Сломанные люди

Марио сидит на диванчике в оживленном коридоре, опустив взгляд на собственные руки, и грустно улыбается своим мыслям, пытаясь унять отчаянное и горькое чувство скорой потери чего-то по-настоящему нужного. Бросает короткие взгляды на Дениса, который располагается близко, но мыслями уже весь в переписке, улыбается открыто новому сообщению и быстро печатает ответ. Фернандес вдохнуть хочет воздуха, прикрыть глаза и оказаться где-нибудь далеко отсюда, потому что здесь слишком душно и больно, потому что все давит неминуемой силой, растаптывает его эмоционально и выбрасывает на задворки. Черышев толкает его легонько, выбрасывая в реальность, и оба заходят в просторный кабинет, где за столом уже дожидается специалист. Гончаренко здоровается быстро, все еще просматривая какие-то файлы на компьютере, и когда парни усаживаются, обращает все внимание на них и ждет разъяснений причины визита. Марио сидит молча, потупив взгляд, дышит через раз, и в голове набатом бьют чужие слова, словно отсекая все вялые попытки убежать из реальности. Он смотрит вдруг на Черышева, который так обстоятельно и конструктивно озвучивает их проблему, что сердце сжимается вдруг в судороге, Марио душно становится и тошнить вдруг начинает, потому что Денис ему нравится, потому что Черышев его, для него, но все равно возмутительно далекий и чужой. — Признаться, я удивлен, — вдруг доносятся до Марио слова Гончаренко, и он, наконец, поднимает взгляд на мужчину и старается вести себя как живой человек, — вы — первые, кто обратился ко мне с просьбой разорвать связь. Обычно мои клиенты, наоборот, в отчаянии ищут способ найти родных людей. Марио больно до невозможности слышать, он жадно хватает ртом воздух и пытается, пытается ничем не выдать своего отчаяния и боли, которая захлестывает его и бьет по лицу глупым вопросом: «Почему?». Гончаренко смотрит на него, пронизывающе, ухватывая взглядом каждую деталь и эмоцию, жадно и колко, так что Фернандес вжимается в кресло и до побелевших костяшек сжимает кулаки, потому что ну это же дико несправедливо, это обидно до одури. И сейчас обиднее всего, потому что кто-то ищет, в отчаянии ходя по специалистам и вымаливая помощь, а кто-то находит и приходит просить об избавлении. Ему смешно вдруг становится, и он прыскает чуть слышно, нервно теребя собственные кудряшки, пытается унять внезапную истерику, подпадая под внимание уже и Черышева, отчего вдруг и вовсе хочется провалиться сквозь землю. Он должен пережить этот день и завтра начать двигаться дальше, возможно, просто волоча ноги по изрытой земле, падая поминутно и, может быть, в какой-то момент не вставая вовсе. Но сегодня пережить он обязан. Вскидывает голову, снова нанизывая на лицо добрую и открытую улыбку, при этом глазами убивая жизнь вокруг сгустком отчаянной боли, разъедая тоской, и Гончаренко отрывает от него взгляд, переключаясь на Черышева, который говорит вдруг, отвлекаясь было на трель пришедшего оповещения: — Это не наш случай. Марио чувствует себя каким-то уничтоженным и втоптанным в грязь, что само по себе очень странно и стыдно, потому что он же человек взрослый и понимающий, а Черышев изначально сказал правду, и давно уже очевидным было, что они окажутся в этом кабинете. Марио сам тогда не перечил Денису, одними губами промямлил согласие, а теперь вдруг тянет тоской и обидой, и сделать с этим ничего он не может. Будто бы жила крупица надежды в душе, до последнего вселяя в него хлипкую уверенность в том, что в итоге они минуют этот злосчастный кабинет. А теперь сидят здесь перед Гончаренко, и Виктор Михайлович откидывается на спинку кресла, обводит их обоих внимательным взглядом, а потом говорит уже без особого интереса, как само собой разумеющийся очевидный факт: — Ваша связь посмертная, — Денис смотрит непонимающе, кидая