Сломанные люди

Артем молча следит за Акинфеевым, который торопливо собирается и совершенно точно избегает зрительного контакта, так со вчерашнего вечера не проронив ни слова. — Ты же говорил, что у тебя выходной в воскресенье, — разрушает тишину Дзюба, и Игорь замирает у двери, застегивая куртку, — планировали провести день вместе. Акинфеев мнется как-то, шаря по карманам в поисках телефона, обнаруживает тот на тумбочке и говорит тут же, проверив время: — Извини, Тема, нужно подменить коллегу. Артем лежит еще некоторое время на кровати, подложив руку под голову и ухмыляясь собственным мыслям, отмечая вдруг, что Игорь ведет себя в последнее время как зашуганный подросток. Это еще больше давит и придает нервозности, потому что такой Акинфеев — что-то невероятно странное и неестественное, и Дзюбе остается только предполагать не самые радужные исходы их молчаливого противостояния. Позже стучится в чужую комнату, и Смолов открывает не сразу, выглядит крайне нелицеприятно, и Рома где-то за спиной показывается не в лучшем виде. Артем облокачивается о дверной косяк и улыбается устало, спрашивая скорее для проформы: — Примете? Смолов отвечает тут же, сонно потягиваясь и ероша короткие волосы: — Входной билет есть? Дзюба молча демонстрирует бутылку неплохого спиртного, и Федя бросает в ответ короткое: — Сойдет, — пропускает Артема внутрь, закрывая за ним дверь. В кухне недавно пришедший Лунев готовит завтрак, а Далер сидит за столом и помогает ему, нарезая необходимые продукты и просто утопая в омуте головокружительного уюта. Ему невероятно комфортно и тепло сидеть вот так и выполнять мелкие поручения Андрея, поминутно бросая на того взгляд и жадно поглощая глазами каждое точное движение, отмечая, что Лунев невероятно мило смотрится в кухонном фартуке. Они завтракают в тишине, и если Кузяев бросает на Андрея кроткие взгляды, стараясь оставаться незамеченным, смущаясь и заливаясь краской от атмосферы чарующего спокойствия, то Лунев смотрит тепло и открыто, с улыбкой подмечая каждую эмоцию на лице Далера, упиваясь его невинностью и дурманящей неловкостью. Сводит с ума мысль о том, что этот невероятный парень — для него такой, и скорее всего, ни с кем он так близок не был. Наверно, и Лунев практически с ума сходит от этой мысли, у Кузяева это вообще первые отношения в его жизни. Далер моет посуду, когда Андрей подходит со спины и мягко обнимает его за талию, прижимая к себе, дышит обжигающе в шею и просто упивается столь желанной близостью. Ощущает головокружение от такого контакта и чувствует, как напрягается Кузяев, как трепетно нервничает в его объятиях, слышит, как падает скользкая чашка из его рук в раковину, чудом не разбиваясь. Они оба сонные и уставшие после ночи бодрствования лежат напротив друг друга, и Лунев аккуратно проводит подушечками пальцев по чужой щеке, улыбаясь мягко и улыбкой этой проникая в самое сердце Кузяева, прожигая в нем брешь, разрушая вековой страх и постоянное чувство напряжения и ожидания чего-то плохого. Далеру вдруг хочется взять и забыть все мрачное, выкинуть его далеко и надолго, отдавшись полностью во власть нежных прикосновений, потому что слишком все тепло и невероятно, и старая жизнь, полная боли и отчаяния, кажется эфемерной и далекой, ненужной совершенно и ушедшей навсегда. Андрей придвигается вплотную и невесомо целует Кузяева в кончик носа, так что тот опускает голову, заливаясь краской, и просто прячется, свернувшись клубочком, уткнувшись лбом куда-то Андрею в грудь. Лунев обнимает его невесомо, прикрывая глаза и улыбаясь по-детски счастливо, утыкаясь носом в чужую макушку, и оба засыпают моментально. Далер просыпается первым, лежит, не шевелясь, лишь немного подтянувшись на уровень с Андреем, всматриваясь в его лицо, пользуясь моментом, пока парень спит. Позволяет себе не отрывать взгляд и изучать его досконально, аккуратно протягивая руку и осторожно касаясь чужих губ, ловя подушечками пальцев улыбку и отдергивая руку, понимая, что Лунев вовсе не спит, а нагло притворяется. Андрей ловит его руку, прежде чем Далер успевает спрятать ее под одеялом, и подносит к губам, смотрит слишком интимно в глаза и целует чувственно пальцы, так что у Кузяева дыхание захватывает, и щеки алеют. — Я с ума схожу от твоего смущения, — голос после сна хриплый и тихий, и у Далера мурашки бегут по спине. Он смотрит завороженно на Андрея и хочет до изнеможения поцеловать его, но собственное стеснение оказывается сильнее, Далер лишь непроизвольно опускает взгляд на чужие губы, давая Луневу понять и прочитать все по выражению лица. Лунев гладит по голове, зарываясь пальцами в мягкие волосы. Кузяев прикрывает глаза, чуть ли не мурлыча, понимая вдруг и осознавая окончательно, что жизни больше нет без совместных завтраков, ужинов и обедов, без вот такого безмятежного сна в обнимку, поцелуев