Сломанные люди

Смолов просыпается довольно рано от назойливого стука в дверь, встает неохотно с нагретой за ночь постели и видит на пороге Миранчуков, полностью одетых и собранных. Недовольно обводит их взглядом, прежде чем парни вдруг ловят его руки в свои, удерживая и не позволяя высвободиться. Обнимают с двух сторон, посылая в холодное тело живительное тепло. — Надеемся, этого хватит на время нашего отсутствия, — чувствуя, как жар исходит от ранее ледяных рук, говорит Леша, мягко улыбаясь и выпуская чужую ладонь, — решили тебя согреть. Смолов неловко хмыкает, высвобождая вторую руку, и почему-то опускает взгляд, закрывая за братьями дверь и не говоря им ни слова, будто зародыш неловкости пророс в душе и прервал поток колких слов и привычного сарказма. Возвращается на кровать и ложится на спину, всматриваясь в потолок бездумно, ощущая надвигающееся нечто и не понимая до конца, готов ли он к таким невероятным переменам. Все происходит слишком стремительно и невозможно странно, будто размеренное заточение в четырех стенах сносит лавина, круша серые будни, и на руинах скучного существования возводит новую действительность, поглощающую и затмевающую собой все на свете. Смолов до сих пор не может свыкнуться с мыслью, что в его мирок вторглись вдруг его собственные родственные души, сразу два человека, которые буквально почву из-под ног выбивают и тормошат его, совсем было окаменевшего, потерянного и замуровавшегося в похожести дней и грустной нетрезвости. Он слишком давно, как кажется, отказался от яркости и сочности, заменив ее маленькой клеткой добровольного ада, прожигая день за днем в крохотной комнатушке, душа собственную нереализованность бутылкой спиртного. Почти смирился окончательно с тем, что жизнь его — там, на страницах давно не актуальных новостных лент и ядовитых заголовков, что сам Федор Смолов, настоящий, живой, — тоже где-то там, в прошлом, заполненном вереницей удачных бизнес-идей и деловых мероприятий, ярких тусовок и бурных ночей. Ему кажется иногда, будто то прошлое — плод воображения, словно никогда не было этого с ним, не верится даже, что именно он собирал вокруг себя самых богатых, влиятельных и успешных, решая их деловые проблемы, а потом окунался с головой во внимание и признание, будучи лучшим из многих. А иногда он вдруг проникается жгучей ненавистью к самому себе, и готов волосы на голове рвать в понимании, что собственным языком, развязанным алкоголем, разрушил того Федора Смолова, от которого уже почти ничего не осталось вовсе. Иногда же, наоборот, свыкнуться пытается, забыть окончательно свое прошлое, пропитанное удачей и деньгами, возможностями и успехом, будто внушая себе мысль, что это не с ним было. Чтобы иметь возможность просыпаться по утрам и не биться о стену от безысходности, потому что вдруг встать на ноги и пойти снова к цели, как давным-давно, начиная сначала и поднимаясь с низов, он больше совершенно не в состоянии. Будто умерло все стремление и способности, словно угас талант и деловая хватка и нет больше веры в себя и в то, что снова получится. Смолов не жизнь богатую и успешную, не внимание, не успех потерял сначала: в первую очередь, он потерял себя. А, может быть, и не находил вовсе. Может быть, тот Федя Смолов — что-то эфемерное, ненастоящее, пропитанное желанием побольше и послаще любой ценой и в больших количествах, будто красивая машина и дорогие часы, а под рукой невероятная спутница — это и есть счастье, за которое удавиться можно и через голову прыгнуть. Смолову иногда смешно становится: он вспоминает с ухмылкой, как ночами не спал и работал с утроенной силой ради того, чтобы через месяц показаться на людях в новом роскошном автомобиле, кичась успехом. Делая вид, что это что-то неважное, будто так, мелочь, ради которой он, однако, ночами не спал и недоедал периодически. Он иногда задается вопросом: если вдруг все-таки встать и пойти, то… куда? Снова обивать пороги ярких компаний в поисках престижной работы и толстой зарплаты, шикарных атрибутов и женского внимания, чтоб утопать как тогда вечерами в клубах, а ночами в чужих постелях. И эти мысли вдруг как будто обесценивают прошлое, прогоняя скорбь и печаль по его потере, и новый вопрос тревожит вдруг назойливо: а было ли там что-то, что реально так грустно терять? Смолову кажется иногда даже, что в этом доме он чувствует себя счастливее, как бы это сумасшедше ни звучало. Потому что здесь все как-то просто и искренне, потому что каждый умирает в своем мирке одиноко, но при этом почему-то пытается спасти совершенно чужого человека, вдруг придя к нему посреди ночи и выведя на разговор, давая совет между делом, будто своих проблем нет. Он утопал когда-то в людском внимании, и это казалось настоящим и правильным до тех пор, пока вдруг его реально топить не начали, не дав, в конце концов, всплыть. Но здесь атмосфера безысходности и людского отчаяния какая-то живительная, этот дом словно крошечная шлюпка, брошенная утопающим людям, погрязшим в омуте разных проблем, и объединившая их во что-то большее, чем просто соседи по дому. Потому что Игорь вдруг затевает ремонт, заставив всех привести в божеский вид не только места общего пользования, но и собственные владения. Потому что иногда просто молчаливого ужина в кругу абсолютно чужих людей может хватить для того, чтобы жизнь забурлила в жилах, напоминая о том, что это — еще не конец. Смолову откровенно нравится здесь, будто вдруг прошлое, превратившись во что-то невероятное и совершенно далекое, отступило совсем, и страница перевернулась окончательно в тот самый момент, когда вдруг в этом странном доме появились Миранчуки. Скорее всего, они появились слишком поздно, потому что к этому моменту Смолов успел убить себя окончательно и похоронить все живое, спрятав эмоции в самый потаенный уголок собственной души, уже и не думая, что когда-либо они пригодятся ему снова. Он бы, наверно, не принял совета Акинфеева и не прислушался к его словам вовсе, но это тепло, временное, правда, но до одури согревающее, ощущение жара и так желаемого покоя вдруг порождают хилую надежду на то, что он все еще не до конца умер. Будто силы могут появиться встать, наконец, и сделать этот чертов шаг, выбравшись из добровольного заточения, потому что существование в четырех стенах с бутылкой спиртного убивает его окончательно. Но Смолову дико. Не хочет признаться себе