пережевывает в собственных мыслях, выворачиваясь наизнанку от тоски и ненужности никому. Рома не понаслышке знает значение слова «одиночество». Для него это вовсе не то романтичное словечко, которое любят произносить в обрамлении красивых фраз и красочных эпитетов, говоря об отрыве от людей и успокоении наедине с самим собой. То — добровольный уход от социума себе во благо, который страданий и боли вовсе не причиняет. Зобнин же знает другое: разрывающее, проникающее в самую глубь и взрывающее там все подчистую чувство непролазной тоски и горечи, когда жизнь кажется настолько ненужной, что сбей его сейчас автомобиль, он и не расстроился бы сильно, лишь восприняв это как избавление. Потому что можно иметь тысячу людей рядом, десятки друзей или одного друга, который бы стоил сотни, но при этом быть чертовски одиноким и погибать в этом чувстве снова и снова, барахтаясь уже по инерции, не надеясь всплыть или хотя бы вздохнуть в последний раз перед окончательным погружением. Рома злится на жизнь, на судьбу, на себя самого, но больше всего он злится именно на Кутепова. Сталкиваясь с его холодностью и отстраненностью, обжигаясь поразительной расчетливостью и безразличием, он словно каждый раз теряет крупицу себя и рассыпается постепенно, лишаясь всякой надежды на что-то светлое и взаимное, потому что Илья — слишком темное и отдаленное, настолько, что никак не достать. Рома хочет просто уйти: закрыть кафе и податься куда глаза глядят, потому что невыносимо видеть его снова и снова как вывеску с сочным и ярким: «То, что должно быть твоим, тебе не достанется». Рома знает теперь, что значит, когда мечта рассыпается в прах и пылью оседает на обуви, оставляя после себя лишь горечь, не проходящее чувство глобальной потери и разочарования, пустоту, которую заполнить чем-то хочется, потому что тоскливо до одури и одиноко до бешенства. Кутепов подходит медленно, усаживаясь за барную стойку, и сверлит взглядом, от которого кровь в жилах стынет, и Рома убежать от этих глаз хочет, разрывая с усилием зрительный контакт и становясь боком, стараясь продолжить работать, но вместо этого еле держа в дрожащих руках инструменты. Илья выжидает еще, и Рома, наконец, сдается, протягивает ему руку и смотрит зло, раздраженно, скрывая за этим всю свою слабость и надломленность, окончательную поломку, говорит резко: — Быстрее, — Илья тут же касается руки, и Зобнин думает, что пора с этим заканчивать, отводя взгляд, — мне работать надо. Одергивает руку и продолжает готовить напиток, отмечая, что Илья уходить не торопится и лишь снова касается виска, слегка массируя подушечками пальцев: — Мне этого мало, — тихо произносит он, чувствуя пульсирующую боль, словно в издевку разыгравшуюся с новой силой. Будто Рома — это своеобразный наркотик: чем чаще и больше его потребляешь, тем больше он нужен, и дозы с каждым разом становится слишком мало. А мне слишком много, — хочет ответить Рома, но вместо этого просто продолжает работать, стараясь не обращать внимания, но удается это с трудом, и в следующую минуту Илья встает с места и заходит за барную стойку, намереваясь обнять. Но Зобнин отскакивает проворно, держа перед собой сосуд с кипятком, смотрит загнанно, измученно, отчаянно, говорит с надломом: — Я просил тебя никогда больше так не делать. Илья молчит, стоит напротив, не предпринимая больше попыток. Очередная вспышка боли взрывается в голове, но он старается виду не подавать. Смотрит с нажимом, но натыкается на безапелляционное «Нет» во взгляде напротив и просто уходит, сжигаемый пульсирующей болью и прекрасно осознающий свою явную нетрудоспособность, но все же садится в машину и называет Дзюбе адрес следующей деловой встречи. Рома остается один на один со своим отчаянием, сгорающий в обиде и горечи, ищущий выход собственной боли и злости. Решает вдруг: если Кутепов придет сегодня снова, он даст ему все, что тот захочет, в последний раз. Первоначальный план — подлечить лекарством и забрать его навсегда — он решает воплотить в жизнь, потому что вдруг хочется до изнеможения поделить свое отчаяние