Сломанные люди

Ерохин лежит неподвижно, смотря в потолок, слышит рядом с собой размеренное дыхание и боится пошевелиться и прервать чужой сон, глубже утопает в теплом пледе и сгорает от стыда за свои вчерашние срывы. У него сердце заходится от заботы и нежности, с которыми Головин убаюкивал его вечером как маленького ребенка, и собственная беспомощность углями горящими прожигает внутренности насквозь. Его жизнь — никчемная, потраченная впустую и разбитая вдребезги — врезалась вдруг на полном ходу в чужую, прорываясь в нее, выламывая дверь и заполоняя собой все на свете, и Александр чувствует себя виноватым во всем, что привнес в жизнь Саши собой. Он винит себя в чужих исполосованных руках, где на бледной коже живого места не осталось будто, в чужом стремлении быть рядом и успокаивать его, не спать всю ночь и при любом рваном выдохе нежно гладить и шептать что-то ласковое и теплое. Саша младше лет на семь, и у самого в жизни полная неразбериха, Ерохин чувствует, что только ухудшил все, взболтал и без того мутную воду, обрушиваясь на Головина тяжестью своего отчаяния. У него временами нервные срывы выбивают почву из-под ног, и воспоминания страшные захватывают в плен оглушительной дикостью, руки больно стягивая за спиной и ломая внутренности. У него временами не получается справляться и брать себя в руки. Тогда он закрывается в ванной и в гробовой тишине проводит затупленным лезвием по изувеченной коже, наблюдая как в замедленной съемке пульсирующее алое месиво, чувствует отдаленно острую боль, которая отвлекает на время, искусственно и безрезультатно борясь с ворохом страшных мыслей. У него временами вообще ничего не получается, и он просто дни напролет проводит в квартире, которая собой символизирует весь ужас, с ним приключившийся, потому что все самое страшное он и пережил в этом доме, именно в этих комнатах проклиная все на свете и лишаясь себя окончательно. Забивается в угол и трясется как в лихорадке, рыдая навзрыд и не видя просвета, не видя выхода, не видя помощи. И когда помощь внезапно появляется, будто из ниоткуда, врываясь в душу заветным родством, Ерохин чувствует себя недостойным ее, бесперспективным и неспособным выйти из замкнутого круга, даже если Головин будет тянуть его за руку. Саша ворочается рядом, потягивается сонно и тут же переключает внимание на Александра, смотрит внимательно и говорит мягко: — Доброе утро. Ерохин улыбается неестественно, натянуто и вымученно, но это, пожалуй, действительно самое доброе утро за последние несколько лет. Они завтракают в тишине, потому что Александр закрывается полностью, сидит, вжимаясь в стену и натягивая поминутно и без того вытянутый рукав, ему неловко, неуютно и болезненно стыдно за себя и за то, что вручил в чужие руки целый букет неразрешимых проблем. Полицейская форма доставляет слишком много болезненных ощущений каждое утро, когда он в отчаянии снова и снова натягивает ее на себя, пересиливая внутреннюю истерику. Снова идет на службу, которая непосредственно связана со всеми его несчастьями, и голову кружит осознание, что не сбежать никуда ни из дома этого проклятого, ни с работы злополучной. — Я приду к тебе после работы, и мы вместе посмотрим какой-нибудь фильм, — сообщает Головин, стараясь не показывать, как больно бьет по нему невероятная подавленность и убитость Ерохина, когда они оба прощаются у подъезда. — Только ты там отмечай в моем деле, что я исправно соблюдаю режим и вне дома после десяти не показываюсь, а то наши встречи плавно переместятся в места не столь отдаленные. Ерохин кивает слабо и бредет медленно, опустив голову, в сторону своего личного ада, а Головин, стараясь отбросить на время щемящее беспокойство, шагает угрюмо на свою бесхитростную работу.