даже, но попросту страшно и неестественно подумать о том, что в жизнь, которая, кажется, уже потухла совсем, ярким всполохом ворвались братья, совершенно запутав и сбив с ног, прогоняя холод, но порождая тревогу. Судьба ознобом и леденящим естество холодом вынуждает идти на контакт, прорывая оборону из собственного упрямства и нежелания что-то менять и начинать двигаться. Смолов смотрит в потолок, лежа на спине в своем мрачном заточении, и думает о том, что вряд ли с этими двумя может получиться что-то дельное, потому что отношений для Смолова не существует вовсе, а если бы и существовали, то на троих точно бы не делились. Но все же он решает попробовать, с ухмылкой подумав вдруг, что вряд ли потеряет что-то, потому что не осталось уже ничего, отчего было бы жаль избавиться. Но зато холод, давящий и разрушающий его день за днем, возможно, исчезнет на какое-то время, и ради этого Федя решает-таки рискнуть и впустить их, скептически относясь к этой затее и будучи уверенным в том, что ничего путного из этого явно не выйдет. Смолов любить не умеет. Поэтому дико и странно, что именно ему вдруг досталось сразу два родных человека. У Феди сердце такое же холодное, как и собственное тело в последнее время. И если внешний холод братья растопить в силах, то большего, наверно, ожидать ни им, ни самому Смолову вовсе не стоит. Дзюба просыпается первым, разбуженный привычным звуком утреннего будильника, выключает тут же, выпуская спящего Игоря из объятий, и медленно плетется к двери, накинув на плечо банное полотенце. — Сегодня тоже работаешь? — спрашивает Акинфеев, когда они оба уже полностью одетые завтракают. — У тебя по субботам же выходной. — Сегодня внеплановые поручения, — отвечает Дзюба, допивая чай и ополаскивая кружку. Хочет было уйти, но что-то гложет в груди, и недосказанность последних дней взрывается вдруг фейерверком в душе, становится невыносимо вот так делать вид, что все в порядке, будто между ними нет странной пропасти, появившейся словно из неоткуда и разрастающейся со скоростью света. Артем поворачивается к Игорю, упираясь ладонями в столешницу по обе стороны от себя, смотрит испытующе, и под этим взглядом Игорь заметно хмурится, уже предвкушая неминуемый разбор полетов. — Игорь, — Артем как-то устало потирает глаза, а потом запрокидывает голову на пару секунд, пытаясь взять себя в руки и не превратить обычный разговор в выяснение отношений, — я видел вкладки в твоем телефоне и статьи, которые ты изучаешь. Акинфеев как-то выпрямляется в струнку, смотрит хмуро и с вызовом, теряясь как-то и не зная, как увести разговор, потому что все это ему очень не нравится. — Ты копался в моем телефоне? — вдруг глупо отвечает он, будто это способно охладить пыл Дзюбы или перенаправить его в другое русло. Но Артем лишь вымученно вздыхает и говорит тихо, будто уставшим, поникшим голосом, отчего Игорь холодеет и напрягается весь: — Игорь, ты… — Дзюба медлит с минуту, потому что слишком страшно произносить такое вслух, словно он в собственных руках сейчас держит их отношения и замахивается, намереваясь проверить их прочность при падении на пол, — ты сомневаешься в том, что мы родные друг другу люди? Сомневаешься в своем выборе? Игоря трясти начинает, он смотрит на Артема большими глазами, а потом вскакивает с места и подлетает к нему, хватаясь за плечи и вглядываясь в глаза, дышит часто и говорит сбивчиво, будто боясь не успеть и не достучаться до Дзюбы, который, кажется, уже уверился в этом предположении. — Темочка, конечно же, нет, — Акинфеев ненавидит себя в эти минуты больше всего на свете, потому что из-за его невнимательности и отрешенности упустил как-то момент, в который Дзюба все не так понял и окунулся с головой в бездну диких предположений, загоняя себя во мрак нехороших мыслей. — Темочка, дело совсем не в этом. У Дзюбы терпения не хватает, и отсутствие постоянно ответа честного и искреннего, прямого, лишь недосказанность и непонимание причин разъедают его стремительно, и Артем почти кричит, сбрасывая руки Игоря со своих плеч: — А в чем тогда дело, Игорь? Смотрит некоторое время прямо в глаза, а потому Акинфеев свой взгляд прячет, и это добивает окончательно, потому что Артем интерпретирует по-своему. Игорь это понимает прекрасно, но сказать правду оказывается слишком сложно, и он лишь беспомощно смотрит, как Дзюба стремительно покидает кухню, слышит, как в отдалении хлопает глухо входная дверь. Сам медлит некоторое время, а потом плетется все же на работу, мысленно ругая себя за все те проблемы, которые как снежный ком нарастали и вот, наконец, обрушились на них лавиной, из которой выкарабкаться теперь окажется куда труднее. Чалов неохотно приподнимает голову и обнаруживает, что уснул прямо за рабочим столом, умывается быстро и неуклюже собирает рюкзак, решив перед выходом все же позавтракать, быстро готовит себе бутерброды и чай. Кучаев проходит в ванную, искоса посмотрев на него, ни слова не сказав, и в груди что-то колет неприятно, Федя и сам себе объяснить не может, почему вдруг в сердце надежда глупая появилась, когда он обнаружил вдруг на чужом запястье эту судьбоносную метку. Словно все те чувства, так долго изолированные где-то в душе и закрытые на сотни замков, взорвались разом и рассыпались, заполонив собой все на свете и окончательно избавив Чалова от надежды просто жить обычной жизнью и не думать о Кучаеве совершенно, словно его и не существует вовсе. Но он появляется в доме, врывается в душу напускным безразличием и несдержанной ненавистью, которая кажется глупой и неестественной. Костя ведет себя как мальчишка, который дергает понравившуюся девчонку за косички, при этом заверяя всех кругом и себя самого в придачу, что она ему совершенно не симпатична. Федя знает прекрасно, что Кучаев боится, что предрассудки глупые его как удавкой стягивают, но это в его глазах Костю не оправдывает, потому что не так он себе представлял человека, который его должен быть, родным и близким. Чалов вовсе не трус, и собственные увиливания кажутся такими же глупыми и нелепыми, поэтому он уходит на учебу с твердым намерением сделать хоть что-то. Потому что так больше продолжаться не может: он съедает себя ежеминутно одними и теми же мыслями, бьется как в клетке при виде Кучаева и ничего с этим не делает, играя уже долгое время на пару с Костей в глупую игру под названием: «Мы друг друга ненавидим».