с тем, кто его, собственно, и вызвал своей холодностью и деловым отношением. Отвлекает смс Марио: парень пишет, что все в порядке, и он в аэропорту. Как прилетит на место, даст знать. И Зобнина нервируют эти загадки, собственные переживания смешиваются с волнением за друга, порождая в душе гремучую смесь, которая бушует неистово и выхода ищет как можно быстрее, потому что иначе от Ромы просто ничего не останется. Отправляет в ответ: «Хорошо», и ничего хорошего на самом деле нет вовсе, это и сам Марио понимает, с грустью читая сообщение и огорчаясь необходимости скрывать от Ромы детали своей внезапной поездки. Смотрит в иллюминатор грустно: вдруг прошибают воспоминания, от которых кровь в жилах стынет и слезы на глаза наворачиваются, потому что такая боль никогда не оставит и не затихнет, будет возвращаться внезапно и ранить снова как в первый раз — остро и сразу в душу, до дрожи и кома в горле. Проносятся не прошеные воспоминания: десятки красочных репортажей с убивающими кадрами потерпевшего крушение самолета. Черышев осторожно трогает его за локоть, улыбается мягко и произносит вдруг, смотря прямо в глаза, надеясь успокоить Марио: — Не волнуйся так, — и добавляет, кажется, невинное, но что бьет Марио по лицу и топит буквально в горе огромной потери: — все будет хорошо. Что-то плохое происходит крайне редко. Фернандес улыбается, давая понять, что все в порядке, отворачивается в сторону и облокачивается головой о кресло, стараясь успокоиться. — Редко, но метко, — бормочет вдруг, но Денис его уже не слышит. Долетают они без особых проблем, и через несколько часов благополучно добираются до отеля, где Денисом заранее забронированы два соседних номера. Марио прощается, буркнув тихо «спокойной ночи» и исчезает в глубине своего номера, закрываясь в собственных воспоминаниях, которые душат его и не оставляют в покое. Марио несколько часов сидит неподвижно на ковре возле большой кровати, откинув голову на матрац и прикрыв глаза, разрывая себя собственноручно, перемешивает в голове счастливое детство в кругу семьи и страшную этой семьи потерю.

***

На улице темнеет, когда Головин, закончив работу, подходит к отделению полиции. Быстро находит нужный кабинет и стучит несколько раз, сразу открывая дверь и заходя внутрь. Рабочее кресло Ерохина повернуто спинкой в сторону входа, так что самого надзирателя Саша сразу не видит, но все же проходит вглубь и прикрывает за собой дверь, говоря тут же: — Здравствуйте, — добавляет сразу, — Головин. Ответа не следует, и Саша думает уже выйти и подождать в коридоре, как вдруг рука безвольно спадает с подлокотника кресла, и Головин обходит стол, слыша невнятный и тихий голос полицейского. Ерохин полулежит в кресле, силясь раскрыть глаза, что выходит у него крайне плохо, язык деревянный, и слова застревают во рту, взгляд расфокусирован, а зрачки неестественно расширены. Краем глаза Головин замечает на краю стола упаковку таблеток, которые Александр приобрел вчера в аптеке, и по состоянию Ерохина делает вывод: переборщил. — Я сейчас на помощь позову, — говорит он, уже намереваясь бежать в коридор, как Ерохин вдруг касается его легко в попытке остановить, но слишком слаб, поэтому рука лишь скользит по чужому телу и тут же снова безвольно повисает в воздухе. — Нельзя, — неразборчиво, тихо, задыхаясь будто, произносит Ерохин, пытаясь сфокусировать взгляд на Саше, но глаза словно живут своей жизнью, и невозможно сильно клонит в сон, — чтобы кто-то узнал. Головин понимает, что работник полиции вряд ли может спокойно принимать сильнодействующие успокоительные, имея на это причину и не будучи при этом отстраненным от должности. Но и знает прекрасно, что проблемы ему совершенно ни к чему: сам висит на волоске, в шаговой доступности от мест не столь отдаленных и за подобные выходки рискует туда же вернуться, возможно, еще и с добавленным сроком. Саша решает все-таки на помощь позвать и практически выходит из кабинета, как до него долетает вымученное: — Пожалуйста, — и что-то заседает в душе, не дает выбежать в коридор и начать звать