***

Смолов смотрит угрюмо, источая напускное безразличие и враждебность, когда они втроем завтракают поздним утром. Антон сидит ближе, ухмыляется ехидно, изучая что-то в планшете, и Федя настораживается как-то, чувствуя неладное в этих не предвещающих ничего для него хорошего смешках и озорных взглядах. Леша располагается напротив, изредка заглядывает в экран и успокаивающе смотрит на Смолова, всем видом показывая, что волноваться не о чем. — А Федя у нас кататься на коньках не умеет, — как-то довольно резюмирует младший, демонстрируя Смолову одну из старых статей с его интервью, и Федя понимает прекрасно: раскусили и узнали-таки братья о его прошлом. На экране отображено довольно давнее интервью после какого-то успешного проекта, и журналист тогда задавала в основном житейские вопросы, с карьерой никак не связанные, потому что Смолов тогда был человеком занимательным, и широкой аудитории интереснее была его личная жизнь и предпочтения, нежели тонкости профессиональной деятельности. Девушки с трепетом, натыкаясь на красивое фото в элегантном костюме, спешили узнать что-то новое о завидном успешном холостяке, и Федя с готовностью раздавал такие интервью, сидя в уютном кресле и улыбаясь обольстительно. Смолов замечает себя на экране и, кажется, смотрит на кого-то постороннего, совершенно чужого человека. Тот Федя вальяжно разместился в глубоком кресле одного из холлов крупных отелей страны в костюме с иголочки и с широкой улыбкой, а этот, сегодняшний, сидит в растянутой одежде на окраине города и затравленно смотрит на отголоски прошлого, сжимаясь весь от собственной никчемности. Ему стыдно вдруг перед Миранчуками становится за то, в кого он превратился, перед самим собой, и жизнь далекая опять врезается в душу ощущением утраты чего-то значимого и осознанием того, что он скатился по наклонной вниз, растеряв по пути все крупицы себя же прошлого. Миранчуки же смотрят на Федю совершенно по-иному, не так, как он сам себя видит и ощущает, потому что находят в нем просто человека, который однажды неудачно упал и которому всего-то надо протянуть руку и помочь отряхнуться, избавив вдогонку от холода и отчаяния. Они вообще воспринимают жизнь куда проще и всегда находят поддержку друг в друге, не испытывая того груза бескрайнего одиночества, который сводит людей с ума, ломая их и заставляя просто падать на ровном месте и никогда не подниматься, сгнивая заживо в омуте всеобщего безразличия. Братья смотрят на мир проще и увереннее, практически всегда видя выход или попросту выбивая дверь, поэтому Смолов вдруг чувствует, что с ним они поступают также, не давая практически никакого шанса капитулировать, а наступая и захватывая понемногу пространство, врываясь в жизнь и топя ледники своей всепоглощающей жизнью. — Будем учиться, — прерывает тишину Антон и хитро улыбается Феде, выводя его окончательно из собственных мыслей и не давая возможности возмутиться, говорит, вставая с места и направляясь к себе вместе с братом: — одевайся теплее. Через полчаса выходим. Смолов хочет запереться в комнате и не идти никуда, окунувшись в мир нетрезвого бодрствования и вездесущего холода, потому что делать шаг за порог оказывается куда тяжелее, чем он представлял себе изначально. Долгое заточение в четырех стенах и отсутствие живительного коктейля чувств и эмоций подбили его, сбив с ног, и он растерял прежний азарт и энергичность. Но братья врываются в жизнь торнадо, выбивают холод из легких и вселяют в душу слабую надежду, которую Смолов поганой метлой вымести хочет, чтоб не сбивала с толку, не разрушала потом, когда ничего не получится. Но все же стоит на пороге, укутанный в теплую куртку, натянув шапку чуть ли не на глаза, и старший Миранчук заботливо завязывает собственный шарф ему на шее. Они синхронно берут его за руки, словно авансом даря тепло, согревая, чтобы не дай Бог не замерз Федя еще и внутренне и продержался до вечера, потому что Антон в одиночку с задачей не справится и не прогонит лед из чужого нутра, а Смолов слишком упертый и неуверенный, чтобы позволить им сразу быть вместе втроем, как и должно быть вообще-то. Федя чувствует себя неуклюжим ребенком, когда пытается завязать шнурки на коньках, и ноги разъезжаются в разные стороны от откровенно слабого результата, а когда он снова пытается все исправить, конечности сводит судорогой от слишком садистского стягивания. — Боже, Смолов, — Антон наблюдает за этими отчаянными попытками, стоя рядом и прислонившись к стене, уже полностью готовый к выходу на искусственный лед. Он хмыкает по-доброму и садится вдруг перед Федей на корточки, легко отталкивая его руки, завязывает сам быстро и ловко, так что через пару минут Федя уже может подняться на ноги и не без чужой помощи прошествовать из теплушки на улицу. Спуститься ко льду по деревянным ступенькам становится куда более сложной задачей, и Смолов по инерции вцепляется в локоть Антону и чуть ли не виснет на нем, пока тот придерживает его за талию и не позволяет упасть. Федя останавливается на самом краю, у кромки льда и осматривается с интересом кругом, впервые, наверно, чувствуя зиму. Впервые за долгое время вообще чувствуя и видя перед собой что-то большее, чем тусклый ответ ночника и полупустую бутылку. Редкие крупные хлопья мягко опускаются с серого небосвода, и чистая белизна слепит глаза. Смолову легко дышится и нравится вдруг