Сломанные люди

Дзюба несколько раз за ночь просыпается невзначай и находит Акинфеева за письменным столом при тусклом свете ночника. Тот даже не замечает пробуждения Артема, слишком увлечен кипой бумаг и работой за ноутбуком, вчитывается внимательно и оставляет пометки карандашом в небольшом ежедневнике. Утром ничего не меняется, и когда будильник взрывается музыкой, Артем, потягиваясь, подходит к Игорю со спины и обнимает мягко за плечи, утыкаясь носом в его макушку. — Так и не ложился? Игорь отрывается от дела, потирает глаза устало и дарит Артему короткий поцелуй, после чего Дзюба мягко выхватывает карандаш у него из рук и разворачивает Игоря к себе, держа за руки, садится на корточки и заглядывает в глаза с улыбкой. — Все еще хочешь попробовать? — спрашивает он, бросая взгляд на множество документов, которые стройными стопками разложены на столе. Вообще на рабочем месте Акинфеева царит полный порядок. Дзюбе иногда кажется, что этот человек не может делать что-то неидеально. Акинфеев смотрит на него некоторое время, словно еще раз обдумывает, взвешивает все за и против, окидывает взглядом рабочий стол и собственные подсчеты, перечень проблем, который крупным почерком выведен на открытой странице ежедневника, а потом вновь обращает все свое внимание на Артема и говорит с уверенностью: — Конечно, — Дзюба улыбается открыто, сжимая его руки сильнее и чуть поглаживая, — давно пора что-то менять. Не вечно же тебе быть водителем, а мне продавцом электроники. Артем встает на ноги, буквально доводит Игоря до кровати и сам заворачивает его в одеяло, целуя с нежностью в лоб. — Отдыхай, Игорек, а я на работу. Акинфеев засыпает, прежде чем Дзюба успевает полностью собраться и покинуть дом, тая в душе трепетное чувство скорых перемен. Смолова Миранчуки находят в кухне. Тот сидит привычно у батареи, прислонившись спиной к обжигающим звеньям, укутанный в теплый плед, держит в руках внушительную кружку горячего кофе и смотрит на мир потухшим взглядом, вздрагивая от подступившего холода. Первым подлетает Леша, за плечи аккуратно трогает, вглядывается с беспокойством, а потом кружку из рук забирает, отставляет на стол и обхватывает ладонь, заключая ее в жаркий плен собственной руки, отмечая, что пальцы у Феди ледяные. Тоша тоже подходит вплотную, вторую руку цепко сжимает и смотрит с упреком, опаляя замерзшие пальцы горячим дыханием. — Феденька, почему не пришел к нам, не сказал, что замерз? — Леша говорит мягко, руку сжимает трепетно, словно боится, что Смолов вскинется, вырвется и убежит куда-нибудь, где они не смогут ему помочь. — Характер показывает, — тут же встревает Тоша, и Федя смотрит на него колко, руку выдернуть пытается, но тот сильнее, держит крепко. И оба они проникают в душу к нему теплом, в сердце вторгаются бесцеремонно, нависают сверху и смотрят одинаково обеспокоенно. Только если Леша нежностью дышит, то Антон укором, губы поджимает в раздражении, руку удерживает грубовато, сильно, так что контраст прикосновений бьет Смолова по голове, и он в который раз смотрит на них в волнении. Отогревается стремительно и теряет вскоре необходимость в теплом пледе, а батарея теперь больно впивается в спину жаром, так что Федя встает на ноги и оказывается между братьями, которые все еще за руки его держат. Они стоят так близко, что Смолов буквально чувствует на лице их дыхание, зажимается как-то и невольно отводит взгляд, руки высвобождая. — Сегодня мы будем делать работу над ошибками, — говорит Антон, когда Миранчуки отходят все же и направляются к выходу, — собирайся. Выходим через час. У Феди противоречия бьют ключом, и собственные эмоции застревают в горле невысказанной путаницей смазанных фраз, потому что всего слишком много, и все какое-то еще сырое, непонятое им самим, бурлит в легких странным месивом, заставляя задыхаться между близнецами в оцепенении, смущении, раздражении или еще чем-то, что и самому Феде пока неведомо. Он просто отмечает для себя вдруг, что рядом с братьями не понимает, что именно происходит с ним, но понимает прекрасно одно: что-то однозначно происходит. Когда они подходят к парку, в котором совсем недавно Федя встречался с Лешей, Смолов на братьев смотрит непонимающе, скептически оценивая выбранное ими место прогулки, и произносит недовольно: — Решили пойти по второму кругу? — близнецы лишь за локти его подхватывают, подталкивая вперед, пока он замедляет шаг и окидывает взглядом то одного, то второго, — фантазия иссякла? С последнего визита парк значительно преобразился: окутанный хрустким снегом и солнечным светом морозного дня, украшенный гирляндами и прочими новогодними