***

Зобнин просыпается, переворачиваясь на кровати в поисках Ильи, но постель пуста, и в нос ударяет слабый запах ароматного кофе. Рома встает, в ванной находит свои вещи, которые за это время успели окончательно высохнуть, приводит себя в порядок и идет по запаху, заходя в итоге в довольно просторную кухню, где спиной к нему Кутепов готовит кофе, поворачивается с двумя кружками и ставит одну перед Ромой. Зобнин сидит, мучаясь в неловкости, маленькими глотками поглощая напиток, а Кутепов непринужденно стоит чуть поодаль в расстегнутой белоснежной рубашке и брюках, допивает кофе и ставит чашку в раковину. Тишина между ними давит на Рому слишком сильно, в то время как сам Илья, кажется, вовсе не замечает его присутствия, поминутно строча что-то в телефоне и отвечая односложно на частые звонки. — Мой водитель отвезет тебя, — вдруг прерывает он молчание, получив смс от Дзюбы. Зобнину кажется все слишком нереальным и странным, и произошедшее ночью совершенно не вяжется с будничным утром. Словно он оказался вдруг на деловом завтраке у партнера по бизнесу, и тот великодушно предоставляет ему машину, позволяя добраться до дома с комфортом. У Ромы руки холодные, голова кружится, и какая-то общая слабость окутывает его вдруг полностью, отчего не по себе становится, словно он сейчас не кофе выпил, а снотворное. Ему дико неловко и неуютно, хочется спросить, наконец, что будет дальше, но Илья словно совершенно его не замечает, быстро давая указания по телефону и делая пару пометок в блокноте, а потом поднимает на него взгляд, и Рома краснеет вдруг, глаза опускает, а Кутепов лишь говорит, отстранив телефон ненадолго: — Ты можешь идти, там открыто, — у Ромы обрывается что-то внутри, будто Илья бьет его со всей силы в живот, — машина у входа. Зобнин как оплеванный покидает дом, чувствуя себя полностью разбитым и потерянным, потому что собственная наивность и чрезмерная настроенность на розовое будущее оборачиваются худшими врагами и пожирают его до костей, не оставляя ничего. Плюхается на заднее сидение, бросая Артему короткое «Привет», и смотрит безжизненно на медленно сменяющийся пейзаж за окном, пока на телефон не приходит оповещение мобильного банка. В Роме словно лопается что-то, и ему становится трудно дышать, потому что такое количество боли, наверно, уже слишком невыносимо для него, Зобнин может только хватать воздух шумно и чувствовать, как по алым щекам слезы ручьем текут, кричит в бешенстве: — Разворачивайся, — и прежде, чем Дзюба успевает сообразить и развернуться в обратную сторону, понятия не имея, что такого случилось у Зобнина, тот повторяет как заведенный: — разворачивайся. Рома влетает в дом стремительно, двери еще не заперты, и он находит Кутепова все там же, но уже в застегнутой рубашке и с накинутым галстуком. Подлетает и останавливается близко, смотря снизу вверх и сгорая от жгучей обиды, сжимая в трясущейся руке телефон, подносит его к лицу Ильи, а тот непонимающе смотрит в экран, переводя взгляд на Рому. — Ты, — Зобнин захлебывается словами, всхлипывая как ребенок и весь дрожа перед ним как осиновый лист на ветру, — ты… Кутепов отходит медленно, наливает в стакан воды и протягивает Зобнину, и взгляд его холодный и отрешенный сейчас действует как спусковой крючок. Рома хватает стакан и со всей силы швыряет его о пол со звоном, так что брызги и осколки разлетаются в разные стороны. — Ты заплатил мне! У Ромы его мир взрывается сейчас повсеместно, и словно каждая клеточка тела испытывает жуткую боль, но Кутепов настолько непробиваем, что Роме просто по полу кататься хочется в дикой агонии, потому что унижен до бешенства и просто повержен совершенно. — А что-то не так? — Илья выгибает бровь, словно вообще никак не реагируя на чужую истерику, отчего Рома просто проваливается куда-то со скоростью света, не находя опоры или поддержки. — Мы же договаривались: любой тактильный контакт я оплачиваю. Рома стоит перед ним, и ему вдруг кажется, что он совсем маленький, крошечный, такой жалкий и нелепый, заплаканный и дрожащий, совершенно потерянный и никому не нужный, что удавиться — лучшая идея, которая может прийти ему в голову. Он разворачивается, пошатываясь, и как пьяный бредет к выходу, в голове глухо отдается щелчок замка, и Рома медленно подходит к машине, смахивая быстро слезы, грузно садится на заднее сидение и кидает убитым голосом: — Поехали. Когда оказывается в комнате, переводит со счетов все деньги, в том числе и средства для оплаты кредита, на одну карту, и думая о том, что с Марио как-то договорится, отправляет на счет Ильи всю сумму, которую тот успел заплатить ему за каждый контакт, начиная с невинных рукопожатий и заканчивая тем, что вспоминать сейчас слишком больно. Стучится в чужую дверь, и когда Смолов открывает, демонстрирует с грустной улыбкой бутылку неплохого спиртного, и Федя впускает его к себе. Далер с облегчением выдыхает, встречая Андрея утром на пороге своей комнаты. Тот выглядит совершенно уставшим, впрочем, как и сам Кузяев, зевает поминутно и лениво бредет в ванную. Они вместе завтракают, и Андрей позже