просто наблюдать за тем, как люди проносятся мимо, шумно переговариваясь и делясь впечатлениями, в голове бьет веселость и человеческий смех, и жизнь вдруг ощущается по-новому, когда Миранчук, наконец, подталкивает его вперед, вынуждая сдвинуться с места. Антон смеется заливисто, наблюдая за тем, как Федя крохотными шажками движется к нему навстречу, потому что его лицо выражает такую гамму эмоций, такую серьезность и сосредоточенность, как будто Смолов сейчас изобретает величайшее открытие всех времен и народов. — Иди ко мне, — вдруг зовет, раскрасневшийся на морозе, довольный, протягивая руки и медленно отъезжая назад, смотрит на Смолова призывно, — не бойся. У Феди получается не сразу, и падает он далеко не один раз, но встает при помощи Миранчука и продолжает попытки, пока вдруг медленно, но верно не начинает скользить и передвигаться чуть более уверенно. Антон берет его за руку, и они медленно преодолевают весь круг без остановки, переговариваясь и перекидываясь задорными колкостями, потому что это уже успело стать частью их взаимодействия. Феде дико непривычно ощущать жизнь после такого длительного перерыва, необычно совершенно держать Миранчука за руку и ощущать его поддержку, перекладывать на него груз ответственности и подниматься снова и снова, хватаясь за протянутую руку. Они часто греются в теплом помещении, раскрасневшиеся и уставшие, сидят рядом, касаясь друг друга, лениво перекидываясь короткими фразами, и чувствуют себя умиротворенно. Антон медленно бредет к автомату и через пару минут возвращается, держа в руке две чашечки горячего шоколада. Федя делает маленький глоток, ощущая, как теплота обволакивает внутренности, и вдруг улыбается себе под нос искренне, кажется, даже не отдавая себе отчета в таком внезапном проявлении чувств, но Антон улавливает, вообще подмечает все удивительно проницательно и на не первое по счету смс брата отвечает с чистой совестью: «Все в порядке. Не волнуйся, братик». Они решают, что пора заканчивать, когда Смолову становится холодно, и Антон понимает прекрасно, что никакими собственными ухищрениями унять чужую дрожь ему не удастся, поэтому вызывает такси и помогает Феде расшнуровать коньки, заявляя искусственно недовольно, что в следующий раз он все будет делать сам, так что Смолов в ответ лишь фыркает и отталкивает его руки, заканчивая самостоятельно. Леша встречает их на пороге, и как только Смолов стягивает с себя верхнюю одежду, братья сообща и удивительно одновременно обнимают его, привычно уже сжимая холодные руки, так что Федя согревается куда быстрее, чем сам Антон, чувствуя прилив невероятной теплоты, разъедающей приступы холода. Миранчуки буквально затаскивают его к себе, и Смолов сопротивляется скорее для проформы, недовольно одергивая руки, но садится все же на диван между близнецами. — Мы тут узнали из твоего интервью, какие фильмы тебе нравятся, — подает голос Антон, пока Леша настраивает телевизор, — и про твою любимую пиццу. Федя чувствует тепло, с удовольствием поглощает пиццу, заранее заказанную Лешей через службу доставки, и наслаждается хорошим кино в их компании. С удивлением думает о том, что и представить не мог, что тогда, несколько лет назад, отвечая на эти простые вопросы журналистки, давал интервью, которое когда-то послужит неким фактором сближения с его родственными душами. День настолько необычный, полный жизни и давно забытых эмоций, что Смолов, уставший и вымотанный приятно, сам не замечает, как засыпает вдруг на плече старшего Миранчука. Братья переглядываются, решая про себя, а потом укладывают его и ложатся по обе стороны, опасаясь, конечно, что их ледяная принцесса будет бунтовать и выказывать недовольство на утро, но сейчас просто отбросив эти мысли подальше и просто наслаждаясь близостью. Антон мягко целует брата в губы, улыбается нежно и гладит по голове, а потом укладывается на грудь Смолову в непосредственной близости от лица старшего близнеца, касаясь с ним лбами, и засыпает мирно, видя перед собой счастливую улыбку любимого братика.

***

Успокаивают размеренные и приглушенные звуки медленно двигающегося пассажирского поезда. Полупустой вагон погружен в тусклый свет, и редкие фонари за окном бьют в глаза ярким отсветом. В купе только они, поэтому уют и тепло окутывают с головой и не дают возможности подумать о чем-то плохом, когда Лунев мягко ложится на полку Далера, прислонившись спиной к стене и притянув Кузяева вплотную к себе, меж разведенных ног, так что он полулежит на нем, положив голову на плечо. Далер прикрывает глаза блаженно, когда Андрей мягко целует его в макушку и сплетает пальцы рук, опускается влажными губами на шею, и Кузяев запрокидывает голову, зажимая челюсти, чтобы не застонать ненароком, чувствуя на себе мягкую улыбку. Андрея ведет от чарующей атмосферы уюта, от их близости, от горячности парня, от его трепета и нестабильности. Далер настолько ярко реагирует на любое его прикосновение, что в последнее время Луневу колоссальных трудов стоит держать себя в руках и сохранять некую дистанцию, не позволяя себе большего при том, что хочется до умопомрачения, тем более, что он чувствует чужое желание, такое же сильное и острое, как и его собственное. Далер в его руках плавится, руки сжимает сильно и выгибается, трется неосознанно и сдерживает стоны, проглатывая их чудовищным усилием, и Луневу вдруг до помутнения в