атрибутами, поздравлениями и плакатами, вселяет в душу невольное предвкушение праздника и чувство странного умиротворения. — Нет, фантазии хоть отбавляй, — отвечает младший, выпуская локоть Смолова из хватки, — просто мы хотим, чтобы все твои воспоминания были связаны с нами двумя. Они бродят по узким дорожкам, вдыхая морозный воздух, жмурятся невольно от белизны свежего снега, убаюканные тишиной и спокойствием, не разговаривают почти, а просто смотрят по сторонам изучающе, улыбаются непроизвольно каждый своим мыслям. Смолову вдруг на душе спокойно становится, словно нет никаких дилемм в голове неразрешимых, будто так и должно все быть: неправильное кажется правильным. Он теряется в этих ощущениях полной свободы и защищенности, когда при неудачном повороте или шаге поскальзывается на оледеневшей дорожке, и оба брата синхронно подхватывают его с двух сторон под руки, не давая упасть. Чувствует себя неловким и неуклюжим, каким не был никогда раньше, но это не вызывает в нем раздражения или стеснения, а просто заставляет улыбнуться невольно каждый раз, когда заботливые прикосновения спасают от неудачного падения. Каток полон людей, и на этот раз Леша завязывает его шнурки, закинув ноги поочередно себе на колени, делает это так уверенно и безапелляционно, что Смолов и возразить не успевает, просто проваливаясь куда-то в омут чарующей заботы и неравнодушия. Он теряется между ними, и грани смазываются с такой скоростью, что собственные оглушительные «Нет!» рассыпаются неразборчивым эхо под ногами каждый раз, когда Антон подъезжает сзади и обхватывает за талию, вынуждая ускориться, а Леша не выпускает руки, едет рядом, в ногу, поддерживая и не давая упасть. Старший улыбается мягко и выговаривает Антону за слишком активные попытки растормошить Смолова и заставить его пару раз угодить в мягкий сугроб. Когда они все же оказываются в снегу, и Смолов лежит между ними, чувствуя устало, как снег забирается за шиворот куртки, братья затихают, пытаются отдышаться после быстрого катания, обволакивая буквально Федю с обеих сторон своей близостью, так что тот даже глаза прикрывает на время, отрезая себя от реальности, упиваясь радостным настроением и теплотой трепетной, которая разливается по телу приятными волнами, даже несмотря на то, что морозный ветер и снег забираются под одежду и обжигают кожу холодом. Леша на локтях приподнимается, перчатку снимает, Федю высвобождает из варежки, руку его обхватывает и спрашивает участливо: — Ты не замерз? Антон приподнимается рядом, сидит на уровне головы Смолова, в глаза тому заглядывает, щеки обхватывает раскрасневшиеся, холодные, улыбается живо и искренне, так что Феде вдруг кажется, когда он смотрит на них, таких близких, участливых, заботливых, что внутри что-то трепещет загнанной птицей и в клетке закрытой бьется, вырваться хочет и взлететь, наконец. Но Смолов ключ все еще прячет упрямо, в голове бьет до сих пор это отрицание хлесткое, и он отворачивается даже бессильно, борется сам с собой по инерции, припоминать пытаясь все свои отчаянные «против», но перед закрытыми глазами все еще видит их, а наяву прикосновения обжигают, обволакивают, оживляют, так что Смолов теряется окончательно. Он в своих чувствах как в лабиринте бегает кругами, боится потеряться совсем, поэтому озирается растерянно, нервно ищет выход. Мечется из стороны в сторону, но каждый раз в тупик упирается из собственного отчаянного противоречия, которое бьет его в грудь ощутимо и заставляет снова и снова отталкивать в долгий ящик собственное стремление сделать шаг в нужную сторону. Смолову хорошо с ними, он просто трепещет, когда они оба касаются его, когда дыхание их слышит одновременно, и те держат его в четыре руки на плаву. Но это самое «хорошо» теряется тут же, не успев укорениться в сознании, забиваемое нарочито упрямым: «Неправильно, аморально», и Смолов взвыть готов от собственного калейдоскопа бурлящих порывов и внезапных перебежек то вперед, к выходу, то назад, к тупику. Они появляются в последнем пункте назначения на сегодня, желая окончательно поставить точку, перекрыть обе встречи на двоих тройным свиданием. Зобнин глаза отрывает от работы за барной стойкой, когда колокольчик привычный слышит. Наблюдает за тем, как братья в обе руки раздевают Смолова и куртку его на вешалке размещают, как выбирают столик в углу с диванчиком небольшим, усаживаются по обе стороны, буквально зажимая Федю между собой, не давая шанса переместиться в кресло и дистанцироваться. Смолов задыхается в своей потерянности, потому что в последнее время их близость, тепло и забота перекрывают собой все его одиночество, вымученное