спрашивает, улыбаясь тепло: — Я посплю немного? Далер кивает лишь, ложится рядом, и Лунев по его виду понимает прекрасно, что парень тоже не спал всю ночь. Думает: наверно, опять провел все время за работой у компьютера. Они лежат лицом друг к другу и некоторое время просто смотрят, не отводя взгляд, совершенно почему-то не смущаясь этого, и даже Кузяев, всегда активно избегающий зрительного контакта с людьми, не может сейчас удержаться и изучает каждую деталь лица его родного человека. Неловкость или застенчивость сейчас куда-то исчезают, и становится просто хорошо лежать вот так в полудреме и тепле, укутавшись в мягкое одеяло, рядом с человеком, который избавил от постоянных мучений. К которому тянет и который сам тянется в ответ. Они засыпают почти синхронно, во сне неосознанно придвигаясь друг к другу ближе, и в комнате повисают уютная тишина, тепло и умиротворение.

***

Саша ходит по квартире на цыпочках, боясь спугнуть чужой сон. Время позднего утра, благо сегодня суббота, выходной день, и Головин может позволить себе задержаться в этой квартире и окончательно убедиться в том, что с его пациентом все в относительном порядке. Квартирка маленькая, совершенно, кажется, голая и необжитая, будто жилец только-только вселился и не успел еще внести сюда частичку себя самого. Здесь как-то серо и уныло, мрачно и одиноко: голые стены с однотонными обоями, несколько полупустых шкафов, кое-где разбросанные вещи и ничего, что отличило бы этот дом от обычного офисного помещения, используемого для временного ночлега. Ерохин просыпается довольно поздно, приподнимается на диване и осматривается по сторонам, сразу натыкаясь на сидящего в кресле Сашу и смотрящего на него проницательно. Головин поднимается молча и проходит в кухню, и Ерохин судорожно копается в собственной голове, пытаясь сложить в одно картинки вчерашнего дня и понять, наконец, что происходит. Встав с постели и быстро умывшись ледяной водой, чтобы окончательно привести себя в чувство, проходит и неловко стоит в дверях, будто это он очутился в гостях у парня. Саша ставит на стол чашку крепкого горячего чая и жестом указывает на нее, садится у стола, и Ерохин следует его примеру, медленно отпивая чай и старательно пряча взгляд, пролистывая в памяти картинки вчерашнего вечера. Ему до одури неловко и страшно, потому что совершенно посторонний человек вдруг узнал его тайну, его слабость и теперь спокойно может получить что-то путем шантажа и запугивания, потому что полицейский, употребляющий на рабочем месте сильнодействующий препарат и доводящий себя до состояния невменяемости, — отличный объект манипуляции. — Я в первый раз их употребил, — говорит зачем-то неловко, будто оправдывается, боится, скорее всего, что Головин доложит об этом руководству или расскажет кому, — это может остаться нашей тайной? Ерохин как-то нетвердо держит чашку в руках и отставляет ее на всякий случай, сидит, потупив взгляд и опустив голову как провинившийся школьник, и его проблемы, до этого и так выбивающие из тела остатки жизни, сейчас нарастают с такой скоростью, что страх опутывает неимоверный. Александр просто не знает, как высвободиться из кокона непролазного плохого существования. — Ты же понимаешь? — после небольшой паузы спрашивает Саша, улавливая чужую растерянность. — Я знаю эти таблетки. Если увлечься, потом слезть очень трудно. Ерохин знает все это прекрасно, сам когда-то часто видел тех, кто зависим от всего этого убивающего и калечащего, дающего временное спокойствие, а потом добивающего необходимостью добавки. Но для него это крайняя мера и неудачный эксперимент, потому что надо быть последним идиотом, чтобы догадаться употребить сильнодействующий препарат, будучи на службе, прямо в собственном кабинете. — Что тебе нужно? — вдруг спрашивает он удивленного Сашу, который явно подтекста не понимает, поэтому уточняет тут же. — За молчание. Ерохин уже ждет, что парень напротив будет требовать наилучших характеристик и ходатайства в суд в скором времени об отмене административного надзора за прекрасное поведение и всех тех плюшек, которые так нужны освободившемуся недавно человеку и желающему выбраться из оков государственного принуждения. Головин не отвечает ничего, лишь всматривается в человека напротив, отмечая совершенно разбитый вид и вселенскую отрешенность. Но глаза добивают его своим отчаянием, которое словно не помещается уже в них и норовит высвободиться наружу, будто вся боль и скорбь по чему-то сосредоточена там, и настолько этот взгляд живой и проникновенно измученный, что у Саши сердце сжимается. — Ничего не надо, — отвечает он, отрываясь от Ерохина и поднимаясь с места, подходит к окну, — просто не увлекайся этим. Ерохин смотрит в спину этого худенького паренька и думает о том, что в нем рассудительности и надежности больше, чем во многих повидавших виды. И доброту его не задушили во время лишения свободы: он словно и не сидел вовсе, и если бы Александр не читал его личное дело, принял бы за самого безобидного человека на свете. Но это все быстрые, сменяющие друг друга гипотезы, и в