нежных и невероятных, доводящих до изнеможения прикосновений. — Далерка, — звучит крайне необычно, и Кузяев открывает глаза, улыбаясь вдруг, самостоятельно касаясь чужой щеки и думая о том, что такое искажение собственного имени — как бальзам на душу. Он влюблен. Очевидно. Совершенно определенно и уже, наверно, бесповоротно застрял в этом человеке, так и не сумев до сих пор признаться ему, что они созданы друг для друга и сцеплены связью, от воспоминания о которой до сих пор мороз по коже. Но которая лишь доказывает, подтверждает очевидным уже ставшее — они родные друг другу, близкие. У Кузяева все внутри замирает от осознания, что Андрей встречается с ним и обратил на него внимание, не будучи вообще в курсе об их связи, его тянет независимо и вопреки, и находится он здесь, потому что чувствует все сам и по своей воле, не удерживаемый чем-то извне. От этого хочется просто встать и вздохнуть полной грудью, потому что жизнь вдруг перестала казаться непролазной тоскливой чащей, полной ночных кошмаров и дневных страхов, а расцвела буквально в считанные дни, сжалившись словно и подарив новое начало, которое до онемения страшно потерять. Андрей не может остановиться, целует его также нежно и трепетно, но напористо, беря инициативу в свои руки, прижимая к себе и гладя по спине, шее, совершенно не придавая значения событиям в недавно включенном фильме, когда они сидят на кровати перед телевизором. Буквально срослись телами и совершенно не хотят отпускать друг друга, потому что так — слишком правильно и тепло, и кровь бурлит с утроенной силой, разгоняя жар к каждой клеточке, отчего перед глазами мутнеет и вдруг хочется большего. Лунев мягко, боясь спугнуть или нарушить идиллию, опускает Кузяева на кровать, кладя того на спину, нависая сверху, облокотившись руками по обе стороны от чужой головы, удерживая на весу собственное тело, боясь создать дискомфорт. Смотрит в глаза и ловит чужое возбуждение, смущение и растерянность, окончательно сходя с ума от этого невероятного парня. Далер отводит взгляд старательно, поминутно облизывая пересохшие губы, упирается мягко в чужую грудь и изнемогает под Луневым, потому что слишком жарко и слишком правильно, будто вся прежняя жизнь, все пережитые мучения — входной билет в этот рай под названием Лунев с его невероятными нежностями и необходимой сдержанностью. Андрей понимает прекрасно, что слишком все быстро, слишком много для Далера, который только-только, шажок за шажком раскрываться начал, поддаваясь на его трепетные попытки, расслабляясь с ним и позволяя то, чего никому в жизни позволить не мог. Поэтому он отстраняется с колоссальным трудом, целуя напоследок Кузяева в лоб, поднимаясь на ватных ногах, и вскоре собирается на ночную подработку, в последний раз на сегодня обнимая Далера, прижимая того к себе, говорит нежно, в самые губы: — Завтра понедельник, так что я сразу на другую работу, приду ближе к вечеру. Далер улыбается лишь, отваживаясь-таки мимолетно коснуться его губ, провожает до двери и думает, что подождать какие-то сутки без сна — такая ерунда, что и говорить об этом не стоит. Ради таких моментов он вообще готов ждать сколько угодно, заливаясь крепким кофе до изнеможения и всевозможными способами заставляя себя бодрствовать до прихода Андрея, лишь бы только снова не заснуть ненароком, погрузившись неминуемо в омут кошмаров, убивающих своей реалистичностью. Зобнин в комнате Смолова слишком увлечен своим собственным адом, сидит в компании таких же — потерянных и опустошенных людей, допивая очередной стакан, облокотившись о стену, и не слышит совершенно трели входящих смс в своей комнате. Марио строчит одну за другой, страшась безответности и уже придумав лихорадочно тысячу причин, почему Рома не берет трубку и не пишет ему, но стук в дверь прерывает поток темных мыслей, так что парень идет открывать и видит на пороге Черышева. — Что-то случилось? — решает все-таки поинтересоваться Денис, когда они сидят за вчерашним столиком в кафе на первом этаже и ждут заказ. — Ты какой-то напряженный. Марио в ответ хмурится, крутя в руках телефон и поминутно проверяя оповещения, а потом выдает подобие улыбки и отвечает с явной тревогой в голосе: — Волнуюсь за друга, — он снова всматривается в экран, а потом добавляет задумчиво, — мы договаривались писать друг другу, пока я отсутствую, но сам почему-то не отвечает. Денис улыбается официантке, благодарит за еду, и тут же вновь переключает внимание на Марио, говоря мягко, придвигая к нему ближе чашечку ароматного кофе и уже полюбившееся со вчерашнего дня пирожное с малиновым джемом: — Это тот парень, что работает с тобой в кафе? — Марио кивает лишь, растерянно смотря в окно и утопая в беспокойстве. — Ну, так, наверно, он весь в деле: вся кофейня сейчас на нем. Денис улыбается убедительно, излучает уверенность