заточение и тягучую отрешенность. Они ураганом врываются в его жизнь, разрушая стереотипы до основания, и проламывают грудную клетку своим напором, размещаясь вольготно в сердце, не позволяя одним выверенным движением вновь закрыть все подступы и тропинки. Федя чувствует надвигающееся неизбежное, потому что братья явно настроены на нечто большее, чем просто ни к чему необязывающие встречи и дружеское общение. Смолову кажется вдруг, отчего он буквально в кружку свою утыкается, вдыхая с удовольствием аромат свежего кофе, что ему и не хочется препятствовать такому агрессивному завоеванию, что сама мысль о возможном возвращении в плен четырех стен вызывает отвращение и отрешение. Смолову впервые страшно до изнеможения, и он первый раз в жизни чувствует, что запутался окончательно в собственных ощущениях, четко выверенных стереотипных суждениях и откровенно новых желаниях, которые вторгаются в сердце кипящей субстанцией, заставляя дышать учащенно и делать над собой усилие каждый раз, когда они находятся слишком близко. Потому что связь природная, на которую в итоге Федя и вешает груз ответственности за собственную сумятицу чувств, давит на него тонной невысказанных позывов, и Федя с трудом сдерживает в себе жаркие волны чудовищного притяжения, насильно возрождая в словах и жестах напускную холодность и плохо изображаемое безразличие. Антон менее чутко умеет реагировать на такие проколы, он обижается даже, когда не находит в Смолове, кажется, должного уже отклика, отзываясь на каждый взгляд дерзкий и фразы колкие такой же напускной дерзостью. Леша же чувствует все. Он читает Смолова как открытую книгу и знает прекрасно, что тот запутался окончательно в собственных за и против, что мечется в своих же противоречиях, отчаянно желая протянуть к братьям руки, но на последнем шажке останавливается резко и отступает назад стремительно. Старший видит все, понимает правильно и осознает четко, что Смолова каждый раз нужно снова и снова брать за руку, убаюкивать мягкостью и подталкивать трепетно к ним вплотную, не выпуская в итоге, не давая шанса снова отступить назад и начинать все сначала. Если бы братья распределяли между собой роли в завоевании Смолова, то Антон стоял бы сзади, подталкивал уверенно вперед и подбадривал твердым голосом, а Леша ждал бы его, протягивая руки, а потом прижимал к себе мягко, нашептывая на ухо милые глупости, пока Антон не обхватил бы крепко. И тогда из цепкого кокона их горячих объятий Смолову выбраться бы уже явно не получилось. Федя делает шаг вперед и три шага назад, чувствуя свободное пространство для отступления. Братья словно проседают в нападении и недорабатывают в защите уже отвоеванного доверия. Позволяют Феде до сих пор беспокоиться о том, что это все — какая-то невероятная дикость, которая не могла с ним произойти ни за что на свете, глупая ошибка вселенной, от которой он скрыться не в силах, потому что иначе замерзнет до смерти. Смолова нужно держать крепче и каждую секунду убеждать в его собственных несмелых пока мыслях, уверять постепенно в том, что они втроем — это и есть то правильное, то нужное каждому, без чего они попросту жить не смогут. Федя не должен сомневаться в своей необходимости. Его подтолкнуть нужно принять, наконец, тот факт, что вести себя рядом с близнецами так по-детски глупо и отчаянно эмоционально его не связь подвигает, а собственные чувства, которые прячутся в пыльном углу его души окоченелой, но вырываются наружу постепенно редкими всполохами наивной ревности или дикого притяжения. Феде неудобно до сих пор между ними, и каждое прикосновение отражается двоякими биполярными чувствами несусветного притяжения и тягучего упрямства. Он закрывается в себе, словно воздвигая невидимый купол, которым отгораживается от слишком стремительного наступления, но понимает уже прекрасно и сам, что оборвать в одночасье ничто не способен. Все, на что еще хватает его противоречий — это оттягивать момент единения или раскола. Потому что отношения на троих либо возникнут однажды, прорвавшись из кокона его собственных гулких «Нет», либо разобьются в зародыше, не получив возможности вылиться в нечто большее. Федя сам себя узнавать перестает: он больше не похож ни на себя прежнего, ни на себя недавнего. Потому что даже холодная отрешенность и праздное безразличие затмили неведомое ранее смущение и неловкость, когда он оказывается зажатым между двумя людьми, которые заставляют его чувствовать заново и по-новому, дышать заново, жить заново. Когда все трое покидают кафе, Костя убирает их столик. Кучаев полностью осваивается в новой должности, пока Зобнин позволяет себе на