на помощь. Саша несколько секунд ходит из угла в угол, думая, как лучше устроить побег Ерохина и уже в безопасном месте вызвать врачей. Из полиции уйти незамеченным с полусонным сотрудником крайне проблематично, поэтому он подлетает к шкафу и роется в нем в поисках подходящей одежды, находит куртку и штаны, подбегает к Александру и помогает ему переодеться, избавляя от формы: меняет брюки и снимает китель, пряча полицейскую рубашку под найденную куртку. Благо, кабинет находится на первом этаже, и далеко не на всех окнах есть решетки, так что Головин, как можно тише раскрыв створки, оглядевшись и убедившись, что во дворе, куда окна и выходят, никого нет, с огромным трудом помогает Ерохину выбраться на улицу и выпрыгивает сам, предварительно захватив со стола упаковку лекарств и ключи от чужого дома. Прикрывает окно и под руку ведет полицейского в сторону проезжей части, не оставляя попыток узнать у того домашний адрес, ни в коем случае не позволяя отключаться, постоянно говорит и тормошит Александра и, наконец, слышит в ответ сбивчивое и тихое название улицы и номер нужного дома. Такси удается поймать не сразу, и водитель крайне подозрительно поглядывает назад, где Саша все еще старается привести в чувства Ерохина, непрерывно говоря с ним, тормоша и заставляя всю дорогу быть в сознании. Квартиру находит по указанию самого Александра, который безвольной куклой повисает на нем, тяжело дышит и практически проваливается в сон, пока Саша старается открыть дверь. Ерохин с трудом усаживается на диван и практически не воспринимает ничего из того, что пытается узнать у него Головин: перед глазами плывет, и звуки рассеиваются вокруг, кружа над головой бессвязным и громким эхо. — Не надо скорую, — повторяет он, совершенно не воспринимая происходящее, но даже в таком состоянии испытывая дикий ужас от того, что кто-либо может узнать его тайну, — не звони в скорую. У Ерохина картинки перед глазами превращаются в мутную кашицу, и сознание окончательно ускользает, глаза закрываются насильно, и стоит огромных усилий вновь раскрыть их, чтобы хотя бы попытаться уловить суть чужих слов. — Сколько? — доносится, наконец, внятнее, и перед лицом Головин машет злосчастной упаковкой лекарств. — Сколько таблеток выпил? У Саши настоящая паника начинается, потому что вся эта его спонтанная идея помочь и не позвать на помощь, буквально похитив сотрудника из отделения полиции, а теперь медлить с вызовом врачей по просьбе невменяемого человека — как минимум, статья Уголовного кодекса. Но Ерохин все же дает ответ, и Саша выдыхает в облегчении, потому что такая доза — далеко не смертельна, и можно просто предоставить возможность Ерохину выспаться, чтобы после он смог окончательно прийти в себя. Головин снимает с него куртку и укладывает на диван в одежде, прикрывая найденным недалеко пледом, остается рядом, присев в кресло и облокотившись о спинку, искренне пытаясь понять, зачем он пошел на все это, и что будет дальше. Он при всем желании не может дать разумного объяснения такому сиюминутному порыву пойти против всего на свете и помочь совершенно чужому человеку, рискуя при этом навредить ему еще больше, потому что если бы доза оказалась большей, такое промедление с вызовом врачей могло бы оказаться фатальным. Головин подходит к спящему Ерохину и всматривается в его спокойное лицо, прислушиваясь к размеренному дыханию, и выдыхает в облегчении, думая о том, что на этот раз его легкомысленность не повлекла за собой серьезных последствий. Накопленный стресс действует на него снотворным, и Саша вновь усаживается поудобнее в мягкое кресло, засыпая вскоре, но спит тревожно, подходит часто к Ерохину, проверяя его состояние и убеждаясь, что с тем все в порядке. Остается в чужой квартире до утра, совершенно не зная, что на него нашло, и даже не пытаясь сейчас дать этому какое-то логическое объяснение. Просто спонтанность и инстинкт взяли верх над здравым смыслом и рассудительностью, поэтому Головин решает дождаться пробуждения Ерохина, чувствуя себя обязанным убедиться, что пациент жив и здоров.