глазах хочется узнать Далера другого, открытого и полностью раскрепощенного, окутанного агонией страсти и смущения, под ним распластавшегося и полностью его. Лунев дышит загнанно и отстраняется от Кузяева, прислоняясь головой к стене, глаза закрывает и пытается привести себя в чувство, потому что купе полупустого вагона, узкая полка и оглушительные гудки, покачивания и стук колес о железную дорогу — прекрасно, конечно, но их первый раз должен быть особенным. Потому что Кузяева хочется приручать к себе постепенно, нежно трогая в самых потаенных местах, тщательно изучать каждое местечко на теле и просто забрать себе полностью, любить до звездочек перед глазами и брать осторожно, медленно, чувственно. Ни в коем случае не причинять боли и не делать ничего из того, чего бы самому Кузяеву делать не хотелось, и к чему бы он сам не был готов. Они заказывают у проводницы чай и пару сладостей, сидят у столика напротив друг друга и согреваются горячим напитком, с нежностью смотрят друг другу в глаза и просто живут этим моментом, стараясь запомнить его, вживить в память навечно. Каждая минута совместная как маленький кусочек их собственной истории, только начавшейся, неизвестно с каким концом и как долго продлившейся, но однозначно единственной и неповторимой, потому что испытать это снова, с кем-то другим окажется невозможно. И если Лунев чувствует это на инстинктивном уровне, то Далер просто знает прекрасно, помня всегда о том, что они связаны. Кузяев уснуть не может, лежит на боку, лицом к стене, потому что сердце заходится в рваных метаниях, и чувства бурлят, переполняют, опаляют жаром и выбивают сон, дурманят голову и просто не дают нормально соображать, опьяняя и заставляя желать чего-то большего. Он дышать перестает на время, стараясь безуспешно потушить в себе странные желания и смелые фантазии, потому что рваное и частое дыхание слишком громкое и не заглушается вовсе стуком колес. Оно как сигнал призывный, будто кричит Луневу в темноте, что его хочется до болезненных судорог, и Кузяеву настолько непривычны такие явные желания, что перед самим собой стыдно становится и хочется провалиться сквозь землю. Андрей понимает, смотрит, лежа на собственной полке, в чужую спину, отмечая мелкую дрожь и частое дыхание. С ума сходит от невысказанного обоюдного возбуждающего чувства притяжения, не может совладать с собой и встает медленно, перекладывается на чужую полку и прижимается со спины непозволительно близко, обнимая за талию, так что парень в его руках замирает в смущении, загнан в угол и умирает от того, насколько же этого мало. — Далерка, — звучит слишком интимно, чувственно, на пределе слышимости, и Кузяев хочет провалиться сквозь землю, потому что ему хорошо. До такой степени, что вдруг потерять это становится главным опасением его жизни, — мой Далерка. Кузяев чувствует, как губы мягко касаются шеи, плывет от накатившего удовольствия и вцепляется в руку Лунева, нервно теребя пальцами чужую ладонь, и дышит через раз, так что Андрей успокаивающе гладит его ладонь подушечками пальцев и больше не провоцирует, понимая прекрасно, что иначе остановиться не сумеет попросту. Их убаюкивает постепенно колыбельная звуков медленно плетущегося от станции к станции пассажирского поезда, и отсветы фонарей все также проникают в купе, освещая изредка их маленькое убежище, а за окном лениво падают на землю крупные хлопья снега, и бескрайние заснеженные поля обволакивают одинокую железную дорогу, даруя ощущение спокойствия и умиротворенность. Лунев засыпает первым, ощущая тепло любимого тела, не в силах сдержать мягкой улыбки, а Кузяев еще некоторое время лежит, опутанный объятиями, силясь вернуться в реальность, утопая в нежности и спокойствии.

***

У Чалова перед глазами мутнеет, и голова заходится неприятными болевыми ощущениями, а жар неуемный не оставляет в покое. Но парень весь день тратит на своеобразное сражение с самим собой, сидит с самого утра за письменным столом и все-таки заставляет себя трясущимися руками заполнять лекционные тетради, переписывая который час невероятные объемы учебного материала. Пропуски плохо сказываются на его психике, и пресловутый синдром отличника больно бьет по лицу чувством незаконченного дела, так что невозможным кажется выйти из-за стола и отложить работу на время, тем более, что учеба позволяет ему забыться и не думать, не гадать поминутно о том, сколько еще продолжится бессмысленная и беспощадная беготня Кучаева. Он своими наскоками разрушает размеренность и устойчивость чужой психики, то врываясь всполохами заботы и нежности, то исчезая, оставляя сухую неопределенность и опасения, и это давит постоянно, прибивая к земле и не давая дышать полной грудью. Чалову, наверно, легче было, если бы Костя отрезал вдруг, что не быть им вместе и не на что надеяться, но эти его признания вчерашние взорвали окончательно сознание и разрушили стойкую грань между «хочу» и «получу в итоге». Потому что на секунду представилось, будто Кучаев, наконец, сделал не просто шажок, а целый шаг настоящий к нему навстречу, а потом вдруг попятился назад, сбежав снова, хлопнув дверью, и не появляется около суток, так что у Чалова зубы сводит от неприятия такого садизма. Он потирает глаза вымученно, силясь продолжить работу, включает настольную лампу, потому что общий свет тенью ложится на тетрадь и мешает нормально трудиться. У