некоторое время отвлечься от работы и занимает место у окна. Погрузившись в собственные мысли, наблюдает безучастно за людной улицей и старается жить, как ни в чем не бывало. Получается крайне плохо. Скорее всего, эта затея вообще не приведет ни к чему хорошему, потому что каждый вдох дается ему тяжело, словно легкие перекрыли невидимым клапаном, и при новой попытке пойти вперед перед глазами сами собой плывут картинки его унижения. Он впервые чувствует себя грязным, и воспоминания о собственной никчемности душат нещадно, загоняют в тупик, заставляя вздрагивать и поджимать губы нервно, стараться держать себя в руках и не плакать снова. Копить все в себе слишком больно, и несмотря на то, что Марио принимает огонь на себя, и Рома буквально в пыль перед ним разлетается, утопая в истерике и отчаянии, легче становится временно, ненадолго, и с каждым новым мигом жизнь превращается в ад. Он чувствует себя запертым в клетке, которую сам и закрыл на замок, протиснув руки меж прутьев, а ключ отбросил подальше, чтоб не достать ни в коем случае при попытке освободиться. Понимает прекрасно, что те слезы, та боль, та обида бескрайняя повторяться будут снова и снова, когда он в который раз позволит Илье использовать себя как многоразовую пилюлю. Чувствует себя безвкусной таблеткой. Не сладким сиропом от кашля, который приятным вкусом отбивает к себе неприязнь, не горьким напитком, который пьют залпом, зажмурив глаза. Просто нейтральной, безымянной таблеткой от головной боли, которую при необходимости заглатывают без эмоций, без чувства омерзения даже, а словно не замечая совсем: запивают водой на автомате и идут себе дальше. Черышев появляется в кофейне ближе к обеду, ставит на один из столиков огромные коробки и несколько пакетов, а на удивление Зобнина и Фернандеса отвечает с улыбкой: — Новый год совсем скоро, а у вас в кафе ничего праздничного, — он достает содержимое, раскладывая предметы декора, осматривает задумчиво кофейню и решает про себя, что куда целесообразнее разместить, добавляет вдруг: — не зря же я на дизайнера отучился. Денис все делает с энтузиазмом, и Марио невольно засматривается на него в пылу работы, крутится рядом и помогает расставлять небольшие предметы декора по выбранным Черышевым местам. Кучаев также присоединяется к их занятию, украшая стены и окна гирляндами, пока Зобнин готовит напитки для немногочисленных гостей. Марио осматривается кругом, улыбается Черышеву благодарно, и тот опережает его, спрашивает, собирая пустые коробки: — Сегодня отец устраивает бизнес-вечеринку и приглашает меня. Может быть, составишь компанию? Фернадес не отвечает, смотрит невольно на Рому в опасении, и тот понимает все, слыша прекрасно их разговор, взгляд поднимает и видит отчетливо в лице друга явные противоречия, дикое желание урвать даже сиюминутную крупинку близости с этим парнем и явное нежелание оставлять Зобнина одного. — Ты можешь взять друга, — словно их мысли читает Денис, снова давая Марио больше шансов приблизиться к себе вплотную и рискнуть потом рассыпаться вдребезги, вдруг не получив в ответ того колоссального притяжения, которое чувствует сам. Фернандес не имеет права соглашаться, потому что Зобнин — единственное настоящее в его жизни, родной человек, которого он никогда не оставит в состоянии полного опустошения и отчаяния. Он уже отказаться готов и как-то пережить этот вечер без Черышева, а потом, если понадобится, еще один, и еще один, но Рома встревает вдруг и говорит уверенно: — Почему бы и нет, — Зобнин бы ему не желал такого: приближаться настолько близко, чтобы потом обгореть нещадно, потому что у самого в душе рана открытая, но друг слишком рискует разрушиться, словно опять начав задыхаться без Черышева, поэтому он не может смотреть на него, отчаянно выдающего «Нет» за «Да», — сходим, Марио. Черышев уходит быстро, напоследок бросив Марио, что сообщит время и адрес в сообщении, а Фернандес подходит к барной стойке и смотрит виновато на друга, словно сделал что-то не так, говорит тихо: — Рома, не нужно было, — Зобнин глядит непонимающе, отвлекаясь ненадолго от работы, — мы могли бы остаться дома. Зобнин улыбается ободряюще, но даже это удается ему крайне плохо, и улыбка выходит насквозь фальшивой, вымученной и выстраданной, отчего у Марио сердце сжимается, и давит чувство чужого отчаяния грузом на плечи, заставляя метаться в предположениях, как помочь и хоть немного облегчить чужую боль. — Все в порядке. Даже не думай, — Зобнин перед ним чашку горячего какао ставит, щедро приправленную маршмеллоу, — не вечно же нам в четырех стенах сидеть. Вот и отвлечемся среди людей. Праздник же скоро.