и спокойствие, так что Марио отпускает вдруг немного, и он откладывает телефон, переключившись на еду. Они снова проводят весь день на прогулке, и промерзлый холод вперемешку с пронизывающим ветром атмосферы совершенно не портят: Денис рассказывает нелепые истории из своей жизни и ловит живой интерес и открытый смех, слушает забавные казусы самого Марио, которые случались с ним по приезде в Россию, и оба не замечают совсем, как время близится к вечеру. Рассвирепевший в конец ветер загоняет их все же в отель, когда улицы обволакивает вечерняя темень, и округу освещает искусственный свет десятков зазывных витрин и гирлянд, уже украшающих улицы к зимним праздникам. Эту кофейню Марио полюбил однозначно, и столик у окна все тот же, будто ставший уже их собственным, словно специально оказывающийся свободным в тот момент, когда они появляются на пороге. Черышев утопает в непривычном чувстве спокойствия. Будто не было раньше практически никогда в его жизни этого состояния, а сейчас оно прорывается в самую глубь, порождая в душе что-то теплое и растворяясь там, оседая в сердце. Денису совершенно не хочется уходить к себе, потому что день получился слишком ярким и согревающим, и оставаться одному сейчас, когда сна нет ни в одном глазу, кажется неправильным, тем более, что Марио, получив, наконец, смс от Зобнина с сообщением о том, что все в порядке, окончательно расслабился и сбросил всякое напряжение. Черышев некоторое время ходит кругами по номеру, лихорадочно придумывая причину своего позднего появления на чужом пороге и думая о том, не будет ли это неловко или неправильно: может быть, парень лег спать, а будить его он не хочет. Но потом думает вдруг, что нет в этом чего-то из ряда вон выходящего: они успели стать хорошими приятелями и, быть может, в скором времени и вовсе смогут подружиться, потому что Денису очень нравится общаться и проводить время с этим человеком, и ответная реакция на него совершенно аналогична. Черышев без зазрения совести пришел бы посреди ночи к любому из своих друзей, и с Марио он поступает, наконец, точно также, стуча в дверь и тут же видя его на пороге еще одетым и абсолютно бодрым. Тот улыбается приветливо, сразу впуская внутрь, и Денис некоторое время щелкает пультом, находя, наконец, нужный канал. Они приставляют небольшую тумбочку к телевизору и два кресла, смотрят следующие два часа футбольный матч с участием любимой команды Марио, а потом около полуночи Черышев покидает его номер и направляется к себе, желая все-таки успеть выспаться до завтра. Денису определенно нравится это незапланированное путешествие и компания Марио. Он вдруг проникается к нему теплыми чувствами, осознавая прекрасно, что парень ему безумно интересен, с ним легко и уютно. У них вообще много общего и всегда есть, что обсудить, несмотря на то, что образ жизни диаметрально противоположен, но при этом им нравятся схожие книги, одни и те же фильмы, и даже в музыке они иногда пересекаются. Какое-то чувство стабильности вдруг въедается в голову, отчего Денису даже не по себе становится. Он вообще практически никогда не привязывался к чему бы то ни было, а тут вдруг полюбил уютное кафе на первом этаже отеля, столик внезапно успел стать привычным. Наверно, он бы еще не раз прогулялся с Марио по Невскому проспекту и пообедал в их ресторанчике на набережной Невы, а потом посмотрел бы снова в его компании футбольный матч, бурно обсуждая в процессе наиболее яркие детали. Он не раз бывал в Петербурге, но теперь этот город вдруг стал ассоциироваться с Марио, и это странно немного, но объяснимо. Черышеву определенно начинает казаться, что они вполне смогут стать хорошими приятелями или даже друзьями, проводить периодически вместе время и делиться подробностями жизни друг друга, обсуждая интересные новости, путешествовать или посещать различные места. Денис думает вдруг, что их связь — что-то лишнее, как ошибка судьбы. Может быть, вселенная перепутала и наделила их болезненными узами, которые совершенно точно необходимо разорвать поскорее. Черышев слишком любит тактильный контакт, слишком непостоянен и горяч, и это его натура, от этого не уйти никогда, и бороться он с этим абсолютно не хочет, совершенно не желая при этом своими отношениями с кем-то приносить такому светлому и чудесному человеку страдания. Денису хочется снова окунуться в привычную жизнь, наполненную яркими моментами и всевозможными удовольствиями без ущерба при этом для здоровья и самочувствия Марио. Но в эту привычную жизнь Черышев с энтузиазмом взял бы с собой и Фернандеса. В качестве хорошего друга, разумеется. Марио улыбается умиротворенно, лежа в кровати, некоторое время не может уснуть, и какое-то трепетное чувство зарождается в груди само по себе, словно не видя преград или попросту их разрушая, проникает неминуемым тараном, тревожа