***

Рома не покидает кафе, закрывшись изнутри, словно замуровав себя здесь до момента, пока вновь сознание чистыми мыслями не ворвется в голову, охлаждая тлеющие угли собственного самобичевания. Прекрасно видит в панорамное окно, что машина Кутепова покоится у входа, и вероятнее всего сам Илья сидит в автомобиле и ждет его решения, видя прекрасно на двери кафе красноречивое «закрыто». Зобнину хочется слишком многого сразу и слишком мало он получает, поэтому диссонанс разъедает его мучительно, отвергая любые попытки взять себя в руки и прекратить разрушаться. Кутепов, как сильнодействующий яд, проникает все глубже и глубже, заполняя собой всего Зобнина, вышибая мысли о другом и других, заполняя голову воспоминаниями аромата парфюма и ощущениями мимолетных прикосновений. Ему хочется большего, ему тоже слишком мало и достаточно никогда не будет, потому что Кутепов не хочет и не может дать ему это искренне, не преследуя собственный интерес. И Зобнину вдруг кажется, что даже такого вынужденного и неестественного хватило бы для того, чтобы он хотя бы на несколько минут смог дышать полной грудью, потому что это добровольное заточение действует разрушающе, разъедает до основания и убивает нервные клетки. Рома решает, что пора бы с этим заканчивать окончательно, убив в отместку Кутепова. Забрать у него исцеление, перед этим в последний раз позволив себе почувствовать его тепло и еще раз простонать в собственных мыслях, что это и его тепло тоже, которое, как кажется их общей судьбе, должно всегда согревать обоих, но на деле не греет никого. Зобнин открывает входную дверь и переворачивает табличку: теперь на Илью смотрит зеленая надпись «открыто». Рома отходит вглубь кафе и заканчивает с уборкой, когда в голову ударяет привычный звук колокольчика, который сейчас кажется невероятно громким, разрывающим тишину и придающим уверенности. Илья стоит в центре кафе, смотрит на Зобнина внимательно, словно считать пытаясь все его мысли и эмоции, а Рома мнется у барной стойки, нервно теребя край футболки, опустив взгляд, и словно борется внутри себя с нерешительностью, стараясь убедиться в правильности принятого решения и возможности его осуществления. Илье же просто больно до одури, у него перед глазами мутнеет, и связь с реальностью постоянно теряется. Будто в бреду он подходит к Зобнину слишком близко, дышит ему в лицо и обнимает так же, как в прошлый раз, отчего у Ромы воздух вылетает из легких. Они стоят так некоторое время, и Зобнин, прикрыв глаза, в последний раз вдыхает аромат полюбившегося парфюма, не обнимая в ответ, потому что иначе прекратить окажется уже, скорее всего, невозможно, и отпустить Кутепова у него так просто не получится. Он прижимается к нему всем телом, дышит в шею, опаляя кожу жарким дыханием, пока Кутепов обхватывает его, стараясь будто срастись телами, в панике понимает, что боль отступает лениво, еле-еле, словно вообще не планируя уходить насовсем, а лишь дразня его и чеканя ударами с новой и новой силой: «Мало». «Мало». «Мало». Он утыкается носом в Ромину макушку и прикрывает глаза, стараясь внушить себе, что боль отходит, но та словно в отместку выдает новый заряд. Илья отстраняется тут же, кривясь и чуть не падая от внезапной вспышки, так что Зобнин подхватывает его и усаживает на стул, нависая сверху и встречаясь взглядом с остекленевшими глазами напротив. Кутепов холодный даже в эти минуты, смотрит в упор и… отрешенно, и несмотря на то, что он кривится от боли и нервно дергается от каждой новой ударной волны, взгляд леденит отчужденностью, будто глаза Ильи вообще не