***

Головин после работы сразу к дому Ерохина подходит, тая в себе чувство отчаянного волнения: не знает совсем, справится ли с ответственностью такой. Одно дело набегами помогать, правда, буквально поселившись в чужой квартире, и совсем другое — приглашать к себе жить и полностью брать на себя чужое горе. Глаза прикрывает на мгновение, с духом собираясь, и уже позвонить хочет, как слышит из квартиры отчетливое, грубое и оглушительное: — Никуда не поедешь, — у Головина руки подрагивать начинают, потому что доносятся громкие звуки, которые бьют его в самую душу страхом отчаянным, и он стоит еле-еле на лестничной клетке, пока за дверью словно кидают что-то тяжелое на пол, а потом снова доносится: — в глаза своим страхам смотри. Ты мужик или где? Саша теряется невольно в волнении, бледнеет болезненно и дрожащей рукой звонит в дверь, удерживает ладонь на кнопке долго, слушая неприятную громкую и протяжную трель. Дверь открывают рывком, и Головин натыкается буквально на человека в полицейской форме, который смотрит на него в упор, и на раскрасневшемся от гнева лице явно читается неприкрытое раздражение. — Что надо? Головин губами еле шевелит онемевшими, юркает между мужчиной и дверным косяком в квартиру, в зал вбегает в панике и находит Ерохина на диване, забитого совсем, испуганного и судорожно вцепившегося побелевшими пальцами в волосы. Он к нему устремляется сразу, вообще не обращая внимания на мужчину, который следом идет, ничего не понимая совершенно, останавливается в дверях, наблюдает. Головин Ерохина за руки хватает и с усилием отстраняет их от его головы, за лицо берет мягко, в глаза заглядывает, и боль эта в них затаенная снова калечит Сашу, заставляет вздрагивать, чувствуя болезненное напряжение. — Я здесь. Все хорошо, — шепчет он на выдохе смазано, словно глотает половину слогов, — все хорошо. Не бойся. Его вдруг отстраняют грубо от Ерохина и с силой в стену впечатывают, так что Головин невольно болезненно вскрикивает, натыкаясь тут же на свирепый взгляд, который буквально прожигает его насквозь гневом неимоверным. Ерохин подскакивает, судорожно за локоть мужчину хватает, плачет уже, не сдерживаясь, умоляет смято, крутясь вокруг них кругом и стараясь отстранить от Головина обидчика: — Отец, пожалуйста, — мужчина Сашу из хватки выпускает, на сына переключает внимание, идет на него тараном, и Александр невольно отходит назад, задыхаясь под взглядом огненным, в шкаф спиной утыкается, вжимается весь, руки инстинктивно над головой вспархивают в защитном жесте, когда отец замахивается для удара. Головин сзади подлетает, буквально виснет на грузном мужчине, за шею хватаясь, так что тот задыхается, пытается сбросить с себя Сашу и вскоре просто откидывает того от себя с меньшей силой, чем планировал, так что Саша просто по инерции отходит шага на два. — Это ты его убедил? — мужчина Головина за грудки хватает, буквально приподнимает над землей и дышит в лицо ненавистью, пока Ерохин сползает на пол и за голову снова хватается, утопая в пучине истерики. — Уничтожу. Головин словно угроз не слышит, не воспринимает вообще, в руки вцепляясь мертвой хваткой, отстранить мужчину пытается, потому что состояние Ерохина покоя не дает. Саша в отчаянии смотрит, как тот на полу выворачивается, как дрожит ощутимо и бьет рукой о паркет с дикой силой, кричит безмолвно, издавая лишь хриплые стоны болезненные. — Я его все равно заберу, — Саша с ненавистью говорит, буквально в лицо выплевывает. Силы в себе находит все-таки вырваться, подбегает к Александру и падает перед ним на колени, тут же прижимая к себе, так что тот носом в плечо утыкается, Саша его по голове гладит нервно, уже забыв, кажется, о присутствии постороннего, глаза закрывает и произносит успокаивающе: — Ну, тихо, тихо, — Ерохин дрожит в его руках, заходится вскриками тихими, и Головин проклинает все на свете за то, что позволил ему лишний день оставаться в этом аду, а не забрал сразу с утра, — успокойся. Тише. Сейчас поедем. Сейчас. Сзади слышится оглушительный звук: мужчина в остервенении чемодан Ерохина опрокидывает, и оттуда все содержимое на пол вываливаются, так что тот проходит нарочито по вещам сына грязными ботинками, к выходу направляясь, а потом кидает через плечо Саше: — Я тебя уничтожу. Ерохин каждого звука пугается, вскидывается всем телом в его объятиях, когда чемодан падает, когда дверь входная с грохотом за отцом закрывается, и Саша механически продолжает гладить его по голове, а