и не оставляя в покое, и Фернандес с ужасом вдруг понимает, что Денис начинает ему нравиться. Парень переворачивается на бок, туша в голове вереницу смазанных мыслей, и уверяет себя в том, что это дружеские позывы, а не романтическое влечение, потому что завтра связи конец, его родному человеку конец, и какие-то чувства неправильные сейчас разрушат его, разобьют вдребезги. Поэтому он лихорадочно убеждает себя, что Денис — лучик света, который привлекает всех вокруг, не может не привлекать, вторгаясь в сердце спасительной теплотой, и чувства к нему — человеческие, приятельские, прорастающие зачатки дружбы, а не неуместной сейчас совершенно симпатии. Денис к людям относится открыто и искренне, не заглушая в себе неуемную привлекательность, проникая в чужие души, а после, зачастую сам того не осознавая, топча эти души своей же искренней потерей интереса или сменой симпатии. Начинает общаться и открываться кому-то другому, совершенно не задумываясь в тот момент, что оставленные и брошенные им люди умирают от безысходности, не находя в нем того, что он дарил им еще совсем недавно, а теперь вручает у них же на глазах кому-то другому. Денис общительный, искренний, радостный и солнечный человек, способный осветить любую темную душу и подарить ей надежду на исцеление. Но Черышев при этом светит всем, и свет этот в итоге рассеивается, даря людям лишь тусклые отблески, которые уже и пути-то не освещают, а уж сердце и вовсе давно не способны согреть или успокоить. Марио попался в ловушку, завидев солнечного зайчика и устремившись за ним как мотылек на огонь, как и все обманутые ранее, просто не осознавая опасности. Просто не понимая, что Денису кого-то одного мало: он раскрывает людей, читает их залпом от корки до корки, а потом просто откладывает на полку как старую книгу, тут же идя за другой. Марио думает вдруг, как и сам Денис, впрочем, что они вполне могли бы стать неплохими друзьями. Только вот если Черышев при этом никакого подтекста не имеет, то Фернандес захлебывается в совершенно другом желании, прикрывая его перед собой же пеленой возможной дружбы и проглатывая все остальные позывы, с трудом борясь с их наступлением, потому что… завтра конец его родному человеку. Он топит в себе мучительное: они же созданы друг для друга, выводит на свет правильное и рассудительное: связь не может привязать их друг к другу, и раз Черышев так сильно хочет избавиться от нее, у Фернандеса просто не остается другого выбора. Марио зарывает обиду, закапывает и топает истерично, приминая землей, но она лезет вновь на поверхность, разрушая его рассудительность и липовое спокойствие, крича в лицо и заедая в ушах тем, что вообще-то они друг для друга, и Марио эти чувства испытывает не просто так, а потому что так и должно быть. Но Фернандес слишком упрямый, поэтому он не устает снова и снова зарывать в себе это назойливое чувство притяжения, кривясь сам от зазубренного за последнее время: его потолок — это дружба с Черышевым. Насильно мил не будешь, как говорится. И Марио лишь остается надеяться на то, что с прерыванием связи эти мысли отпустят его, и он перестанет лихорадочно ворочаться по ночам, вспотевший и нервный, от постоянно бушующего перед глазами воспоминания чужого лица, лучистых морщинок вокруг глаз и проникающей под кожу улыбки. Фернандес мечется на кровати, впадая вдруг в какое-то странное замешательство, и чувства невероятной теплоты и легкости окутывают его против воли, он не в силах больше вынуждать себя не думать, не представлять, и засыпает вдруг, неосознанно четко представляя лучистые глаза и лучезарную улыбку.

***

Чалов половину дня тратит на учебу: Кучаев слишком нагло ворвался в его жизнь, захватив собой все пространство и время, так что за последние дни, как бы Федя ни старался нагнать по ночам, заданий накопилось достаточно. Он старательно конспектирует необходимый материал, попутно пытаясь усвоить необходимую информацию, переходя после на практические примеры и номера, но в голове бушует лишь призыв к действию. У Чалова руки время от времени мелко подрагивают от предвкушения исполнения своего плана, который глупый до изнеможения, но это единственное, что у него вообще есть. Темнеет на улице, когда он, наконец, отрывается от тетрадей и одевается нарочито медленно, словно оттягивая момент добровольной экзекуции, думая про себя, что ничего более идиотского в жизни своей он не творил никогда. Кучаева с утра дома нет, и Федя прекрасно знает, где он находится, за годы их общения изучил хорошо его привычные места обитания. Идет медленно, озираясь по сторонам и накинув капюшон на голову, спасаясь так от сильного ветра и редкого снега. Прячет руки в карманы и вдруг хочет плюнуть на все и уйти домой, но что-то свербит внутри, и Федя вспоминает свои же утверждения, брошенные в пылу горькой обиды и