следующую секунду Александр вновь окутывается опасением, что парень просто время тянет и проникает глубже в его жизнь, вызывая доверие, чтобы потом разрушить окончательно и получить свое, реализовав план какой-то и шантажируя узнанным. Александр давно разучился доверять людям, и сейчас нахождение чужого человека в его квартире вообще нонсенс, Ерохин чувствует прекрасно нарастающую тревожность, которая в последнее время превосходит все его ожидания и душит ежеминутно, заставляя причинять себе боль и прятаться от мира в темном углу полупустой квартиры. Головин поворачивается к нему лицом и некоторое время всматривается в чужую макушку, потому что Ерохин сидит, будто и не дыша вовсе, все также опустив голову и мечтая, чтобы его оставили одного, потому что снова слишком плохо, и снова невероятное стремление поддаться порыву и опять искалечить собственное тело бьет в голове набатом, и картинки страшного прошлого ломают его психику, бьют со всей дури и терзают ежесекундно. Ерохину не комфортно сейчас, до сих пор страшно, что этот паренек так просто не может оставить его и забыть о случившемся, вдруг получив уникальную возможность воздействовать на своего надзирателя. И Ерохин согласился бы даже на любые условия, лишь бы его оставили, наконец, в покое и позволили дальше разрушать свою жизнь, потому что о спасении он не думает вовсе. Головин чувствует прекрасно напряжение, которое буквально воздух накаляет между ними, понимает, что человеку напротив плохо до одури, но помочь еще чем-то он, наверно, не в состоянии, и проблемы эти — не его вовсе, и так Саша слишком углубился в чужую жизнь и задел что-то в собственном сердце, посмотрев в глаза, в которых боли и отчаяния больше, чем вообще когда-либо мог себе Головин представить. Страшно даже подумать, что пережил этот странный и мрачный парень, что сейчас сидит и заходится мелкой дрожью, понуро опустив голову. Головин сбежать хочет из этой квартиры и из чужой жизни, потому что своя давно покатилась по наклонной, и ее исправлять следует, так что он четко и ясно внушает себе, что последствия выпитого лекарства миновали совсем, и проблемы Ерохина сейчас никак с передозировкой не связаны. Уверяет себя, что сделал все, что мог, и дальнейшая судьба постороннего человека его не касается. Он собирается быстро, накидывает верхнюю одежду и на выходе говорит твердо: — Я никому ничего не скажу, — добавляет тут же, ловя на себе взгляд, который прибивает к земле печалью и болью, — не волнуйся. Уже дойдя до остановки, чувствует вдруг резкую боль в привычной области, ощущая тут же, как кровь хлещет из раны, и чертыхаясь про себя, сжимая поврежденную руку, видит алую струйку, стекающую вниз из пореза. Решает вдруг, что домой ехать с повреждением опасно, да и кровью истекать по пути крайне не хочется, поэтому не придумывает ничего лучше, как вернуться снова в только что покинутую квартиру и в качестве бартера, так сказать, попросить аптечку и помощь. Дверь в квартиру все еще не заперта, и Головин проходит беспрепятственно, встречаемый тишиной и прохладой. Заходит в кухню и не сразу обнаруживает Ерохина сидящим на полу и держащим в одной руке небольшое лезвие. Тот как загнанный зверь вдруг вздрагивает всем телом, выронив опасный предмет, и смотрит на Головина испуганно, ошеломленно, выбираясь вдруг из пучины депрессии в сознательное состояние и понимая прекрасно, что его оголенную руку с узорами кровавыми Саша видит во всей красе. Тот лишь стоит с открытым ртом, и мысли в голове взрываются пониманием, которое бьет нещадно о черепную коробку и выводит из равновесия. Потому что все эти порезы и ссадины — отражение его собственных, в точности и идентичной достоверности, так что Головина вдруг прошибает окончательно факт очевидный: он нашел-таки виновника своих ран. Это ироничным кажется и каким-то неуместно смешным, потому что спустя долгое время догадок и мучений Саша встречает, наконец, человека, который предназначен ему судьбой, и им оказывается его собственный надзиратель, который, как теперь становится очевидным, хотя было понятно и до этого, имеет явные и серьезные проблемы. Головин натягивает собственный рукав куртки до упора, скрывая от напуганного и загнанного в угол Ерохина кровавые подтеки, подлетает к нему и поднимает с пола, сажая на стул. — Аптечка есть? Ерохин не может сказать ничего, смотрит в никуда и боится до одури, потому что узнают-узнают-узнают, и все скатится в самую пропасть, хотя, казалось бы, хуже быть просто не может. Головин мечется по квартире в поисках нужных предметов, не обращая внимания на собственные эмоции, крушащие привычный уклад и выбивающие из колеи окончательно. Потому что за одни только сутки жизнь его переворачивается с ног на голову, и чужое существование сталкивается на всей скорости с его собственным, проникая в самую глубь и не давая уже возможности сбежать. Потому что, наконец-то, он находит своего человека. И в силах изменить что-то, прервав череду собственных мучений от внезапной боли и кровоточащих ран, которые проявляются слишком часто и разрезают его размеренную жизнь