взгляд то на мужчину, то на Марио, все еще силясь верить в оправданность собственных ожиданий, — исчезнет только со смертью одного из вас. И искусственно разорвать ее вам не удастся. Марио не слышит дальнейших реплик, потому что в нем радость бушует с отчаянием, и что-то непонятное лезет наружу, затапливая и разрушая напускное спокойствие. К такому он был не готов, слишком уж Денис перебивал любые сомнения своей уверенностью, а этот ответ выбивает его из запланированного кошмара в новый и по другому поводу, потому что теперь завтрашний день вообще не несет ничего хорошего ни ему, ни Денису. — С чего вы вообще взяли, что какую-либо связь можно оборвать? — вдруг врезаются в уши слова Гончаренко, и Марио вновь возвращается в реальность. Повисает молчание, в котором Марио задыхается и мучается от облепляющего чувства ненужности, он видит себя помехой, преградой, лежачим полицейским на пути Дениса, и от этого хочется просто исчезнуть, не мешать и не мозолить глаза, потому что как от назойливой мухи Черышеву от него не избавиться теперь совершенно точно. — Почему бы вам просто не попробовать сблизиться? — вдруг более мягко начинает Гончаренко, смотря, в первую очередь, на Дениса. Хочет добавить что-то еще, но Черышев перебивает вдруг, вставая с места: — А какой смысл? — у Марио что-то взрывается в голове, и он слышать не хочет, но как назло слуховые рецепторы словно обостряют чувствительность, и каждое слово врезается больно, оставляя после себя уродливые порезы. — Мы не видим друг в друге партнера. Это даже звучит дико. Марио кажется, что он упадет, когда поднимается на ноги, идет, еле передвигаясь, за Денисом, ощущая на себе цепкий взгляд Гончаренко, который откидывается в кресле и провожает их коротким и тихим вздохом. Когда чемодан собран, а до выхода остается часа три, Марио набирает ванну и погружается в излишне горячую воду, прикрывая глаза, облокачиваясь о бортик, со всей силы сжимая края. У него плакать не получается, лишь какое-то тихое животное мычание вырывается иногда, и он закатывает глаза, запрокидывая голову, выгибаясь весь и сжимая руки в кулак. Пытается совладать с собой и остаться на плаву, но внутри все сжимает сильно, и голова кружится от духоты, царящей в комнатке, так что он ныряет с головой, задерживая дыхание, а потом выныривает резко и одевается с трудом, не слушающимися руками натягивая одежду. Они по немому согласию заглядывают перед выходом в кофейню на первом этаже, и их столик вновь оказывается свободным. Марио ведет себя крайне тихо и безучастно, утопая в широком вороте свитера, и Черышев сам заказывает ему кофе и пирожное с малиновым джемом. Марио не притрагивается к десерту, пьет медленно остывающий кофе и смотрит устало в окно, наблюдая за тем, как уныло плывут на землю крупные белые хлопья. — Что будет дальше? — вдруг спрашивает все же, не смотря на Дениса, не ожидая какого-то вразумительного ответа, потому что Черышев и сам растерян и подавлен, сидит тихо и неловко, лишившись надежды и избавления от их общих проблем. — Придумаем что-нибудь, — отвечает все же с улыбкой, и у Марио почему-то от нее скручивает внутренности. Внутри все клокочет назойливо мерзко: «Эй, Марио, тут твой родной человек считает, что видеть в тебе партнера — дико». Черышев в самолете садится у окна и отклоняет с унынием предложение встретиться от девушки, которой сам недавно писал, потому что нельзя снова позволить себе расслабиться и вернуться к нормальной жизни, иначе опять Марио будет задыхаться в агонии и страдать из-за его развлечений. Денис живет близостью и контактами, он любит развязные встречи и жаркие продолжения, грубые связи и влажные нежности, и это делает его живым и чувствующим. Иронично как-то, что это в то же время кого-то убивает нещадно. Денис понятия не имеет, как жить