отчаяния, ускоряет шаг и настраивается, наконец, окончательно. Он не трус. Тихо проходит в одинокое скопище полуразрушенных гаражей, где обычно местные жители предпочитают не появляться, обходя по более удобоваримой и безопасной дороге, но сегодня Чалов нарушает традицию и шагает в гущу заледеневшей уже осенней слякоти, медленно проплывая между обшарпанных машин. Находит, наконец, и останавливается ненадолго, словно еще раз спрашивая себя рассудительно: а надо ли ему вообще это? В одном из распахнутых настежь гаражей на полусгнивших бревнах и стульях видит перед собой Кучаева в окружении привычной компании. Они медленно перекидываются скудными фразами, взрываясь иногда общим смехом, отпивают каждый из своей банки пива, кто-то курит, а кто-то топает ногой в раздумье, глубже утопая в натянутой на глаза шапке. Чалов решается, идет медленно, но уверенно прямо в гущу будущей боли, смотрит с вызовом — не на всех — лишь на одного Кучаева, ловя его удивление явное и растерянность. Останавливается напротив компании и улыбается как-то устало, с предвкушением, ни на секунду не сводя взгляда с Кости, будто прожигая его насквозь, словно еще чуть-чуть, и Кучаев воспламенится на месте. — Тебе чего? — подает кто-то голос, и Чалов даже не смотрит в его сторону, все также не разрывая зрительный контакт с тем, ради кого он тут с ума сходит, отвечает вдруг с вызовом и ухмылкой дерзкой, сам внутри проклиная себя за сумасшествие это: — Ребят, а я пидор. Молчание съедает его, и руки в карманах заходятся мелкой дрожью, он пытается сохранять напускное спокойствие и смотрит на Костю, словно бы желая утопиться в его глазах или растопить, наконец, его лживое безразличие. — Чего? — вдруг подает голос другой, и несколько парней напрягаются уже заметно, готовые в любую секунду наброситься и растоптать, забить до смерти. Потому что таких, как он, ненавидят люто, и Федя знает об этом прекрасно. Но Чалов не трус. — Ну, я из тех, кто на парней дрочит и розовые сопли пускает, — отвечает он снова, все также смотря и упиваясь растерянностью и колоссально быстрой сменой эмоций на лице Кучаева, словно крича ему в лицо: вот он я, вышел из ванной и стою перед вами, ничего не боясь. Не успевает заметить, кто бьет его первым, кто вторым, но все еще держится на ногах, сплевывая кровавую кляксу, и улыбается страшно, вдруг тихо, но отчетливо прошипев, все еще смотря прямо в глаза, упиваясь паникой, царящей в Костином взгляде: — Я не трус. Его больно, слишком больно пинают в живот, и Чалов падает на грязную землю, заходясь в сильном кашле, инстинктивно прикрывая руками отбитое место, но продолжает смотреть, когда его обступают со всех сторон и наносят удар за ударом, топчут ногами и просто уничтожают, матерясь безбожно и ненавидя яростно. Чалов смотрит-смотрит-смотрит, и это просто убивает Кучаева, потому что он мечется, мямля что-то несуразное, купаясь в котле всеобщего остервенения, и каждый раз неминуемо снова натыкаясь на колкий взгляд и плещущуюся в нем уверенность. Он готов волосы на голове рвать, бегает из стороны в сторону и кричит что-то неразборчиво, но его не слышат вовсе, нанося новые и новые удары, а Чалов все смотрит, смотрит, не отводя взгляд практически ни на секунду, захлебываясь собственной болью и кровью. У Кости руки дрожат, и слезы к глазам подступают, потому что он сам такой же, и лично топтал таких вот Чаловых с каким-то садистским остервенением, сжигаемый злостью, скорее всего, на самого себя, потому что знал, чувствовал, что и сам такой же. Последний удар наиболее сильный, снова в живот, отчего Чалов задыхается будто, на миг прикрывая глаза, но тут же снова ища лихорадочно лицо Кучаева, вцепляясь в него и ни за что не выпуская, насилуя буквально этим взглядом и выбивая всякие силы, разрушая и заставляя проклинать самого себя, потому что Костя смотреть не в силах, но чувствует, что не смотреть не имеет права. Его сердце заходится болью адской, потому что Чалов — его родной человек, его любимый человек, черт возьми! — Хватит с него, — как-то устало подает голос кто-то из друзей Кости, и парни медленно собираются, прихватывая с собой недопитые бутылки и рюкзаки, — ты с нами? Они и не заметили вовсе в пылу всеобщей агонии, что Кучаев впервые в жизни участия в избиении не принимал, и будто не слышали его отчаянных криков остановиться и не трогать, потому что одинокие вопли перебивались тут же всеобщей матершиной и руганью. — Догоняй, — бросает второй, и компания медленно покидает место недавнего истязания, пошатываясь и снова перекидываясь обрывками фраз, туша взбунтовавшееся нутро остатками алкоголя. Чалов больше не смотрит, и это неожиданно отдается хлесткой пощечиной, так что Кучаев впадает в большую панику, чем прежде, когда видит отчаянные попытки парня подняться на ноги. Он вдруг срывается с места и нагоняет