в лоскуты. Находит, наконец, все необходимое и обрабатывает чужой порез, ощущая, что мужчина в его руках абсолютно податливый, будто неживой вовсе, сверлит взглядом испуганным и не говорит ничего, не вырываясь и не пытаясь сбежать, а лишь сидит и не двигается вовсе, будто завис совсем. У Ерохина в голове паника бушует неуправляемым торнадо, и все мысли смешиваются в болезненную субстанцию, отчего перед глазами мутнеет, и кружится все. Александру кажется, что жизнь лопается в эти секунды и исчезает совсем, потому что этот паренек теперь знает слишком много, потому что стыдно перед ним вдруг становится за все это и не хочется показывать себя слабым и опустошенным. Потому что мужчина давно уже людей избегает и боится их до потемнения в глазах, натерпевшись вдосталь, и теперь вновь чувствует себя беспомощным пленником в чужой власти и совершенно не знает, чего ожидать. Его рука походит на безобразное кровавое месиво, сотканная буквально как паутиной десятками багровых царапин, неглубоких, но болезненных и длинных, потому что так он мог забыться на несколько секунд и заменить душевную боль физической, словно сублимируя страдания моральные в тактильные ощущения, но никогда не спасая себя этим, а лишь разрушая снова и снова, получая в итоге боль, помноженную на два. У Головина вообще в голове невнятная каша, потому что все слишком быстро и внезапно, слишком остро и странно, и родной человек врывается в жизнь ураганом, вдруг заполняя собой все пространство и выбивая рассудок. Саша боится предположить, что с Ерохиным не так, почему он на такое способен, и можно ли с этим бороться. Он давно хотел найти своего родного человека, для того чтобы остановить его и лишиться постоянных повреждений и жгучих порезов, избавив себя от проблем. Он хотел найти своего человека, еще и потому что до потемнения в глазах одинок и не нужен никому был, наверно, всю свою жизнь. И внезапное осознание с первым порезом того факта, что где-то существует некто, предназначенный ему судьбой, внушало уверенность в том, что он не одинок на самом деле и просто подождать немного должен, пока жизнь не столкнет их лбами и не укажет на того, кто его по праву считается. И вот, наконец, жизнь сталкивает их со всей силы, крича Саше в лицо: «Нашелся. Радуйся», а Головин в растерянности обрабатывает чужие порезы и понятия не имеет, как с этой находкой быть. Собственная кровь с чужой смешивается, но Ерохин слишком увлечен своей паникой, чтобы заметить это, слишком напуган и сражен всей ситуацией в целом и осознанием, что вдруг кому-то стало известно непозволительно много. Головин медленно убирает аптечку на место и выкидывает испорченные ватные диски, пока Ерохин пытается сфокусировать собственный взгляд и создать в голове подобие словесной конструкции. Им обоим сейчас жизненно необходима передышка, чтобы пережить в одиночестве случившееся, и Ерохин говорит слабо, будто боясь испортить все еще больше: — Мы можем забыть об этом? — и добавляет по-детски наивное, как ребенок совсем, отчего у Головина вдруг сердце сжимается болезненно. — Я больше так не буду. У Ерохина жизнь похожа на сломанный песочный замок, на который наступили специально, попрыгав вдобавок, чтобы стереть с лица земли окончательно, а жизнь Саши напоминает клубок запутанных ниток, и сейчас жизненно необходимо просто сесть в тишине и попытаться распутать все, определив дальнейшую траекторию. Головин уже знает прекрасно, что ничего они забыть не могут, и жизни их, сейчас все еще разные и непохожие, сплетаются на глазах воедино, и связь, о которой пока известно только Головину, уже давно сцепила их в единое целое, так что у Саши просто выбора не остается, и нужно что-то решать с его человеком, тем более, что он давно ждал его появления и, если можно быть к такому готовым, то был, по крайней мере, настороже. Ерохин об этом не знает пока, и полагает наивно, что чужому парню возможно будет уйти сейчас и забыть обо всем, потому что не его это проблемы и не обязан он влезать в чужое нечто, разрушаясь сам об острие его душевных ран. Головин кивает лишь, прекрасно понимая, что ничего уже как раньше не будет, и через некоторое время он обязательно вернется сюда, когда готов будет окончательно принять собственное неизбежное и побороться за родного человека, сказав и ему, что они вообще-то, оказывается, далеко не чужие друг другу люди. Но сейчас ему уйти надо обязательно, потому что мысли бесконечным потоком бьют его со всех сторон фейерверками, и просто требуется в себя прийти и свыкнуться с тем, что он отныне не один. Покидает квартиру и спокойно думает о том, что теперь-то сможет вернуться вовремя, потому что чужие раны сигналом отразятся на собственной коже, оповещая об опасности, и Головин, наконец, в курсе, кого в этот момент спасать нужно. Домой не идет, до позднего вчера бродя по многолюдным улицам субботнего города, практически никакого внимания не обращая на то, что вообще-то за ночь выпал первый в этом году снег. Собственная рана не беспокоит больше, потому что, приведя в порядок чужой порез, он одновременно залечил и свой.