потом отстраняется неспешно, слезы стирает бережно, улыбаться пытается ободряюще, уверенно, говорит с напускным спокойствием: — Сейчас соберем твои вещи и сразу уедем, — руки Ерохина перехватывает, потому что тот явно порывается встать и убежать куда-нибудь, и Головин со страхом вспоминает, как в прошлый раз тот заперся в ванной, — не волнуйся. Просто уедем. Александр головой мотает отрицательно, руки все же высвобождая, слезы вытирает лихорадочно, а потом на ноги поднимается и прислоняется к шкафу, потому что стоять выходит крайне сложно в его состоянии. Говорит надрывно: — Не поеду. Никуда не поеду, — у него мысли в голове путаются, и перед глазами плывет снова и снова одна и та же фраза. Он судорожно вспоминает, как только что отец Сашу в стену впечатал, — он тебя уничтожит. Не хочу этого. Головин поднимается, близко стоит и хочет снова обнять, успокоить, но тот отскакивает стремительно, руки вперед выставляет, упираясь в грудь Саши, говорит твердо, безапелляционно: — Уходи, — у него в душе апокалипсис перекрывает всю жизнь, вызванный страшной бесчеловечностью, и единственное, о чем Александр думает в эти минуты — это о том, что если он убьет себя, не отразится ли это на Саше. — Просто уходи. И никогда не возвращайся. Саша отходит подальше, волосы взъерошивает нервно, проходится по комнате, пока Ерохин стоит неподвижно на том же месте и наблюдает за ним, теребя ткань спортивных штанов. — Уходи просто, — его как будто зациклило на одной фразе, и он повторяет ее как заводная игрушка, покачиваясь мерно, — навсегда уходи. Головин смотрит на него пустыми глазами, потому что сейчас вдруг ошарашен его полной разбитостью, пытается понять и не может, как же он держался все это время, как на работу ходил каждый день и форму эту ненавистную ему надевал снова и снова, как в этом аду гнил год, два, сколько? Сколько вообще времени он жил так? Саша подходит к чемодану опрокинутому, поднимает его, на диван кладет и медленно собирает разбросанные по полу вещи, испачканные чужой грязной обувью откладывает отдельно, и когда приводит все в божеский вид, на молнию застегивает и отставляет к двери, к Ерохину подходит и за руку его к дивану ведет, сесть заставляет. Как маленького укутывает его в теплый свитер, высвобождая голову из ворота, рукава заворачивает длинные и отходит в сторону, выуживая из кармана телефон, вызывает такси. Ерохин сидит безучастно, когда Головин сам на него надевает ботинки, куртку застегивает и шапку на голову накидывает, завязывает на шее собственный шарф. — Пойдем? — говорит мягко, успокаивающе, совсем как ребенку, руку протягивая и подрагивая ладонью в приглашающем жесте. Ерохин оживает как будто, взгляд приобретает осмысленность, и он вскакивает внезапно, так что Головин оказывается не готов совсем, ловит его только на подступе к ванной, разворачивает к себе с силой и обхватывает за талию, плотно к себе прижимая, утыкаясь лицом ему в плечо. — Ну, чего ты? — Саша дышит тепло на кожу, успокаивающе спину через куртку поглаживая. — Не бойся за меня. Мы справимся со всем. Вместе, помнишь? Ерохин затихает в его объятиях, дышит размеренно, и Головин отстраняется с опаской, в глаза заглядывает, прочитать старается чужие эмоции, и звук сообщения немного сбавляет напряжение. — Машина у входа, — сообщает Саша и вновь протягивает руку, второй уже беря чемодан, — пошли? Ерохин сомневается еще около полминуты, и Головин улавливает, как тяжело дается ему это решение. Александр робко позволяет свою ладонь сжать цепко и идет за Сашей, голову опустив, в душе проклиная себя за то, что не смог заставить его уйти, потому что ничего хорошего из его побега не выйдет. Через некоторое время Ерохин сидит на кровати Головина, осматривает комнату безучастно, пока тот разбирает его чемодан и складывает вещи на специально выделенные полки в шкафу. — Мне страшно за тебя, — вдруг говорит он шепотом, прикрывая лицо руками, вздыхает натужно и добавляет еще более тихо, — он, и правда, тебя уничтожит. Головин подсаживается к нему, ложится на кровать боком, голову на колени Ерохину кладет, ноги под себя поджимает, и Александр невесомо его по голове гладит. — Давай подумаем об этом завтра? — Головин чувствует себя смертельно уставшим за последнее время, у него глаза слипаются, но он все же поднимается и достает из шкафа все необходимое, протягивает Ерохину банные принадлежности. — А сейчас просто примем душ, поужинаем и ляжем спать пораньше. Пойдем, я тебе покажу здесь все.