дальше и что делать, потому что существовать остаток жизни без ночных развлечений в своей постели вряд ли возможно, а Марио… Марио и он в одной постели — это же дикость какая-то. Они прощаются коротко в аэропорту, и Денис вызывает себе такси, а Марио долго и мучительно добирается на перекладных, через некоторое время оказывается-таки дома, совершенно убитый и опустошенный, потому что слишком дико — иметь вот такую связь. Зобнин встречает его таким же разбитым, мнется неуверенно в дверях и объясняет рвано, что уже два дня из-за его спонтанного запоя и нежелания жить кафе простаивает, и выручка за выходные дни канула в лету, как и десерты, заблаговременно оставленные Марио на время его отсутствия. Они молча обнимаются по-дружески тепло и уютно, словно даря друг другу чуточку человеческой доброты и спокойствия, на пару минут выбивая из сердца клокочущую боль и чувство ненужности и одиночества, потому что как-никак они есть друг у друга. Открывают кафе под вечер и погружаются с головой в работу, стараясь сбежать от реальности, которая наступает на пятки и дышит в спину, хватая за рукав и затягивая в самую бездну, так что огромных усилий стоит просто двигаться и вежливо улыбаться, подавая очередной заказ. Зима вступает в свои права незаметно, холодом неприветливым и снегопадом заталкивая людей в кафе и одаривая Зобнина новыми клиентами. Он улыбается мило, смотрит искоса на счастливые пары и уже не знает даже, сколько всего чувствует одновременно, потому что всего слишком много и слишком невыносимо. Рома чувствует себя человеком, который бежит от машины по трассе, не сворачивая в кусты. Он силится, набирает скорость, оглядываясь поминутно и стараясь скрыться, наконец, от собственных чувств, лавиной накатывающих и сносящих с пути, но те постоянно догоняют и снова накрывают с головой, обдавая холодом и безысходностью. Зобнин отряхивается в минуты затишья, выбирается кое-как из сугроба и как только опять встает на ноги, новая волна набирает ход, и он снова бежит, ускоряясь через силу, но вдруг останавливается внезапно, замерев окончательно. Понимает вдруг, что бежать уже некуда. И кустов нигде нет: есть лишь он, дорога и машина позади, которая летит все двести двадцать в час и сбивает его, наконец, размазывая по асфальту. Это убивает, это не дает сил жить дальше как ни в чем не бывало и просто делать вид, что все в относительном порядке. Он мог бы пережить разбитую мечту, осознать и принять, что с родственной душой не повезло вовсе, смог бы смириться с собственной никчемностью и ненужностью, волоча и дальше существование без красок и света. Но вот чувство невероятного притяжения к человеку, который смотрит безучастно и в лицо плюет своим равнодушием, он пережить не в силах. Зобнин свою влюбленность пережить не в силах, потому что колоссальное чувство несправедливости взрывается в нем постоянно, и ему кричать хочется, ломая все вокруг и разрушая свой собственный мир. Кричать о том, что это, черт возьми, судьбой подаренная связь, которую он ощущает слишком ярко, она осколками под кожу врезается, остается там неприглядными шрамами, и чувствовать должен не только он. Ну как же влюбленность в родного человека может быть не взаимной. Зобнин не понимает и теряется в своем непонимании, тонет в нем и проваливается под землю, опуская руки и словно переставая дышать. Ему страшно, горько и плохо, потому что он влюблен, потому что он хочет и чувствует, а в ответ получает удар в сердце холодным и рассудительным «Любой контакт я оплачиваю». Фернандес рядом, готовит убито свои бесподобные десерты и разносит их сам с привычной доброй улыбкой, но Рома слишком хорошо его знает, чтобы понять сразу — Марио страдает от того же, Марио также утопает в море чужого безразличия и собственного никому не нужного чувства влюбленности.