обидчиков, своих же друзей вроде бы, налетает коршуном, почему-то плача и всхлипывая, но бьет жестко, точно в цель, как умеет, как всегда делает. Их трое, он один, и его доминирование продолжается крайне недолго, только вот парни выдохлись, слишком пьяны и слабы, так что Костя поднимается быстро на ноги и снова несется на них угорело, сталкиваясь с непониманием мотивов внезапной агрессии. — Ты чего? — выплевывает вдруг один из компании, шатко переваливаясь с ноги на ноги и роняя стеклянную бутылку на землю. — Кучаев, ты спятил? Их возня продолжается еще какое-то время, и парни решают, что их приятель явно перепил сильно, хотя сам Костя выпил крайне мало и был почти трезв, отшвыривают его и уходят медленно, шмыгая разбитыми носами и стирая кровь с расквашенных губ. Сам Кучаев, конечно, целым тоже не остается, сплевывает кровь и несется обратно, к Феде. Ему самому больно до невозможности, потому что понимает прекрасно — сам довел до этого, сам виноват во всем. Подлетает к Чалову и буквально на себе тащит его домой, не обращая внимания на собственную дрожь и боль, мешающую передвигаться уверенно. Чалов виснет на Косте, как когда-то сам Кучаев вис на нем, избитый и полуживой, пока тот волок его до больницы. Странное дежавю отражается слабой улыбкой, и Чалов еще раз думает, что это была уж слишком сумасшедшая затея. Он устал сильно, и перед глазами мир расплывается мутными кругами, а слабость не дает соображать здраво, и он лишь краем сознания улавливает, что лежит уже на своей постели, а Кучаев раздевает его аккуратно, поминутно всхлипывая и вытирая собственные щеки тыльной стороной ладони. Он чувствует жжение в болезненных областях, и тут же приятный холодок успокаивает: холодное дыхание на поврежденных участках отдается избавлением от последствий использования перекиси и йода, так что Чалов стонет тихо, прося еще, когда Костя аккуратно касается ранки смоченной ватой. Он лежит полураздетый, в одних трусах, потому что синяков нет только что на самом незащищенном месте, укрытый одеялом, дрожит чуть ощутимо и переводит с трудом взгляд вбок, где на полу, прислонившись спиной о спинку кровати, сидит Костя, опустив голову себе на колени. Чалов ошеломлен. Слышит тихие всхлипы, смотрит на него широко раскрытыми глазами и дотрагивается осторожно до головы Кости, поглаживая мягкие волосы, успокаивая. Кучаев дергается непроизвольно, сбрасывая с себя Федину руку, давя очередной порыв и смахивая с лица злополучную влагу. Он зол на себя до изнеможения, но ничего исправить уже нельзя, и этот проклятый внутренний барьер не дает упасть на колени и просить прощения у своего Феди за то, что довел его до такого отчаяния. Чалов вздыхает тяжело, отодвигаясь на противоположный край кровати, и когда Костя на цыпочках подходит к входной двери, говорит вдруг слабо, зажмуриваясь, боясь, что отказ разобьет его окончательно: — Останься со мной. Костя чувствует себя недостойным сейчас просто дышать с ним одним воздухом, но задерживается вдруг, опуская руку с ручки двери, смотрит в спину Чалову и ложится рядом, поворачиваясь к стене и давя в себе новые всхлипы. Они лежат друг к другу спиной, не соприкасаясь, но этого Чалову уже достаточно, такое начало его устраивает. — Кость, — вдруг тихо зовет он, улыбаясь устало, — а я не трус. У Кости желудок сводит в нервном припадке от осознания, что Федя это все — ради него, для него, из-за него. Это одновременно и убивает, и воскрешает, потому что их отношения — вообще что-то дико ненормальное и нетрезвое, отчего не убежать уже, потому что поздно, потому что слишком въелись друг другу в сердце и слишком срослись ненавистью, которой на самом-то деле и не пахнет вовсе. — Ты идиот, — отвечает угрюмо, думая о том, что пути назад уже нет. Чалов — это его личное проклятие, которое вторглось внезапно в жизнь и поселилось там, заполонив собой все и вытесняя постепенно любые Костины стереотипы и установки, возводя на их месте что-то предельно новое и неприемлемое поначалу, но укоренившееся и устоявшееся со временем. Федя устроил в его мире маленькую революцию, и теперь, узурпировав власть, воздвиг на обломках прежней слепой угрюмости целый новый мир — их отношения. Головин весь день проводит на свежем воздухе, в одиночестве бродя по людным воскресным улицам и пытаясь найти дальнейший вектор развития своих действий, потому что Ерохин своим появлением окончательно разделяет его жизнь на до и после, и теперь необходимо понять, как вести себя дальше. Холодно, и легкая куртка явно не по погоде не спасает совсем, так что Саша ежится неуютно, когда вдруг чувствует резкую и уже ставшую привычной боль в руке. Порывисто задирает рукав и убеждается в очевидном: довольно глубокий порез проявляется четко, красуясь на бледной коже, и алые струйки медленно сползают вниз, капая на промерзлую землю. Он добирается