него сердце заходится резким ударом, когда без стука в комнату заходит Кучаев, оглядывает его с явным осуждением и подходит медленно, демонстративно сдвигая все учебные принадлежности в сторону и ставя перед Федей на стол только что сваренные пельмени. Тишина давит на него огромным массивом невысказанных эмоций, но он медленно поглощает принесенный ужин, потому что сам не заметил, как провел за столом целый день, пропустив вдруг обеденный перерыв и забыв было вовсе о вечернем приеме пищи. — Чалов, ты еще не оправился до конца, — недовольно бурчит Кучаев, трогая осторожно его лоб и отмечая намек на невысокую температуру, — зачем так себя насиловать? Учеба твоя не убежит никуда. Чалов доедает в тишине, и когда Костя уходит с пустой тарелкой, вновь принимается было за конспект, но откидывает ручку в сторону, закрывая лицо ладонями. Он покачивается на стуле медленно, давя в себе вспышки разноцветных обид и отчаянного непонимания того, что между ними происходит. Кучаев приходит и уходит одинаково неожиданно, то вгоняя Чалова в отчаяние, то окутывая отчаянной радостью, и такой контраст разрушает его каждый раз, потому что спросить нужно до зубовного скрежета. Выяснить все, наконец, но страх услышать не то, чего он хочет до дрожи, чего так желает всем естеством, разрушает попытки и не позволяет решиться. Федя боится услышать что-нибудь в стиле Кучаева о том, что связь их ни к чему не обязывает, что он не обещал ничего и заботу проявляет из чувства долга. Чалов даже проклинать себя начинает за ту глупую затею с провокацией избиения, потому что думает вдруг, что этим искусственно привязал к себе Костю, вызвав у того чувство вины. Это разъедает нервные клетки и заставляет чуть ли не плакать в остервенении, потому что Чалову хочется касаться, хочется иметь возможность просто вдруг взять его за руку и посмотреть в глаза, обнять и прижаться всем телом, почувствовав, наконец, тепло и уют. Но на деле просто ощущает себя не вправе сделать хоть что-то, потому что между ними барьер какой-то, словно стена непролазная. Эти набеги короткие, забота наскоками только добавляют масла в огонь и распаляют его ожидания, которые с треском ломаются, как только Федя слышит, что за Кучаевым в который раз снова захлопнулась дверь. Федя головой крутит, будто согнать пытаясь рухнувшие на него скопом мрачные мысли, снова берется за работу и выводит неаккуратно уже, без энтузиазма особого следующее предложение, когда вдруг Костя со спины тихо подходит и выхватывает ручку, подмышки поднимает Чалова с кресла и буквально тащит к кровати, молча принуждая лечь. У парня от таких манипуляций ноги подгибаются, и дыхание сбивается окончательно, когда в процессе укладывания и укутывания его в одеяло Костя оказывается сверху, сидящим на его бедрах. — Чалов, если ты продолжишь в том же духе, я просто привяжу тебя к кровати, — доносится до него словно издалека. Мыслей в голове целый рой, и Феде жарко становится, он дышит через раз и решается медленно, боясь упустить возможность, снова струсить и потом корить себя за нерешительность и утерянный шанс. Чалов приподнимается, невесомо касаясь плеч парня напротив, приближается непростительно близко к его лицу и тянется к губам, отчаянно желая, наконец-то, спустя столько времени ощутить на себе их вкус, прикрывает глаза. И просто захлебывается в собственных ощущениях, когда вдруг Костя буквально вытягивает его из глубины и выбрасывает на берег, скидывая руки со своих плеч и не позволяя даже коснуться губ, отстраняется тут же и поднимается с кровати, не говоря ни слова, когда Чалов тонет, откинувшись на подушку, покрываясь холодным потом. Отвергнутый, униженный отказом и чувствующий себя абсолютно беспомощным. — Тебе выспаться нужно, — говорит вдруг Костя, стоя у двери и не глядя на то, как Чалов в отчаянии прячет лицо в ладонях, силясь не разрыдаться от детской обиды, — а то учеба твоя тебя в могилу сведет. Он тихо прикрывает за собой дверь, и Чалов несколько раз вскидывается на кровати, больно ударяясь спиной в жесткий матрац, стискивает зубы в отчаянии и просто не знает, как пережить это. Его ломает, выворачивает наизнанку и бьет по лицу, и вроде бы не смертельно, вроде бы ничего страшного, но Феде стыдно до потемнения в глазах, Феде обидно до крика немого и убийственно одиноко. Он откидывает одеяло на пол, елозя по кровати в немом остервенении, сворачивается калачиком, ощущая легкий холод, пробирающийся медленно под одежду, и дышит загнанно, не зная, как вообще теперь смотреть Косте в глаза и жить завтра. Ничего страшного не случилось, — бьется в голове зудящее. И тут же ответное, больное, разрывающее на части, — тебя просто отвергли. Подумаешь. Он спит неспокойно, просыпается часто и ворочается из стороны в сторону, ежась от холода и при этом даже не думая поднимать с пола теплое одеяло. В который раз за вечер просыпается, ощущая тепло, укутанный-таки в одеяло практически с головой. Перевернувшись на спину, видит, как при тусклом свете настольной лампы Кучаев, сидя к нему спиной, изучает учебник сосредоточенно и выделяет основные моменты карандашом, а потом делает записи в тетради Чалова, стараясь вести себя как можно тише и не нарушать чужой сон. Федя вообще теряется в невозможности происходящего. Ему кажется, что еще чуть-чуть непоследовательности и непредсказуемости в их ненормальных взаимодействиях, и его мозг