***

Чалов пропускает учебу, наверно, впервые за семестр, сидит безвылазно в своей комнате один с тех пор, как проснулся, поежился от неприятно колющей боли и никого рядом не обнаружил. Феде хочется зайтись в немом крике и рухнуть на постель навзничь, сжать кулаки в бешенстве, зажмуриться и видеть звездочки перед закрытыми глазами, как он и делал утром. Но сейчас сидит в углу на полу, обхватив колени руками, и не может заставить себя подняться. Комната слишком пустая, слишком мрачная и унылая, и как будто не было ничего вчера, словно и не засыпали они на одной кровати, потому что на утро ни следа чужого присутствия, ничего, что могло бы вдохнуть в Чалова жизнь. Врывается в душу болевыми ощущениями понимание бессмысленности вчерашнего безумия, и некоторые раны снова кровоточат, оголяя и так бесконтрольные нервы. Феде плохо до онемения, ему ничего не нужно и ничего не хочется, потому что кажется, будто ничего не осталось, все вчера отдал в своем слепом стремлении доказать, ворваться в чужое сердце и зацепиться там навсегда. И получилось же, получилось. А на утро — опять пустота и опустошенность, которые прибивают к земле и воздух выбивают из легких, так что Чалову откровенно наплевать на сочащиеся из ран кровяные подтеки, на зудящую боль и неприятные покалывания. Потому что внутри гораздо больнее, сковывает и просто уничтожает до основания. Он выгорает как будто, рассыпается в прах, но воспламеняется снова, как только слышит или скорее чувствует, что в ванную неподалеку входит именно Кучаев. Это как будто стало их тайным местом, личным уголком для выяснения отношений и нелепой возни. Костя, кажется, не удивляется даже, когда Федя в привычной уже манере врывается следом, ощутимо больно ударяясь плечом, захлопывает дверь и опять вжимает того в стиральную машинку. У Кучаева какое-то дежавю странное, он не сопротивляется вовсе и позволяет Чалову нависать сверху, смотрит в глаза устало, тут же отводя взгляд, и ждет, молчит напряженно, смотря куда-то в грудь парню напротив. Чалов нависает, обжигает горячим дыханием, прожигает бешеным взглядом. И ничего не может сказать. Как будто разом все мысли из головы испаряются. Он не знает, как спрашивать, что спрашивать, и вообще имеет ли смысл спрашивать хоть что-то. У него перед глазами мутнеет, и жар уже не кажется таким безобидным. На трясущихся ногах Федя еле выходит из ванной, прикрыв за собой дверь, и, облокачиваясь о стену, возвращается к себе, садясь все в том же углу, прислоняясь к стене, и часто дышит, не в силах собрать по частям разбившееся сознание. Костя заходит в комнату чуть позже, ставит на тумбочку небольшой пакетик с медикаментами, некоторое время осматривается и не сразу находит в темном углу сидящего Федю. Заставляет подняться и усаживает на кровать, позволяя облокотиться спиной о стену, дотрагивается рукой до лба и цокает недовольно. Включает свет и возвращается, садится рядом и смотрит испытующе. Чалов видит все как в тумане, не веря даже до конца, что это Кучаев сейчас аккуратно задирает его одежду, бережно обрабатывает некоторые открывшиеся ранки, дует нежно, топя неприятные ощущения. Федя вдруг хочет как маленький броситься к нему на шею и плакать, уткнувшись в грудь и обхватив руками, умоляя, чтобы Костя не оставлял его, не уходил и просто был всегда рядом. Они ведь нравятся друг другу. Костя меряет его температуру, и градусы далеко не критичны, поэтому он заставляет Чалова выпить таблетку больше для профилактики, тащит его чуть ли не на себе в кухню и усаживает за стол. Федя оглушен этим, сидит тихо, не шевелясь, боясь вдруг случайно проснуться снова в опустевшей комнате, даже щипает себя наивно, как маленький, чтоб убедиться в реальности происходящего. Наблюдает украдкой за тем, как Костя неуклюже возится с продуктами, роняет то нож, то вилку на пол, тихо матерясь и недовольно бурча что-то себе под нос, как отскакивает от сковородки, когда масло начинает весело скворчать и стрелять брызгами во все стороны. Костя ставит перед ним тарелку с чуть подгоревшей глазуньей и разваренными сосисками, наливает чай, сластит, не жалея сахара, и садится рядом. — Посолить забыл, — вскакивает с места и возвращается обратно с вилкой и щепоткой соли. Настойчиво смотрит на Чалова, протягивая ему столовый прибор, и Федя ничего лучше, кажется, этой подгоревшей яичницы и лопнувших сосисок в жизни своей не видел, потому что Костя Кучаев раньше никогда для него не готовил. Это