умеют выражать никаких эмоций. Это настолько дико и необычно, что Зобнина прошибает холодный пот, и он уже сам обхватывает голову Кутепова руками, прижимая ее к груди, страшась своей неспособности унять чужую боль и уже совершенно не радуясь тому, что месть в таком случае явно удастся. Сейчас вообще все мысли вытесняет единственная: добиться результата, потому что как бы Рома не хотел причинить Илье страдания, сейчас все это отходит на второй план, и какое-то необъяснимое стремление во что бы то ни стало помочь сносит все на своем пути как цунами, заставляя Рому уже самому обнимать Кутепова за шею. Рома всматривается в его лицо, удерживая в своих руках, и натыкается снова на непреодолимость, которая кажется сейчас чем-то инородным и неестественным, потому что сам Кутепов обхватывает Рому, притягивая к себе слишком близко, так, что дышит ему в губы, опускает глаза и говорит тихо и сбивчиво: — Мне нужно. Рома не дышит почти, бегает взглядом по чужому лицу, и сердце бушует в грудной клетке от желания и невероятного притяжения, которому сейчас сопротивляться Зобнин совершенно не хочет и стопроцентно не может. Поэтому сам делает шаг навстречу, касаясь невесомо и трепетно чужих губ, по-детски скромно и целомудренно, словно не целовался никогда раньше, тут же пытаясь отстраниться, потому что перед глазами петарды взрываются. Но Кутепов удерживает, прожигает уверенностью и вдруг целует глубоко и интимно, влажно и как-то по-собственнически, будто это их далеко не первый поцелуй. Будто так и надо: брать инициативу в свои руки и доминировать во всех отношениях, подчиняя Рому и не давая ему шанса сбежать, превращая его в безвольную вату, застывшую в чужих руках. Рома лишь глаза прикрывает от удовольствия и шаткого ощущения нужности, отвечает послушно и буквально расплывается в ощущениях, не в силах держать себя в руках, тонет в этих моментах и готов все на свете отдать, лишь бы это никогда не заканчивалось. Ему совершенно определенно безумно нравится Илья, и эта его холодность и деловитость выворачивают наизнанку, прельщая еще больше, потому что Роме по какой-то невероятной причине нравится даже это. Эта связь притягивает их близко, до такой степени, что уже нельзя отстраниться и разойтись по углам. Илье становится несколько лучше, и он боится выпускать Рому и возвращать в голове бурю убивающей боли, а Рома просто сходит с ума по Кутепову и от близости с ним, отдавая в поцелуй всего себя, все свои эмоции, всю свою боль и обиду. Поэтому каждое касание становится необычным, слишком интимным и слишком непохожим на другие и с другими. Илья отстраняется на секунду, удерживая в руках лицо Ромы, который соображает слабо и болезненно возбужден, что не ускользает от внимательного Кутепова, и он говорит вдруг, разрушая тишину между ними: — Поехали ко мне? У Ромы чувства в набат бьют, и мозг отключается полностью, он все еще пытается слабо уверить себя в том, что так сломлен и сбит с толку из-за влияния связи, а не собственных сильных желаний. Списывает все на родственность душ, окончательно снимая с себя ответственность перед собой же, отвечает на выдохе: — Да, — и не помнит практически, как трясущимися руками закрывает кафе и на ватных ногах доползает до машины, плюхается на заднее сиденье рядом с Ильей, краем глаза ловя взгляд Дзюбы, но слишком разомлел и расслабился, чтобы хоть как-то реагировать. Они сидят поодаль друг от друга, и если Рома буквально лежит на сидении, силясь не обращать внимание на собственное возбуждение, глубоко дышит и часто краснеет, то Илья сохраняет обычное спокойствие и