расплавится просто и превратится в кашицеобразную субстанцию. Но вида не подает, притворяется спящим и наблюдает некоторое время за тем, как Костя, круглый троечник и человек, вообще не заточенный на кропотливый и монотонный труд, битый час вносит записи в его тетрадь. Кучаев старается выделить основные моменты и прикладывает неимоверные усилия к тому, чтобы собственный почерк, неаккуратный и корявый, превратился во что-то вразумительное и читаемое. У Чалова в голове вообще все смешивается между собой, и вариантов, как вести себя с этим человеком, наскоками проявляющим свое небезразличие, а потом вдруг исчезающим или отвергающим попытки сближения, совершенно нет. Он засыпает беспокойно, так и не узнав, сколько еще мучительных часов Кучаев провел за его столом, стараясь не сойти с ума от переизбытка информации и ее постоянной фильтрации. Время близится к одиннадцати, когда за обеденным столом к Игорю и Артему присоединяются уставшие и вымотанные окончательно Марио и Рома. У обоих вид оглушительно безжизненный, и кажется, будто каждый лишился за эти несколько дней последней искорки жизни, потерял ее где-то между сугробами, пока бежал вне себя от разрывающей душу тоски. — Наверно, завтра у меня выходной выдастся, — вдруг подает голос Дзюба, стараясь говорить как ни в чем не бывало и обращаясь к Игорю. И тот ожидаемо задает резонный вопрос: — С чего вдруг? Зобнин сидит, уткнувшись в свою тарелку, и старается вообще никак не показывать заинтересованности, будто оглох моментально, но внутри все клокочет беспокойством, от которого Роме самому себя ударить хочется, потому что Кутепов такого участия не заслуживает. — Начальника сегодня еле дотащил до дома, — Артем опускает глаза, потому что вообще-то ситуация, и правда, серьезная, и его беспокойство нарастает с каждым днем, когда он видит в Илье сгусток жгущего спазма боли, — он сегодня в обморок упал на совещании, так что мне пришлось везти его домой в полуживом состоянии. Понятия не имею, как он там: жив ли вообще. Акинфеев напрягается весь, смотрит испытующе, непонимающе на Артема и спрашивает с нажимом: — Ты отвез полуживого человека домой, а не в больницу? — Дзюба бросает колкий взгляд на Зобнина, и тот отворачивается резко, нервно крутя в руке чайной ложкой. — Надеюсь, ты не оставил его одного? — Ему больницы не помогут. Связь такая: когда родной человек отказывается принимать участие и сбегает без боя, у того голова лопается буквально. Вообще не знаю, как он держится в таком состоянии, — Игорь вздыхает сочувственно, а Зобнин напрягается заметно и роняет вдруг ложку на пол, не спеша ее поднимать, не замечает будто. — Приказал мне уйти и один остался. Вот жалею теперь, что не остался ночевать в машине у его дома. Акинфеев молчит некоторое время, прокручивая в голове полученную информацию, и назойливая мысль, закинутая было далеко в темный угол, снова всплывает в голове, тормоша нервную систему старыми опасениями, что Дзюба тоже от такой связи с кем-нибудь другим не застрахован, но пытается взять себя в руки и говорит твердо: — Поезжай сейчас. Мало ли что случится, — у Зобнина терпения не хватает, и он чашку на стол отставляет чересчур небрежно, так что напиток проливается на светлую клеенку, — нельзя оставлять человека одного в опасности. Дзюба кивает утвердительно и поднимается с места, но Рома его опережает, вскакивает первым и бросает короткое, раздраженное: — Сиди. Я сам поеду. Акинфеев смотрит непонимающе, а Артем провожает Зобнина довольной улыбкой, вкратце объяснив Игорю суть произошедшего. Марио понимающе, грустно смотрит вслед и молчит, решая сейчас не останавливать Рому и не мучить его лишними предостережениями и вопросами. Собственная жизнь больше походит на паутину или лабиринт без выхода, и что-то советовать сейчас, как-то реагировать на чужие решения он не в силах, потому что сам не понимает, что творит и правильно ли поступает. В который раз читает снова и снова недавно пришедшее смс от Черышева, который как ни в чем не бывало сообщает о том, что завтра в городе состоится выставка любимого художника Марио, и предлагает посетить ее вместе. Фернандес знает прекрасно, что ничем хорошим это для него не закончится, потому что приятельская встреча отзовется адовым месивом всепоглощающего отчаяния, когда Марио окажется рядом и в который раз убедится в собственных далеко не дружеских симпатиях. Но будто сам дьявол управляет его дрожащими пальцами, и он набирает обреченно и сломлено: «Давай, конечно, сходим», потому что не видеть Дениса оказывается куда хуже, чем убивать себя рядом с ним. Зобнин добирается до чужого дома довольно быстро, вызвав такси, долго ходит кругами вокруг, не решаясь снова окунуться в бездну холодного безразличия и собственной отчаянной горячности, но все же резко подходит к калитке и звонит настойчиво, выбивая из головы все мысли об отступлении. Что-то не дает остаться в стороне, притягивает сюда как магнитом, заставляет снова и снова нуждаться в близости, и это притяжение сильнее здравого смысла, гордости и инстинкта самосохранения, Рома шагает в никуда, опять позволяя себе проявлять слабость. Кутепов открывает не сразу, стоит на пороге, пошатываясь на ватных ногах, смотрит как-то безжизненно и устало, и у Зобнина вся злость пропадает куда-то, испаряется в омуте беспокойства и непреодолимого желания оказать посильную помощь. Илья молча