нереальным каким-то видится, в это не верится, и Чалов заторможено соображает, чувствуя слабость и вялость. — Если не будешь есть, заболеешь окончательно, — недовольно бурчит Кучаев, смотря обреченно на свои кулинарные шедевры, — и ты таблетку выпил. А ее на голодный желудок нельзя. Чалов продолжает сидеть неподвижно, чувствуя легкую дрожь в руке и тлея под взглядом человека, которого рядом хочет видеть постоянно, пожизненно, и его близость внезапная, забота эта кажутся невозможными, нереальными, придуманными. — Ладно, — вдруг выдыхает Кучаев и смотрит заговорщически, даже подсаживается ближе, отчего у Чалова дыхание перехватывает, — если все съешь, расскажу тебе фишку нашей связи. Он помогает Чалову добраться до комнаты, накрывает одеялом и не уходит. Садится рядом с его головой, отбросив подушку, утыкаясь в стену, молчит некоторое время, а Чалов смотрит выжидающе, ждет. — Ты мне не нравишься, — нарушает вдруг тишину Кучаев, украдкой наблюдая за реакцией и замечая некое отчаяние в чужом взгляде, но продолжает все же, — ты мне абсолютно неинтересен. Федя разрыдаться хочет или больно, до переломанных костей изувечить Кучаева за очередную порцию отчаяния, но вдруг внезапная вспышка боли в районе метки заставляет вскрикнуть скорее от неожиданности, вцепившись в горящее место. Костя улыбается как-то странно, будто не обращая внимания на испуганный взгляд Чалова и его открытое непонимание. — Я не хочу быть с тобой, — запястье снова будто током пробивает насквозь, и Чалов задыхается в озадаченности, — вообще не хочу иметь с тобой ничего общего. Чалов заходится в новом приступе болевых ощущений, хватает второй рукой Кучаева за локоть и дышит с трудом, заглядывая прямо в глаза, а Костя мягко отводит его руку, улыбается успокаивающе и произносит вдруг тихо: — Наши метки — своеобразный детектор лжи, — Федя все еще смотрит непонимающе, отмечая, что неприятные ощущения отступают бесследно, — ты чувствуешь боль, когда я тебе вру, а я — когда ты врешь мне. Кучаев выходит из комнаты и оставляет его одного, потому что Чалову явно нужно переварить не только то, что вообще-то их связь имеет столь необычный подтекст, но и суть только что сказанных слов. Потому что через некоторое время пазлы в воспаленном мозгу Феди складываются воедино в целостную картинку, и он с замиранием сердца озвучивает в своей голове правдивые фразы, которые Костя пропустил через злополучную частицу «не». Ты мне нравишься. Ты мне интересен. Я хочу быть с тобой. Хочу иметь с тобой много общего. Федя закрывает лицо руками и улыбается во все тридцать два как ребенок, вскакивает с кровати, давя в себе болевые ощущения, и летит в коридор, натыкаясь тут же на звук закрывшейся входной двери и понимая прекрасно — сбежал опять. Но это не пугает больше, не вселяет отчаяние и боль, потому что ему тоже нужно время, и Чалов готов подождать, сам пока постаравшись свыкнуться окончательно и не умереть в одночасье от того, что их отношения получили свое развитие. Он возвращается к себе, попутно встретившись в коридоре со Смоловым. Тот вяло плетется в сторону кухни, укутанный в тяжелый плед. Смолову холодно до безобразия, и он уже смысла никакого не видит согревать себя алкоголем, понимая прекрасно, что вовсе не спиртное способно ему помочь. Заваривает чай и усаживается на свое привычное место около батареи, слабо ощущая спиной ее жар. Когда в коридоре слышится задорный смех, а позднее в кухне показываются два раскрасневшихся от мороза Миранчука, Федя с отдаленным трепетом радуется их появлению. Словно злится сам на себя за это и фыркает недовольно, картинно отворачиваясь к окну и держа в трясущихся руках раскаленную кружку. Братья садятся поодаль и смотрят молча, улыбаясь задорно, живо, тепло, что Смолов видит прекрасно в отражении и на что старается не обращать внимания, но Леша аккуратно трогает его за плечо, смотрит нежно и спрашивает: — Замерз? Смолов чувствует что-то странное, находясь с ними в одной комнате спустя несколько дней после их отъезда, и невозможно сильное желание избавиться поскорее от холода он игнорирует садистски, сбрасывая с себя демонстративно чужую руку. Встает с места и идет медленно мимо них, ругая себя за такой идиотизм, но внутри будто просыпается капризный ребенок, который топает ножкой и не желает все еще признавать их необходимость и обязательность. — Какой же ты упертый, Смолов, — недовольно бурчит младший и хватает его за руку, когда Федя