непоколебимость. Смотрит в окно отрешенно и чувствует в голове отголоски недавней боли, мечтая избавиться от нее окончательно, потому что завтра слишком важная сделка, и срывать ее никак нельзя. Когда машина въезжает во двор и останавливается у входа, Кутепов помогает Зобнину вылезти из салона и кидает пару фраз Дзюбе, прежде чем тот кивает утвердительно и уезжает, а сам открывает дверь и впускает Рому в дом первым, закрываясь на ключ. Зобнин чувствует себя абсолютно пьяным, хотя не употребил ни глотка, когда сам нависает над Кутеповым, стараясь не встречаться с охлаждающим взглядом, помогает ему избавиться от рубашки и снова целует, тут же уступая инициативу. Спускается губами на шею, грудь, оставляя влажные дорожки поцелуев, обжигая чужую кожу и прогоняя остатки боли из головы Ильи окончательно, так что тот облегченно вздыхает, сдавленно стонет, и Рома с ума сходит от этих тихих и прорывающихся реакций, которые внушают уверенность: Кутепову это нравится. Рома как в бреду. Исследует его грудь, живот поцелуями, прикрыв глаза и чувствуя руку в собственных волосах, теряясь в болезненности своего возбуждения и мечтая, чтобы Кутепов прикоснулся к нему там, но это кажется настолько несбыточным, что Рома продолжает выцеловывать чужое тело, довольствуясь тем, что сейчас он имеет на это право. Илья вдруг переворачивает его на спину, отчего Рома раскрывает глаза, выдыхая шумно, встречаясь-таки взглядами и умирая от все той же знакомой отчужденности даже в такой ситуации. Кутепов расстегивает его брюки и запускает руку под боксеры, туша громкий стон неожиданности глубоким поцелуем, и пары уверенных движений хватает, чтобы Зобнин, впившись ногтями в чужую спину и выгнувшись сильно, излился в собственные трусы, уже не контролируя себя окончательно, стыдясь такой быстрой концовки и пряча от партнера смущенный взгляд. Кутепов тут же отстраняется и идет в соседнюю комнату, ни слова не говоря. Оттуда слышится шум воды. Рома старается отдышаться, лежит неподвижно, чувствуя неприятную влагу внизу и силясь не провалиться сквозь землю от собственной неопытности и нестандартности всего произошедшего. Случившееся кажется ему неестественным и ненастоящим, незаконченным и бесчувственным, Илья настолько выверено довел его до разрядки, не выпуская из себя ни грамма эмоций, что у Зобнина голова идет кругом, и он внушает себе в лихорадке, что ему просто кажется, и Кутепов просто не мог ничего не почувствовать. Может быть, Илья вовсе не умеет выражать эмоции так, как все нормальные люди. Илья выходит довольно быстро, одетый в домашние шорты и белоснежную майку, вытирает влажные волосы полотенцем и молча указывает Зобнину в сторону душевой. Там для Ромы заранее приготовлены банные принадлежности и сменная одежда, так что он застирывает собственную, и сейчас краснея в смущении. Принимает душ и выходит в спальню, где тускло и тихо, и слышится лишь размеренное дыхание Ильи, который уже спит на краю довольно большой кровати. Рому кидает в дрожь от странности ситуации, но он настолько привык к непредсказуемости взаимодействий с Кутеповым, что после минутного раздумья ложится на противоположный край постели, спиной к Илье. После нескольких мучительных часов все же засыпает с трудом, стараясь внушить себе, что такое бесследно пройти не может, и в их отношениях должен наметиться хоть какой-то прогресс. Мысли о мести окончательно отходят на последний план, если не исчезают вовсе, и Рому снова охватывает наивная и трепетная надежда, которая столько раз играла с ним злую шутку, но с которой бороться он никогда не был в силах.