до дома Ерохина на такси, летит буквально по ступенькам и колотит кулаком в дверь, поминутно звоня и зовя того по имени, но ответа нет, и лишь новый порез прорывает тонкую кожу, так что Саша жмурится от неприятного ощущения и стучится с новыми силами. Буквально затопляет подъезд громкими звуками и криками, когда Ерохин все же открывает дверь, спрятав следы недавних деяний, смотрит загнанно, сжавшись весь, стоит на пороге. Головин толкает его внутрь и проходит в квартиру сам, захлопывая за собой дверь, пихает в грудь не грубо, вынуждая пройти испуганного и не понимающего ничего мужчину в комнату. За плечи хватает и усаживает на диван, становясь перед ним на корточки, преодолев слабое сопротивление, оголяет руку, слыша при этом болезненное шипение, заглядывает в чужие глаза и снова утопает в море отчаяния и удушающей гуще тоски. Саша берет аптечку с прежнего места и обрабатывает чужую рану, невзирая на собственное увечье, потому что залечит Ерохина — залечит и себя заодно. Александр сидит как вкопанный, испуганно глядя на парня и нервно прикусывая губу, силясь выдавить из себя хоть что-то, но не может найти подходящих слов и спрашивает только, когда Головин заканчивает оказывать ему помощь и возвращает аптечку на место: — Как ты узнал? Саша вдруг понимает, что тянуть больше смысла не имеет, и в напряженной тишине задирает рукав, демонстрируя идентичные дорожки порезов и размытые пятна крови на собственной руке. Ерохин сидит пару минут неподвижно, словно переваривая увиденное, смотрит неотрывно, а потом вдруг хрипит что-то невнятное и сжимается весь, обхватывая голову руками, повторяет как заведенный: — Я не знал, — зажмуривается болезненно, не обращая внимания на то, что Головин садится рядом и дотрагивается до плеча еле-еле, успокаивая, — я не знал. — Все нормально, — звучит неестественно и несуразно в ситуации, когда у Ерохина мир переворачивается с ног на голову, и земля уходит из-под ног, потому что вдруг перед ним сидит человек, которого он истязал все это время, мучил и причинял боль совершенно незаслуженно, ни за что. — Я не знал, — как в бреду повторяет он, а Саша не находит ничего лучше, как приобнять его за плечи и попытаться унять подобие истерики, — я не знал. Ерохин отстраняется судорожно и бежит за аптечкой, лихорадочно как-то обрабатывая чужую руку, будто извиняясь таким образом, понимая прекрасно, что такие действия сейчас — капля в море, но Саша позволяет его дрожащим рукам аккуратно залечивать раны, наблюдая за тем, как измученно и подавленно выглядит Ерохин, и будто жизни нет в его движениях и голосе, и ее остатки — горечь и боль — плещутся последней инстанцией в глазах, отчего у Головина дыхание перехватывает. Долгая пауза повисает в комнате, и Ерохин сидит рядом, опустив голову, лихорадочно пытаясь унять собственную тревогу и волнение, то и дело сжимая в руках край домашней футболки. — Я, правда, больше не буду, — вдруг все-таки подает он голос, и добавляет снова, потирая глаза и прячась словно от Головина за собственной челкой: — я не знал. — Все нормально, — второй раз произносит Головин, и Ерохин вдруг смотрит на него так обреченно и опустошенно, что у того слова застревают на языке, и он смотрит лишь, вздрагивая от ощущения чужого отчаяния, которое буквально душу ему прожигает. — Я больше не доставлю проблем, — Ерохин похож на маленького беззащитного ребенка, хотя Саша младше его явно, но почему-то именно ему выпала роль взрослого, и он успел, правда, за прошедшие сутки мысленно к ней подготовиться, — больше не буду. Головин сомневается честно, что Ерохин в силах сдержать обещание, потому что явно не контролирует в полном объеме собственные действия и поступки, и страшно представить даже, что вынудило Александра вдруг прибегнуть к такому способу самоуничтожения. Саша вдруг подается порыву, ему жалко Ерохина до ломоты в костях, и он садится перед ним на корточки, убирая волосы с глаз и снова смотрит, боясь такого зрительного контакта, потому что боль будто перетекает из них в самую душу Головина и сжимает легкие в морской узел. Он берет Ерохина за руки и произносит мягко, улыбаясь открыто и искренне, так что Александр замирает даже, немеет: — Главное, что я нашел тебя, — у него в глазах надежда и… радость, и у Александра язык не поворачивается сказать что-то типа забудем и разойдемся, и я не буду больше причинять тебе боль, потому что вдруг понимает, проникается чужим желанием и считывает его отчетливо, словно у Головина это на лбу написано. И Саша вдруг действительно произносит вслух, топя сразу любую попытку Ерохина свести их контакты к минимуму и попытаться исчезнуть из чужой жизни, не доставляя проблем: — Мы друг для друга, понимаешь? — он вдруг еще раз осознает, как будто в первый раз, что вот он, нашелся, его человек, и не один он теперь, и есть о ком