отставляет чашку на стол и направляется к выходу, — тебе что, пять лет? Его касание, грубоватое, уверенное и сильное, резко контрастирует с прикосновением брата: Леша удерживает аккуратно и невесомо, улыбается тепло и тянет Смолова, заставляя подойти ближе. Братья встают со стульев и синхронно обнимают его, все еще удерживая за руки, ощущая постепенно, как теплеют ранее ледяные ладони. У Феди сердце заходится, мечется в груди, кажется, оглушая его самого, он дышит рвано и скомкано, а Миранчуки все это чувствуют и понимают, может быть, больше, чем сам Смолов. Отстраняются также одновременно, и Антон удерживает его недолго, улыбается довольно и говорит: — У нас завтра первое свидание. Смолов выдергивает руку и уходит быстро, слишком быстро, будто сбегает, скидывая на ходу с плеч ставший вдруг слишком жарким плед, закрывается в своей комнате и не знает, как вести себя завтра. Все это для него в новинку, все неожиданно и быстро падает на голову, сбивая с ног и внося в серость просвет необычайный, будто снова его существование, тусклое и унылое, видоизменяется на глазах и превращается в жизнь. Смолов испытывает эмоции: впервые за долгое время он чувствует неуверенность и тревожность. Впервые его завтрашний день обещает отличаться от сотни однообразных предыдущих. Это просто меняет все, разрушает что-то укоренившееся и глубоко зарытое в землю, въевшееся в сердце и опутавшее его с головой. Федя вдруг задыхается от мысли, что эти два странных брата посланы ему судьбой. Федя задыхается от мысли, что чисто гипотетически когда-нибудь у них может случиться что-то близкое, интимное. У Смолова все еще бьет в голове назойливое эхо о том, что для него отношения на троих не делятся, но вдруг совет Акинфеева кажется более убедительным и полезным. Его никто не заставляет отдаваться им и насиловать собственный мозг такой дикостью, как отношения втроем, просто можно попытаться пойти судьбе навстречу маленькими шажками, в любом случае всегда имея возможность повернуть назад и закрыть перед ними дверь, оставшись, правда, в плену отчаянного холода и вечно леденящего душу сжирающего до костей одиночества.

***

Головин стучится в чужую квартиру под вечер, мысленно настраивая себя на позитивный лад и стараясь затушить и спрятать следы усталости после рабочего дня. Ерохин открывает не сразу, стоит перед ним на пороге в старых спортивных штанах и вытянутой водолазке, прикрывающей руки, смотрит удивленно, но пропускает внутрь. Саша раздевается быстро и сразу проходит на кухню, ставит огромные пакеты на стол и по-хозяйски их разбирает, раскладывая купленные продукты по местам в пустой холодильник. Ерохин мнется на входе, наблюдает из-под опущенных ресниц, и тишина между ними нарушается только шуршанием пакетов и шумом двери холодильника. Головин ставит чайник, достает чашки и разрезает принесенный пирог на несколько кусочков, и когда вода закипает, разливает чай. — Так и будешь там стоять? — говорит мягко, боясь спугнуть, потому что вдруг кажется, что Ерохин — испуганный мальчик, которого кто-то обидел страшно, и теперь он боится всех, прячется по углам и смотрит загнанно, готовый в любой момент или сорваться с места и убежать, или расплакаться. Головин не видит в нем того надзирателя, к которому он пришел в первый раз: тогда Ерохин был отстраненным, уставшим и безучастным в какой-то мере, но теперь что-то изменилось, будто маску сбросил ненужную и обнажил перед Сашей настоящего себя — потерянного и напуганного чем-то мальчишку. Ерохин явно старше, но в данной ситуации именно Саша чувствует себя взрослым и ответственным теперь за чужую судьбу, он будто видит Александра насквозь, и вся его боль вырывается наружу, плещется в глазах и сбивает с ног, но Головин старается не подавать виду. Ерохин передвигается по квартире, будто она чужая и незнакомая, он словно шарахается здесь каждого угла и стены, боязливо косится на диван и неуютно чувствует себя, кажется, в каждом уголке этого строгого и совершенно необжитого дома. Головин подмечает все, старается уловить каждую мелочь, но Александр ни слова не говорит и ведет себя закрыто и загнанно в угол, смотрит на Сашу виновато до ужаса, и у того руки холодеют от чужой безысходности. Ерохин медленно садится за стол, будто боится ненароком зацепить или уронить что-то, тут же убирая руки на колени, смотрит несмело, и Головин не узнает его совершенно, потому что такого Александра он еще не видел. Он пододвигает