***

Лунев возвращается домой под вечер и застает Кузяева за компьютером. Тот выглядит изрядно утомленным, отрывается от монитора и закрывает ноутбук, концентрируя все внимание на Андрее, от которого не ускользает явная усталость Далера и его вымученный вид. Лунев проходит на кухню и возвращается быстро, удивленный тому, что на полке Кузяева в холодильнике практически абсолютно пусто. — Ты вообще хоть что-нибудь ешь? — спрашивает он, получая в ответ скромную улыбку и опущенный взгляд. Далер действительно питается крайне мало, вообще очень редко покидая пределы своего убежища, поглощая в основном не самую полезную пищу, да и то в довольно малых количествах, поэтому нормализовавшийся сон в последнее время лишь отчасти решает его проблемы со здоровым цветом лица и усталостью. Андрей практически насильно вытягивает его в магазин, думая про себя, что парню не мешало бы подышать свежим воздухом. — Говори, что ты любишь, и я приготовлю для тебя, — предлагает Лунев мягко, когда они бродят по рядам в продуктовом. Кузяеву от такой заботы и чужого неравнодушия жить хочется, и в душе тепло разливается приятными волнами. Он сидит на кухне и не очень умело нарезает нужные продукты, пока Лунев крутится возле плиты, и ощущение какой-то нереальности происходящего давит на него, заставляя поминутно кидать взгляд на Андрея и убеждаться снова и снова, что он действительно здесь. Ужин получается весьма вкусным, и Кузяев впервые, наверно, за свое проживание в этом доме ест на кухне за столом, да еще и в компании Лунева, и вдруг это внезапное счастье кажется ему крайне хрупким и ломким: Далер боится вдруг случайно разбить или повредить его, лишиться, снова погрузиться в омут собственных сновидений, которые ничего от него не оставляли наутро, убивая своей реалистичностью. Но прошибает его не только страх вернуться к кошмарам, потому что Лунев — это не просто успокоительное на ночь, и лишиться его — значит, наверно, вообще разбиться на осколки, не найдя временного убежища даже в дневном бодрствовании. — Ты куда-то уходишь? — осторожно спрашивает Кузяев, когда через некоторое время наблюдает за тем, как Лунев накидывает верхнюю одежду. Тот быстро берет все необходимые вещи и напоминает вдруг: — Я же таксую три ночи в неделю: с пятницы по понедельник, — у Далера голова кругом идет от этих слов, и он дергается непроизвольно, борясь с липким страхом, тут же нашедшим щелочку в душе и протиснувшимся туда напористо, — помнишь? У Кузяева паника бьется раненой птицей внутри, и мысли копошатся в голове бестолково, но он выдает отстраненно: — Помню, — полагая, что очень сложно придется не спать по три ночи подряд, надеясь на то, что остальные, с Андреем под боком, восполнят недостаток сна и вернут его к жизни. Лунев покидает дом, а Кузяев бредет на кухню и заваривает себе сразу несколько кружек крепкого кофе, готовясь морально к колоссально трудным суткам, потому что не спать одну ночь для него уже не совсем посильная задача, а пересилить себя и бодрствовать целых три — крайне затруднительно. Быстро выходит из кухни, где за столом в задумчивости сидит Чалов, крутя полупустую кружку в руках и сверля взглядом Кучаева, который домывает посуду и нутром чувствует повисшее напряжение между ними. Когда они остаются в кухне одни, решается все же, выключает воду и разворачивается лицом к Феде, натыкаясь на его колючий взгляд, полный немого вопроса и некоего упрека за все то, что творит с ними Костя. За все его поведение агрессивное, необъяснимое и за нежелание или боязнь признаться в том, что он чувствует на самом деле, потому что Федя не дурак и прекрасно понимает, почему Костя себя так с ним ведет. Но Кучаев, как загнанный в угол нашкодивший кот, ощетинивается только и старается поцарапать, укусить посильнее и сбежать быстро, пока не поймали окончательно и не натрепали за ухом, говорит резко и с вызовом, будто его обвиняют в чем-то: — И что, что мы связаны? — Чалов приподнимает бровь и ухмыляется грустно, отставляя чашку в сторону. — Эта глупая связь никого