заботиться, и, быть может, впоследствии тот, кто позаботится и о нем. — Мы не одиноки теперь. И добивает окончательно, громя все пути к отступлению, четко и безапелляционно, потому что самому это нужно до чертиков: — Я тебя не оставлю. Они сидят так еще довольно долго, и Головин встает на затекшие ноги, выпуская руки Ерохина из хватки, когда за окном темнеет окончательно. Им обоим снова нужен тайм аут, потому что жизнь вдруг бьет обухом по голове и не дает времени на адаптацию, и обоим нужно обязательно переспать с этой самой новой жизнью и с пониманием, что вообще-то они теперь не одни. Головин кидает на Ерохина обеспокоенный взгляд, и тот мнется неловко, стоя перед ним в коридоре, опуская глаза, говорит тихо: — Я больше не буду, — и Головин верит почему-то, покидает квартиру и уже не слышит, как Ерохин повторяет в который раз, скатываясь по стене на пол и обхватывая голову руками: — я же не знал. Головин ночует один в своей комнате, даже не пытаясь узнать, куда подевался Кучаев, потому что сейчас собственные проблемы выбивают любые мысли из головы, да и Костя не из домоседов и вообще вполне может найти себе любой ночлег или вовсе где-нибудь бодрствовать в компании их бывших общих приятелей. Саша должен быть на утро готовым встретить новую жизнь, принимая стойко ее пинки и удары, потому что работа не сахар, надзор никто не отменял, предписания исполнять надо. А родной человек новоявленный беспокоит больше всего, и Головин готов вторгнуться в пучину чужих кошмаров и разогнать тучи, вот только не уверен совсем, что Александр сразу раскроется перед ним как книга, и страх скребется в душе ожиданием, что вдруг опять на руке проступит привычным жжением новый порез. Он успокаивается не сразу и спит тревожно, ворочаясь поминутно и просыпаясь посреди ночи в холодном поту, все никак не может найти удобной позы, ощущая то жар, то холод. Игорь по приходе с работы находит Артема в кухне. Тот заглушает последствия бурного дня крепким чаем: выпил немного, в основном просто замуровавшись на сутки в чужой комнате и перекидываясь со Смоловым и Зобниным вереницей проблем. Акинфеев стоит рядом с ним как провинившийся школьник, опустив голову и стараясь, наконец, сказать все честно и напрямую, потому что свое поведение в последнее время вызывает стыд и злость. Ему просто хочется вернуть себе прежнего Дзюбу, который сейчас демонстративно не обращает на него никакого внимания, с двойным энтузиазмом поглощая чай. — Тема, — начинает тихо, отходя за спину и наблюдая за тем, как Дзюба слегка настораживается, — извини. В последнее время я заставил тебя понервничать. Артем молчит, но слушает, понимая прекрасно, что Игорь настроился, наконец-то, и боясь сказать что-то лишнее, разбив чужое объяснение. — Мне просто страшно, — Акинфеев выдыхает это тихо, ероша свои волосы, и пытается продолжать, потому что молчать в его положении изначально было плохим решением: — я с ума схожу от мысли, что твоим родным человеком окажется вдруг кто-то другой. Ты сам видишь, как мучаются люди, которых связывает нечто большее, и они просто не в силах с этим бороться. Игорь буквально захлебывается словами, и его скрючивает от одной только мысли о том, что вдруг окажется, что Дзюба задыхается из-за кого-то другого, или чувствует чью-то боль, и Игорь при этом никак помочь ему будет не в состоянии. Дзюба встает, подходит вплотную и обнимает Акинфеева мягко, прижимая к себе, целует в макушку, закрыв глаза, и шепчет, успокаивающе гладя по спине, отчего и Игоря немного отлегает от сердца: — Солнце, мы созданы друг для друга, — берет лицо Акинфеева в руки и касается губами беспорядочно щек, носа, лба, губ, подбородка, словно сцеловывая все беспокойство и страх, — я так тебя люблю. Игорь обнимает его крепко, чувствуя, будто снова все налаживаться начинает, и тепло разливается по телу невероятной легкостью. — У нас обязательно проявится связь, — вдруг как само собой разумеющееся сообщает Артем, смотря в любимое лицо и целуя в губы, — по-другому и быть не может. И вообще, — добавляет вдруг, улыбаясь тепло и искренне, — неужели ты думаешь, что, появись у тебя, например, связь с кем-то другим, я отпущу тебя? Они засыпают в обнимку, и Игорь рад, что, наконец-то, рассказал все, распутал собственный кокон пугающих мыслей, но все же будучи уверенным в том, что опасения оставят его лишь тогда, когда их связь даст о себе знать. Потому что иначе он продолжит неосознанно себя поедом есть, живя в предвкушении конца света — момента, когда вдруг очевидным станет, что Дзюба предназначен кому-то другому. У Артема все проще, и проблемы он решает по мере их поступления, живя моментом, сегодняшним днем, и Игорь завидует иногда по-доброму такой его особенности, потому что сам, вместо того чтобы наслаждаться настоящим, постоянно нацеливает себя на перспективы мрачного завтра.