к нему поближе тарелочку с пирогом и чашку горячего чая. — Ты не обязан, — вдруг слышит тихое, когда домывает посуду и стоит спиной, но поворачивается, выключая воду, смотрит испытующе, и Ерохин снова опускает взгляд, — приходить и заботиться обо мне. Он сидит в вытянутой серой водолазке, мнется боязливо и опускает голову, поминутно теребит в руках скатерть, дотрагивается до шеи и смотрит расфокусировано перед собой, борясь внутри с оглушающей болью, не имея больше возможности выместить ее в виде шрамов на собственной коже. Саша подсаживается близко, старается заглянуть в глаза, но Ерохин взгляд старательно прячет, и Головину страшно представить, что случилось в жизни этого человека, сломанного и изувеченного, загнанного в угол и страшащегося чего-то даже в собственном доме. — Я хочу быть рядом, — мягко отвечает он, невесомо дотрагиваясь до чужого плеча, — я хочу помочь. Ерохин вздрагивает лишь, уколов взглядом, вскакивает вдруг и хрипит напряженно: — Нельзя помочь. У него мысли путаются в голове, и перед глазами вновь весь ужас проносится, словно кто-то снова решил устроить ему пытку воспоминаниями: они лезут одно за другим, прорывая все преграды и искусственно сооруженные психологические барьеры, разрушая все на своем пути. Ерохин сбегает в другую комнату и забивается в угол, заходясь в немых рыданиях, а Головин подлетает к нему, обнимает, чуть ли не насильно прижимая к себе, и пытается унять собственную дрожь, потому что Ерохин заходится всхлипами на его плече и как в бреду повторяет беспомощно: — Мне плохо, — Головин гладит его по голове, мягко зарываясь в волосы, — мне плохо. Саша сам готов впасть в истерику от чувства беспомощности, потому что он совершенно не умеет выводить людей из такого состояния, не знает ничего о человеческой психике и действует всегда скорее инстинктами, чем здравым смыслом, поэтому гладит Ерохина по спине, прижимая к себе, говорит успокаивающе: — Тише, тише, — Александр действительно кажется изувеченным, разрушенным до основания, и Саше страшно узнавать, что с ним случилось в прошлом, поэтому он лишь успокаивающе тихо шепчет, теребя нежно волосы: — я с тобой. Я с тобой. Они сидят так некоторое время, и Головин чувствует влагу на своем плече, когда Ерохин все же отстраняется, вытирая глаза и смущенно отводя взгляд, но Саша берет его за руку и помогает подняться, ведет к дивану и укладывает, укрывая пледом, садится рядом и держит за руку, чувствуя чужую дрожь. Он не отходит до тех пор, пока Александр не затихает окончательно, а потом позволяет себе скрыться в душевой. Сквозь шум воды слышит отдаленные возгласы и вылетает в комнату, подбегает к Ерохину, и тот заходится в крике, мечется на кровати и плачет навзрыд, заламывая руки. Не спит. У него снова перед глазами ад, который уходить никуда не собирается, окутывает его черным облаком и кожу сдирает. Головин голову его обхватывает, смотрит в глаза, но рассудка не видит, лишь бешеную агонию и переполняющий страх, отчаяние, которые взрываются там, смешиваясь и топя все зачатки сознания. — Иди сюда, — Головину страшно от собственной беспомощности, и он просто обнимает его снова, а потом берет лицо в руки и всматривается в глаза, — посмотри на меня. У Ерохина слезы текут ручьем, и он захлебывается в собственных ощущениях, будто не видит ничего перед собой, но вдруг хватает Сашу руками за свитер, сжимает ткань в кулаках и не выпускает, прижимается сам, шепча что-то в плечо невнятное, и Головин снова говорит успокаивающе: — Я с тобой, — укладывает на кровать и прослеживает в глазах осмысленность. Ложится рядом и сжимает руку в своей, — ничего не бойся. Ерохин затихает снова, но глубоко дышит, и Саша уходит на пару минут, смачивает полотенце и протирает его лицо, нежно касаясь кожи. Александр долго не может уснуть, и Головин каждый раз, когда он дергается или начинает дрожать, сжимает сильнее его руку, отпускает, поглаживая невесомо, а потом снова переплетает пальцы, пока Ерохин все же не засыпает, но спит неспокойно, и Головин просыпается посреди ночи от его неразборчивого шепота, успокаивающе гладит по голове, убаюкивая. Почти до самого утра не смыкает глаз, засыпая лишь на короткие промежутки времени. Боится, что переоценил свои силы, что не справится с таким колоссальным горем в чужих глазах. Но Ерохин спит рядом, успокоившись окончательно, не режет себе руки, и это дает какой-то сгусток надежды на то, что Головин все делает правильно.