***

Местом проведения бизнес-вечера оказывается один из ресторанов родителей Черышева, и когда Марио с Зобниным подъезжают на такси к назначенному времени, гости постепенно наполняют помещение, полностью украшенное к Новому году. — Рад, что вы пришли, — Денис находит Фернандеса не сразу, улыбается им обоим, но Рома понимает, что сейчас явно является третьим лишним, сообщает, что ему необходимо отойти ненадолго, и оставляет их наедине, — как тебе новогодний декор? Марио осматривается кругом, отмечая некоторые повторяющиеся элементы в убранстве ресторана и их с Ромой кофейни, все тот же так понравившийся ему стиль, спрашивает: — Твоя работа? — Черышев кивает, и Фернандес снова тонет в этой улыбке, словно под лед проваливаясь на удивление в теплую воду. — Очень нравится. Денис протягивает ему бокал шампанского, взяв тот с подноса официанта, сам делает небольшой глоток и решает познакомить Марио с некоторыми из своих наиболее близких друзей. — Ильзат, Ваня, — парни оборачиваются на свои имена и смотрят на Фернандеса заинтересованно, а Денис представляет и его тут же: — а это Марио. Мой приятель. Парни жмут друг другу руки, и Марио улыбается остекленело, стараясь ни в коем случае не выдать всей гаммы чувств, которую вызвало у него безобидное слово «приятель», а когда на импровизированной сцене у микрофона появляется отец Дениса, Рома возвращается в зал и становится рядом с Марио, все замолкают тут же. — Друзья, я собрал вас всех, чтобы отпраздновать удачное завершение года, — следует довольно длинное перечисление всех крупных достижений и солидных сделок, аплодисменты и поздравления, после чего мужчина подводит итог: — но последнюю сделку хотелось бы отметить особо. Одна из самых крупных коллабораций состоялась благодаря нашему теперь уже партнеру и просто профессионалу своего дела, с которым под конец года, наконец, нам удалось подписать контракт о сотрудничестве. Хочу представить вашему вниманию, уважаемые коллеги и гости, Кутепов Илья Олегович. Зобнин почти ничего не слышит из того, что Илья говорит со сцены. Марио смотрит напряженно на друга, хватает его за локоть, опасаясь за Рому, потому что у того на лице целое созвездие горечи и тоски, шепчет на ухо: — Я не знал, что он будет здесь, — Зобнин не реагирует совсем на его слова, лишь пиджак поправляет бездумно, — давай уйдем? Рома отходит вдруг, подходит к столу с напитками и осушает залпом бокал шампанского под удивленные взгляды некоторых гостей, нарушая тем самым создавшуюся идиллию всеобщего слушания, привлекает к себе невольно внимание выступающего. Кутепов заканчивает быстро, со сцены спускается, и прежде чем Марио успевает найти Зобнина среди большого скопления гостей, Рома как по закону подлости сам натыкается на Илью, либо же он специально искал с ним встречи. Зобнин уйти пытается, горит внутренне в своей боли и разрушается снова и снова, находясь так близко и так отвратительно далеко одновременно, задыхается в своем бессилии и уже не сопротивляется совсем, когда Илья удерживает его за запястье, заставляя остановиться. — Рома, давай поговорим? У Зобнина аж воздуха не хватает для нового вздоха, он так смотрит яростно, так врезается взглядом в Кутепова, так горит в своем бессилии и жалкой ничтожности, что Илья выпускает его из хватки, но стоит также близко, всматривается в лицо и молчит выжидающе. — Теперь ты поговорить захотел, — он произносит это настолько обреченно и бесчувственно, что сам удивляется своему голосу, а потом вдруг улыбается как-то сумасшедше, ненормально совсем, разбито, убито даже, — плохо тебе? Так пойдем, помогу. Он хватает Кутепова за рукав и тянет за собой в сторону туалетов, буквально заталкивает в кабинку и закрывает за ними дверь, тут же прижимается к Илье всем телом, дышит ему в шею жарко, слишком тяжело и натужно, попутно расстегивая ширинку на своих брюках. С трудом сдерживается, чтобы не поддаться снова собственной слабости и не заплакать как девчонка, напуганная чужим безразличием. — Рома, что ты делаешь? Кутепов его от себя отстраняет, руки от штанов убирает и сам застегивает его молнию, но Зобнин его отталкивает и вновь пытается вжаться в Илью, мутно соображая и истерично выдергивая пуговицы из петель на рубашке Кутепова, пока тот не перехватывает его руки, сжимает сильно, не выпуская. — Рома, сейчас не место и не время. Тот замирает вдруг и смотрит так отчаянно, так сломлено и побито, так холодно, что Илья теряется, даже хватку ослабевает, натыкаясь на стеклянный взгляд напротив, словно видит собственное отражение в зеркале. — Не место, говоришь? — Зобнин оглядывает туалетную кабинку, хмыкает опустошенно и договаривает уже устало, без эмоций совсем. — А по мне, так самое подходящее место для наших отношений. Он выплевывает последнее слово ему в лицо, отталкивает с силой и выходит наружу, направляясь в зал, отыскивая глазами Марио. Фернандес, разыскав, наконец, Дениса, стоит за его спиной, кажется, решившись, наконец, назначить встречу на завтра и поговорить серьезно, отбросив собственные опасения, решить все раз и навсегда. Тянет руку, чтобы дотронуться до плеча и привлечь его внимание, но отходит вдруг чуть дальше