пропускает его внутрь, закрывая за ними дверь, и Рома, быстро скинув верхнюю одежду, сразу же прижимает его к себе, притягивая за плечи и силясь оправдаться перед собой, что таким образом он просто спасает попавшего в беду человека. Но понимает прекрасно, что таким образом, в первую очередь, зарывает сам себя в землю, получая в процессе какой-то необъяснимый восторг, потому что несмотря на отрешенность и привычную апатичность Кутепова, одно только тепло его тела и ощущение близости вгоняют Зобнина в откровенный экстаз. Рома страшится такого моря ощущений, уже не убегая вовсе от симпатии, которая не просто ему в спину дышит, она уже обхватила его огромными лапами и держит в железных тисках, не давая возможности выкарабкаться и отойти в сторону от Кутепова. Илья ему в душу запал, просто кожу разодрал на груди и пробрался туда насильно, убивая безжалостно все живое чудовищным холодом, и Роме физически необходимо вдруг стало быть рядом. При том, что вообще-то от отсутствия близости он, в отличие от Кутепова, мигренями не страдает. Илья не отстраняется, не пытается уйти от контакта, потому что соприкосновения с Зобниным понемногу притупляют разверзнувшуюся в последнее время страшную головную боль, которая буквально свалила его наповал сегодня и окончательно выбила из колеи. Кутепов позволяет Роме доминировать, и тот заталкивает его в спальню, но Илья тут же перехватывает инициативу, и Рома в секунды оказывается под ним, зажатый между постелью и мужчиной, чувствуя его сильную хватку на собственных запястьях и дыша через раз. Рома возбужден, воздух хватает жадно и смотрит расфокусировано в абсолютно безразличное лицо напротив, и его в дрожь бросает, когда он чувствует на своих губах дежурный, сухой поцелуй. Это ничем не отличается от их первого подобного контакта, и Кутепов помогает Зобнину стянуть свитер, не раздеваясь при этом сам, касается невесомо чужой шеи и блуждает холодными пальцами по оголенной коже, не выказывая при этом никакого особого интереса, но чувствуя с каждым новым прикосновением, как боль оглушающая медленно испаряется, и сознание трезвое возвращается постепенно. Рома воспламеняется от этих прикосновений, с ума сходя от того, насколько Кутепов даже сейчас находится от него далеко. Он ощущает боль, потому что возбуждение явное доставляет дискомфорт, упираясь в грубую ткань джинсов, и Илья прекрасно чувствует это, отстраняется на время и неторопливо справляется с пряжкой ремня, молнией, стягивает с Зобнина брюки вместе с бельем. Рома отворачивается в дичайшем смущении, потому что в комнате горит тусклый ночник, и Кутепову парень открывается полностью обнаженным, беззащитным и слабым, сломленным и побежденным окончательно в противостоянии, которого, кажется, Кутепов и не заметил даже. Илья делает все до омерзения бездушно, и Зобнину откровенно плохо, когда после размеренных манипуляций прохладной руки он кончает, выгибаясь и стиснув челюсть, зажмуриваясь и стараясь не показать ему, как тот калечит, как вышибает жизнь и выжигает все на своем пути. Рома лежит неподвижно, пока Илья выходит в ванную и споласкивает руки, готовит все необходимое для того, чтобы Рома принял душ, и быстро возвращается обратно, молча указав на душевую, ложится на кровать спиной к Зобнину и больше вообще никак не реагирует на его присутствие, расслабленно прикрывая глаза и засыпая, не чувствуя больше адской и разрушающей головной боли. Рома пытается взять себя в руки и просто устоять на ногах, подставляясь под прохладные струи, но его буквально ломает пополам, он опускается по стене и неуклюже плюхается на мокрый кафель, заходясь в немом крике, больно вцепляясь дрожащими пальцами в свои волосы, ощущая, как сильный напор бьет его по голове, отрезвляя. Он сидит так некоторое время, позволяя холодному потоку бить его по лицу, прислонившись затылком о стену. Зобнин не может даже объяснить себе толком, почему так больно и унизительно, почему ломает страшно и разбивает на осколки, почему душу клещами вытягивает и душит за горло. Он пришел избавить Кутепова от головной боли, потому что тому совсем плохо, потому что это — по-человечески. Знал прекрасно, что не будет розовых облаков и ванильных нежностей, понимал здраво, что холодом собачьим Кутепов душу из него всю вытрясет, порвет на лоскуты. Но эта надежда его детская, всегда разрушающая в итоге, ожидания наивные и вера во что-то хорошее снова в конце концов втаптывают в отчаяние, потому что не надо жить иллюзиями и бесплодными фантазиями. В конце концов, его ожидания — это только его проблемы. Рома чувствует себя маленькой преданной собачкой, которую пинают грязным сапогом, смотрят пренебрежительно и кость не дают, а она трется об ноги и хвостиком виляет, смотрит в глаза преданно и руку лижет. Зобнин лежит на самом краю постели, в полной темноте слыша рядом размеренное дыхание, и теряется в собственной слабости, потому что встать и уйти у него просто не получается. У него отчаяние с болью смешиваются, и в кромешном аду он отчетливо слышит, как дышит его личный кошмар, чувствует отдаленный запах его парфюма и просто теряет себя постепенно. Разрушается медленно, потому что холодом веет в теплой комнате, и его сковывает ознобом тотальной безысходности, так что хочется просто взять и испариться вдруг, рассыпаться в прах, только бы не чувствовать, как внутри тлеют остатки собственной гордости.