ни к чему не обязывает. Федя встает резко, подходит близко и отвечает раздраженно, внутри туша обиду и горечь: — А тебя никто ни к чему и не принуждает, — Костя тушуется под его взглядом и толкает в грудь, заставляя Чалова отпрянуть немного, но тот все еще прожигает взглядом, под которым становится дико неудобно. Чалов вздыхает грустно и медленно выходит из кухни, закрываясь у себя в комнате и проводит долгое время за письменным столом, строча полночи конспекты, стараясь таким образом снова сбежать от себя самого и не разрушать сознание мыслями о том, кто его внимания не заслуживает. Но это, правда, удается с трудом, и время от времени Федя натыкается взглядом на привычную метку, думая вдруг, что раз у Кучаева его имя выведено почерком Чалова, наверно, самому Феде досталось в отместку корявое и неровное подобие письма Кости. Кучаев громко хлопает дверью, заходя в комнату Головина и располагается на всей кровати, узнав из смс, что Саша дома ночевать сегодня точно не будет. Уснуть получается крайне сложно, потому что Чалов не выходит из головы, и собственная слабость и неспособность сделать этот чертов шаг навстречу калечат его психику. Вместо того чтобы сделать то, чего хочется уже давно, с больницы, где Федя навещал его каждый день, и этих въевшихся в память апельсинов, каждый раз покоящихся на тумбочке после его визита, Кучаев заталкивает собственные чувства куда подальше, затмевая их искусственной неприязнью и глупым упрямством. Ему настолько сильно нравится Чалов, насколько сильно он не может этого до сих пор признать. В доме становится тихо и мрачно, когда Смолов решается-таки на то, что целый день обдумывал и отвергал десятки раз, но все же в конце концов принял решение попробовать, прислушавшись к совету Акинфеева. Стучит в комнату братьев, и те сразу же открывают, словно ждали его визита и не ложились еще. Смолов проходит внутрь и молчит некоторое время, осматривая близнецов и будто оценивая, стоит ли игра свеч, но холодок, пробежавшийся по телу предупреждением, не оставляет выбора окончательно, и Федя говорит, наконец: — Давайте попробуем. Парни переглядываются удивленно, а потом подлетают к Феде синхронно, намереваясь обнять сразу вдвоем, но Смолов вовремя выставляет руки вперед и говорит тут же: — Сначала я хочу узнать каждого из вас, — Миранчуки останавливают попытку заключить мужчину в объятия и слушают его предложение до конца, — по отдельности. Братья понимают прекрасно, что эта идея весьма оправдана, и Феде действительно не мешало бы узнать Антона и Лешу как отдельные личности и привыкнуть к ним, потом уже, постепенно свыкнуться с мыслью о том, что они вместе — это они втроем, и Леша отвечает с улыбкой: — Конечно, это правильно. Антон утвердительно кивает после недолгого раздумья и добавляет только: — Первым буду я, — переводит взгляд на старшего и спрашивает с улыбкой: — ты же не против, братик? Смолов картинно закатывает глаза и порывается было уйти, но Леша останавливает его, сообщая: — Мы с Тошей уезжаем на выходные к маме и вернемся только в понедельник. Смолов даже не оборачивается, держась за ручку двери, выдает язвительное: — Мы не настолько близки, чтобы меня это волновало. Но Антон парирует тут же, обливая Смолова колкостью: — Но настолько близки, чтобы ты без нас превращался в айсберг. Федя ничего на это не отвечает и уходит к себе, ворочается в кровати, укутываясь получше в плед, не получив сегодня все же порцию временного тепла, потому что сам избежал контакта с Миранчуками. Дзюба возвращается поздно, проходит в комнату и бредет тихо к кровати, желая не разбудить Акинфеева, который, не дождавшись его, уснул на своей половине постели. Артем аккуратно ложится рядом и уже в полусонном состоянии обнимает его со спины, так что Игорь все же просыпается от этих манипуляций, но виду не подает, оказываясь прижатым к Дзюбе вплотную в плену его цепких рук. Засыпает снова, и оба они спят мирно и крепко, словно сейчас напряжение между ними несколько спадает и сходит на нет, оповещая о временном перемирии.