***

Денис стучится к Марио ближе к обеду, и Фернандес открывает ему не сразу, заспанный и вялый, заснувший только под утро и не успевший прийти в себя. Впускает Черышева в номер, и тот с улыбкой здоровается, отмечая небольшие круги под глазами на чужом лице, и сообщает с небольшой долей грусти: — Марио, тут такое дело, — парень смотрит на него заинтересованно, умилительно по-детски потирая со сна глаза и буквально исчезая в необъятной теплой пижаме, — нашего профессора, Гончаренко, внезапно вызвали на конференцию, поэтому он сможет принять нас только в понедельник. Фернандес смотрит на Дениса, уже немного придя в себя и потягиваясь, ероша собственные кудряшки, и Черышев предлагает вдруг, подумав, что сидеть два выходных дня в номере — то еще развлечение: — Может, раз уж такое дело, развлечемся, погуляем по городу? — Марио улыбается тепло, и эта улыбка Денису нравится, вселяет какое-то тепло и уют. — Если ты, конечно, не против. Завтракают они в уютном кафе на первом этаже отеля, наблюдая в панорамное окно за тем, как быстро движется жизнь снаружи, как лениво падают на землю мелкие иголочки первого снега, и небо такое низкое здесь, что, кажется, еще чуть-чуть, и свалится кому-нибудь на голову. Ароматный кофе в маленькой кружечке и небольшое пирожное поднимают настроение, и царствующий за окном зимний холодок кажется чем-то далеким и недосягаемым, потому что здесь слишком тепло и уютно. Марио долго изучает десерт, как-то осматривая его чересчур внимательно, что не ускользает от Черышева, и тот улыбается вдруг, излучая доброту и свет, который будто проникает в сердце и оседает там надолго, оставляя след теплого воспоминания. Этот человек слишком солнечный и яркий, и к нему невозможно относиться плохо, невозможно злиться и обижаться на что-то. Денис будто всем своим видом говорит: я достоин счастья и радости, поэтому избавь меня от связи, которая этой самой радости меня лишает. Марио улыбается в ответ, сам не осознавая, что делает это также необычайно тепло и солнечно, и точно такой же свет и тепло оставляя в чужом сердце, проникая туда осторожно, медленно, но уверенно и неминуемо. — Непривычно быть в кафе в качестве клиента, — поясняет он, вновь устремив взгляд на улицу, — обычно я выступаю в качестве повара. Здесь уютно и спокойно как-то: тихая музыка обволакивает нежностью, приглушенный свет топит любые волнения, и молчание между ними кажется абсолютно комфортным и правильным. Хочется сидеть так бесконечно долго за небольшим столиком с чашечкой ароматного кофе, любуясь не совсем уж приглядной погодой и наслаждаясь этими мгновениями, которых в жизни обоих почему-то было совсем немного. Они прогуливаются по Невскому проспекту, и Денис к своему удивлению видит его совсем другим, хотя и был здесь уже далеко не один раз, но как-то сумбурно и невзначай, большую часть времени проводя с приятелями в дорогих бутиках, совершенно не зацикливаясь на окружающей красоте, а сейчас вдруг обращает внимание на то, как невозможно притягательна эта улица. Они заходят во двор, который, в отличие от остальных, остается общедоступным, оказываясь будто в глубоком колодце, окруженные с четырех сторон стенами старинных жилых домов. Медленно проходят улицу, буквально шеи сворачивая и стараясь впитать все на свете, проникаясь чудесной атмосферой необычайного города, и Денису все кажется в новинку, все как-то по-другому и лучше гораздо, а Марио просто наслаждается моментом, не чувствуя вдруг привычных тисков собственных грустных мыслей и воспоминаний. Они обедают в одном из небольших ресторанчиков на набережной Невы, снова погружаясь в атмосферу какой-то необычайной сказки, и будто прошлая жизнь отступает куда-то далеко, предоставляя возможность словно забыть на некоторое время о том, кто они и откуда, и просто провалиться в бездну степенного спокойствия и величавого уюта красивого города. Снова гуляют до вечера, разговаривая на отстраненные темы и сближаясь вдруг, находя точки соприкосновения и общие интересы, а потом долго стоят на одном из многочисленных мостиков недалеко от отеля, любуясь прекрасным видом и не говоря ничего, просто наслаждаясь сменой обстановки и прекрасным днем, который как-то незаметно подошел к концу. Снова проводят остаток дня в утреннем кафе на первом этаже отеля, заказав на этот раз чай и несколько блюд посытнее, и совершенно не хочется расходиться, потому что кажется, что этот уют дарит им не только город, приятные места и красивые виды, но и они сами. Прощаются в коридоре хорошими приятелями и проходят каждый в свой номер. Засыпают почти сразу, уставшие от долгих прогулок и новых впечатлений, и Марио впервые за долгое время проваливается в сон, не мучимый грузом грустных воспоминаний. Перед этим отправляет все же смс Зобнину, оповещая друга, что с ним все в порядке, улыбается тепло своим мыслям, спрашивая попутно, как дела у самого Ромы. Рома же смс не читает, потому что телефон покоится в его комнате, а сам он лежит на кровати у Смолова рядом с самим Федей. Оба они в стельку пьяные в надежде, что это сможет вырвать их из реальности, но на деле лишь больше в нее окунаются и обостряют собственные переживания до предела. Кузяев просыпается под вечер и сразу чувствует приятный запах еды. Лунев сидит неподалеку, уже бодрый и одетый, придвигает небольшую тумбочку к дивану и ставит на нее две тарелки с ароматным горячим ужином. Далер до сих пор поверить не может, что вдруг совершенно неожиданно жизнь сжалилась над ним и подарила этого замечательного человека, который буквально вытеснил собой все плохое и сложное, что убивало его день за днем и душило в