***

Ерохин в отчаяние впадает кромешное, когда, сидя в пустой и неосвещенной комнате на неопрятно застеленном диване, слышит вдруг характерный громкий стук в дверь, который в голове будто молотом отбивает мелодию его страха и горечи. Хочется вдруг сбежать, выпрыгнув из окна, наплевав на седьмой этаж и страх смерти. Знает прекрасно, кто настойчиво колотит в дверь и в бешенстве пребывает, наверно, осознав вдруг, что при помощи собственного ключа войти не может, потому что Александр заблаговременно поменял замки. Ерохина трясет, и он качается из стороны в сторону, прижимая колени к груди, щелкая нервно ледяными тонкими пальцами, но стук оглушительный, настойчивый, резкий и непрекращающийся вынуждает встать все же и медленно пройти к двери, заглянув в глазок, и лишний раз убедиться в личности визитера. Трясущимися руками он не сразу поворачивает ключом, и когда дверь поддается, гость буквально вталкивает его вглубь квартиры, заходит сам и громко хлопает дверью, так что Ерохин сжимается весь у стены, натягивая на запястья рукава вытянутой водолазки. Глаза опустить боится, смотрит как загнанный зверь и в следующую минуту мужчина ожидаемо сильно ударяет его по лицу, так что Александр рефлекторно прижимает руку к алеющей коже. Он стоит в нескольких сантиметрах, дышит загнанно и сжимает кулаки в остервенении, готовый ударить еще раз, но Александр с места срывается и влетает в кухню, отгораживаясь обеденным столом, понимая прекрасно, что эту баррикаду преодолеют быстро. — От отца прячешься? — мужчина проходит в помещение следом. Снимает с головы форменную фуражку, расстегивает пуговицы служебного кителя, красующегося под распахнутым зимним пальто. Ходит кругами вокруг Ерохина, который в угол буквально вжимается и стоит, задыхаясь от страха, а потом снимает верхнюю одежду и остается в полицейском обмундировании, сверкая перед сыном обновленными звездами. — Я просил тебя оставить меня в покое, — больше похоже на шепот, и Александр давится словами, встречаясь взглядом с человеком, который долгое время держит его в железных тисках и не дает возможности убежать из личного ада, покончив со службой и поменяв жилье, — пожалуйста, папа. Позволь мне написать рапорт об увольнении и переехать в другую квартиру. Жалеет о собственных словах тут же, встречаясь со злостью, звериным бешенством в чужих глазах, отец ударяет в раздражении кулаком по столу, и парень чувствует рвотный рефлекс, когда его берут за грудки и ощутимо трясут в остервенении. — Да сколько можно? — мужчина шипит ему в лицо, и Ерохин дыхание задерживает, прикрывает глаза, вцепляясь рефлекторно в чужие руки, пытаясь ослабить хватку. — Ты взрослый мужик, а уже столько лет ведешь себя как сопливая девка. Он откидывает его от себя, и Ерохин чуть ли не падает на онемевших ногах, всхлипывая тихо и говоря в порыве безысходности: — А ты бы смог пережить такое? Мужчина замирает на пару секунд, и у Ерохина дар речи пропадает, он смотреть боится, бегает глазами в испуге и загнанности, слышит ответ твердый, надменный и раздраженный: — Я бы такого не допустил, — Александру кричать хочется, ломать все, что под руку попадется, или просто спрятаться подальше от этого человека и умереть в тишине, потому что больно до одури. — Научись в глаза смотреть своим страхам. И будь добр, бери трубку, когда я тебе звоню. Мужчина одевается медленно, пока Александр захлебывается воздухом, больно врезаясь пальцами в бедра, чтобы перебить болью физической боль душевную. — Скажи спасибо, что я перевел тебя в другой отдел и посадил на другую должность. Ерохин слышит, как грохает оглушительно входная дверь, и сидит некоторое время неподвижно на полу, держась обеими руками за ножку стола и прислонившись к ней лбом, дышит рвано и глазами расширенными невидяще смотрит перед собой. Медленно, пошатываясь, бредет в сторону ванной и находит в самом углу навесной полки привычное орудие пытки — небольшое затупленное лезвие, держит его в дрожащей руке и трясется как в лихорадке, когда слышит вдруг трель звонка. Откладывает лезвие на место и открывает, буквально обрушиваясь всем весом в чужие объятия, накрывает собой Головина, утыкаясь головой ему в шею, и плачет как маленький, всхлипывая громко и навзрыд. Саша меньше его ростом, по комплекции уступает значительно, моложе лет на семь, и по всем правилам неписанным именно Ерохину бы успокаивать его, прижимая к себе. Но Александр полностью сломлен, разбит вдребезги и порван на части людской жестокостью, впервые позволяет себе впасть в отчаяние на чужих глазах и разреветься, не слыша в ответ гневные упреки и не ощущая властные удары и требования прекратить вести себя как малолетняя девка и продолжать жить в доме, в котором он умирает, состоять на службе, из-за которой его покалечили. Он виснет на Головине, который неуклюже закрывает входную дверь и тащит его на себе буквально в комнату, усаживает на диван и садится рядом, укладывая чужую голову себе на колени. У Ерохина плечи дрожат, перед глазами мутнеет от слез, и он вжимается в живот Саши, обхватывая его руками, чувствуя, как парень мягко массирует его голову, теребит волосы и успокаивающе тихо шепчет, сам при этом дрожа от волнения: — Тише, — не выдерживает и целует голову, ощущая мягкость волос, — ну, ты чего. Все хорошо. Я рядом. Александр жмется к нему, опутывая руками, хрипло и тяжело дышит на низ живота, лежа головой на коленях, ощущая себя совсем маленьким и беспомощным, получая впервые за долгое время поддержку и необходимую помощь, шепчет загнанно, всхлипывая и не переставая вжиматься, словно пытаясь срастись телами: — Не уходи, Саша, — Головину самому страшно за него до потемнения в глазах, но он старается быть взрослым, быть ответственным и спокойным, потому что иначе оба их мира сорвутся в одночасье и полетят в пропасть, — пожалуйста, Саша. Ерохин лежит на разобранной кровати, укрытый заботливо теплым пледом, а Саша сидит рядом на стуле, держа его руку в своей, второй гладит лицо невесомо, волосы убирая со лба. — Постарайся уснуть, — Ерохин послушно глаза закрывает, но будто боится чего-то, руку Саши сжимает сильно, так что Головин добавляет тут же, снова гладя того по голове, — я никуда не уйду.