***

Андрей возвращается под вечер, и Далер встречает его снова уставший, с ярко выраженными синяками под глазами, измученный и до невозможности сонный. — Неужели ты снова не спал всю ночь? — целует Кузяева в лоб, нежно ероша волосы, и тот смущенно отводит глаза. — Пожалуйста, солнце, не работай по ночам. Высыпайся. Далер улыбается неловко, утопая в невозможности осмелиться и признаться, что он не может позволить себе спать в одиночестве, потому что тогда это будет не сон вовсе, а средневековая пытка. Лунев вдруг добивает, заявляя мимоходом, пока скидывает с себя верхнюю одежду: — Мне тут на несколько дней нужно будет уехать, — Кузяев садится на кровать, опуская руки в немом испуге, сверля спину Лунева и стараясь побороть подступающий испуг, — по работе. У Кузяева паника смешивается с отчаянием, и он, привыкнув к новым реалиям без чудовищных ночных издевательств, не в силах смириться с возможностью их возвращения, поэтому, когда Лунев ложится рядом, обнимает его и позволяет положить голову на грудь, целует в макушку, Далер спрашивает тихо, теребя ткань футболки Андрея: — А можно я поеду с тобой? Звучит как-то странно и нелепо, потому что ехать с парнем Бог весть куда по его же работе и быть ни к селу, ни к городу то еще предложение, но Лунев улыбается счастливо и отвечает с энтузиазмом: — Конечно. Андрей радуется возможности вытащить Кузяева на несколько дней из его комнатушки в реальный мир, потому что парень будто запер себя добровольно в небольшой камере, закрывшись от всего толстой стеной и впустив каким-то чудом сюда Андрея. А Кузяев просто успокаивается вдруг и засыпает, наконец, имея возможность погрузиться в спокойное небытие, удобно устроившись на плече Андрея, который еще некоторое время мягко гладит его, целуя невесомо, и засыпает следом. Дзюба заходит в кухню среди ночи утолить жажду и натыкается на Зобнина. Тот сидит и невидящим взглядом смотрит перед собой, крутя в руке чайную ложку. Артем уже собирается идти к себе, но останавливается вдруг и усаживается рядом, так что Рома кидает на него уставший и безжизненный взгляд, вновь возвращаясь к своему бесхитростному занятию. — Он сегодня еле передвигался, — вдруг подает голос Артем, и Зобнин отчаянно пытается всем своим видом показать, что ему это крайне неинтересно, — я буквально на себе затащил его в дом. Очень плох. Роме больно слишком, и уже терпения и сил не хватает, он порывается было сказать что-то резкое, закрыть тему навсегда, но Дзюба перебивает тут же, не давая и слово вставить: — Зобнин, не думай, что в жизни все так легко достается. Не знаю и не хочу знать, что у вас там произошло, но просто сказать тебе хочу, — Рома демонстративно поворачивается боком, выказывая все свое нежелание продолжать этот разговор, но слушает все же, — Игорь поначалу и не такой ледышкой со мной был. Он буквально уничтожал меня своим пренебрежением, а потом отвергал раз десять, и я просто уже не знал, как жить дальше, потому что любил его страшно, а в ответ — ничего. В проходе вдруг Игорь показывается, смотрит серьезно и говорит строго: — Тема, иди спать, тебе завтра рано вставать на работу. Не выспишься. Дзюба улыбается ему тепло и отвечает с готовностью: — Иду, Игорек, — и когда Акинфеев исчезает из виду, обращается вновь к Зобнину. — А теперь, видишь, спать зовет. Заботится. И, кстати говоря, я без всякой связи его добивался, расшибаясь в лепешку, и не было никакого притяжения адского поначалу или головных болей, которые только я, как верный и преданный рыцарь, могу побороть. Рома ухмыляется слабо, а Артем поднимается с места и хлопает Зобнина по плечу, говорит ободряюще: — Все в твоих руках, Ром, — подмигивает задорно и направляется к выходу, бросая напоследок короткое, — не зевай только.