нем всякий зачаток нормального существования. Через некоторое время они вместе выбирают кино, щелкая лениво каналами, и сидят слишком близко друг к другу, поглощая еду и просто упиваясь теплом и уютом. Далер вздрагивает непроизвольно, потому что, как назло, на экране фильм ужасов, и, конечно, данная картина с его личными кошмарами и рядом не стоит, но все же неприятная параллель давит как-то, и он не может не вспоминать картинки собственных снов, избавиться от которых, наверно, не удастся еще долгое время. Лунев чувствует прекрасно его напряжение и вдруг обнимает за плечи, прижимая к себе как ребенка, отчего у Кузяева сердце пропускает удар. Он неуклюже стискивает чужой свитер в своих руках и упивается волшебством близости, блаженно прикрывая глаза и силясь свыкнуться с мыслью, что они, наверно, встречаются. Приятным всполохом проносятся недавние признания, и это окончательно выбивает из головы все устрашающие мысли, а Андрей, вдруг обхватив чужое лицо, приближается медленно, заставляя Кузяева заметно нервничать в предвкушении, и целует вдруг нежно, трепетно, будто боясь спугнуть излишней быстротечностью развития их отношений. Их тянет друг к другу как магнитом, и этому колоссально трудно сопротивляться, тем более причины для сопротивления, как кажется, нет никакой, и они вполне могут позволить себе идти друг другу навстречу быстро, семимильными шагами. Поцелуй получается излишне, может быть, целомудренным и скромным, сжатым и детским, потому что Лунев касается чужих губ осторожно, чувствуя себя уже от этой близости словно парящим в воздухе, не углубляет контакт и не форсирует события. Понимает прекрасно, что его… парень слишком застенчив и робок, он и сейчас дрожит и нервничает изрядно, поэтому Лунев отстраняется неохотно и снова прижимает его к себе, целуя мягко чужую макушку. Вскоре снова уходит на ночную работу, и Кузяев, выспавшийся и невероятно счастливый, вновь решает посвятить бессонную ночь работе, тем более, что теперь это окажется сделать куда проще. Игорь сидит за столом и заметно нервничает под напористым взглядом любимых глаз. Водит вилкой по полупустой тарелке и старается подобрать слова, потому что чувствует собственную вину в надломе, образовавшемся между ними, и желает поскорее исправить все и снова вернуть былое доверие и счастье. Но признание сжигает страхом, и Акинфеев вновь оттягивает момент, говорит неловко, не встречаясь с Дзюбой взглядом, будто боится увидеть его реакцию: — Дай мне, пожалуйста, время, — Артем ничего не отвечает, и молчание это Игоря убивает постепенно неопределенностью, — я объясню тебе все, как буду готов. У Артема сил уже нет ждать и теряться в догадках, ему хочется узнать уже, наконец, причину и решить проблему, а не мучиться от недосказанности, но он вздыхает устало и отвечает, вставая с места и направляясь в комнату: — Как скажешь. Акинфеев моет посуду в пустой кухне, когда Чалов, весь вечер выжидающий прихода Кучаева, вылавливает его в ванной и снова влетает туда следом, тут же защелкивая за собой дверь, прижимая Костю, как и в тот раз, к стиральной машине, смотрит в лицо с уверенностью и выпаливает сразу, будто заготовил заранее: — Ты мне нравишься, — парень смотрит на Федю удивленно, не ожидая такой внезапной тирады и не зная толком, как реагировать, не будучи к этому готовым, — и в отличие от тебя я не боюсь в этом признаться. Я не трус. Костя будто в тисках: с одной стороны больно вжат в стиральную машинку, а с другой буквально ощущает жар чужого тела, говорит вдруг, будто выплевывает в лицо: — Это ты тут такой смелый, закрывшись на замок в ванной, — Федя отстраняется даже, совершенно не ожидая такой реакции на свои слова и растерявшись немного, поэтому Кучаев моментально перехватывает инициативу, вжимая того в раковину и нависая сверху, — а ты попробуй выйти из этой комнатки с такой новостью. И таким смелым быть перестанешь. — А для тебя существует только мнение посторонних людей? — уже слабо и убито спрашивает Федя, опуская глаза. — Своего собственного не имеешь? Или боишься иметь? — Просто я не хочу стать одним из тех, кого сам презирал и избивал всю жизнь, — снова в запале отвечает Костя, а Федя сникает тут же, опуская руки и словно теряя любую надежду на что-то большее, говорит вдруг тихо и опустошенно: — Ты просто трус, Кучаев. Костя выпускает его из хватки, и на глаза Чалова попадается чужая метка с его собственным именем, что вообще всякие силы выбивает и оставляет лишь тупую пустоту в сердце от обиды за то, что он влюбился в того, кто его судьбой является, но быть ею боится попросту. — И ты такой же трус, — выталкивая того из ванной, бросает Костя и закрывается на защелку, Чалов слышит звуки струящейся воды за дверью и тихо бредет к себе в комнату. Не спит полночи, и где-то под утро в голову врывается совсем уж невероятная идея, от которой самого в дрожь бросает. Но Чалову слишком надоело прятаться и слишком сильно доказать хочется, что никакой он не трус и ничего не боится, тем более, собственных чувств, поэтому вдруг неожиданно греет сумасшедшую мысль и развивает ее стремительно, решаясь, наконец, действовать решительно и опасно. Потому что убегать надоело, и Кучаев не оставляет выбора, ворвавшись в душу и заполонив собой весь его мир, и если кто-то должен проявить характер и попробовать сдвинуть их отношения с мертвой точки, то Чалов решает взять на себя эту ответственность, уже наплевав совершенно, во что это может вылиться. Потому что видит прекрасно, давно понял уже, что чувства его взаимны, а теперь еще и связью подкреплены окончательно, будто сама судьба кричит ему в лицо: «Действуй».