невольно, узнавая в девушке, с которой тот стоит рядом, Кристину. С ней когда-то в первый раз он увидел Черышева в их с Ромой кофейне. Девушка смеется открыто, отвечает на его предыдущую фразу, а потом спрашивает вдруг с улыбкой, подмигивая: — Может, завтра к тебе поедем? Или ко мне? — он глоток шампанского делает, и Марио не слышит, что именно Денис отвечает ей, потому что говорит он гораздо тише, но вот реплику самой Кристины разбирает отчетливо. — Без интима так без интима. Когда это ты стал таким целомудренным? Марио голову опускает лишь, уже просто по инерции продолжая стоять на одном месте и вслушиваться в ее смех. — Вынужденно? — доносятся до Марио слова девушки, и он готов провалиться сквозь землю от чувства тотального опустошения. — И что же тебя вынудило? Денис отвечает что-то, и та вновь улыбается ласково, сочувственно смотрит и говорит тут же: — Тогда просто кино посмотрим, — Марио вдруг толкает случайно один из гостей, извиняется вежливо, тем самым привлекая внимание девушки, и та указывает взглядом на Фернандеса, говорит Денису: — это разве не твой приятель? Черышев поворачивается к Марио и улыбается ему. И Фернандесу не тепло больше вовсе от улыбки этой. Она светит всем одинаково, и ему достается ровно столько же, сколько каждому из приятелей Дениса, отчего хочется просто разрушить себя и пасть к его ногам напрасной жертвой, просто для того чтобы он жил нормально, не обремененный посмертной глупостью связи нелепой и вынужденным воздержанием. — Попрощаться хотел, — говорит он, даже не стараясь выдавить из себя улыбку, и Черышев смотрит на него с неким удивлением, отмечая безжизненность во взгляде и вымученность в лице, — нам с Ромой уже пора. Он даже не дает Денису сказать что-либо, прощается скомкано и отходит в сторону, разыскивая среди многочисленных гостей Зобнина. Оба они вскоре едут в такси в полной тишине, разместившись на заднем сидении, прислонившись лбами к холодным стеклам и безучастно ловя взглядом море новогодних иллюминаций, которыми усыпаны праздничные улицы города. Когда Артем останавливается у дома, и Кутепов покидает машину, Дзюба не выдерживает. Выходит следом, подходит близко и смотрит зло, потому что видел прекрасно, в каком состоянии Зобнин ресторан покидал, а сложить дважды два и понять причину труда не составило. — Можешь меня уволить после этого, — говорит он резко, а после совершенно неожиданно бьет Илью по лицу, так что тот отшатывается, больно ударяясь спиной о забор, — это за то, что поступаешь как мудак с Зобниным. Кутепов волосы приглаживает, кровь сплевывает на чистый снег и медленно ключ в замке поворачивает, калитку открывает и отходит немного. — Зайдешь? Они сидят в кухне, по-прежнему погруженной в хаос, потому что Илья так и не ликвидировал последствия недавнего погрома. Не найдя целых стопок среди груды осколков, Кутепов просто достает две бутылки спиртного и одну Дзюбе протягивает, садится на стул и отпивает немного. Артем присаживается напротив, тоже глоток делает, не говорит ничего. И тишина повисает на несколько минут, пока оба не осушают с четверть бутылки. — Я его взгляд сегодня увидел и, правда, мудаком последним себя почувствовал, — Кутепов вдруг нарушает молчание, смотрит перед собой, нарочно избегая зрительного контакта с Дзюбой, галстук ослабляет медленными движениями, — мой взгляд. Он осматривает собственную кухню, будто в первый раз ее видит, снова прикладывается к бутылке, а потом продолжает, глаза потирая устало: — Я не хотел такого, — выходит тихо и вымученно, но потом Илья словно своим же словам удивляется и их же опровергает с ухмылкой странной: — или хотел. Не знаю уже. Не помню. У него детство — кровавое месиво воспоминаний отвратительных, и каждое упоминание о связи, родстве душ вызывало всегда стойкое чувство яркого отвращения. Он и сейчас морщится невольно, припоминая сочные картинки, бушующие в памяти ядовитым эхо будто из прошлой жизни — настолько это было давно. — У моих родителей тоже связь была, которая сначала ничего плохого не предвещала совсем, — Кутепов улыбается зло, несколько глотков делает, срывая с себя, наконец, галстук, — у матери понижалось давление каждый раз, когда отец ей изменял. Кутепову каждое слово дается крайне трудно, и Дзюба сидит молча, слушает только и иногда кидает короткие фразы, давая понять, что он все еще здесь, когда Илья надолго в себя погружается и словно забывается вовсе в водовороте неприятных воспоминаний. — Любил он ее учить так: не понравится что-то — сразу в койку к другой, а потом приходит и смотрит, как она на кровати загибается полуживая, бледная как смерть, — Кутепов ногой в раздражении особенно крупный осколок в сторону откидывает, — я лет с пяти научился скорую вызывать. Каждый раз откачивали. Он пиджак снимает и вешает тут же на спинку стула, верхнюю пуговицу рубашки расстегивает и заворачивает рукава. — А однажды откачать не смогли. Мне тогда лет семь было, наверно. Дзюба сам глоток делает побольше, встает с места и к окну подходит, вглядывается в темень задумчиво. — Отца даже посадить не посадили: такое вообще доказать возможно? Просто женщина с гипотонией умерла от давления слишком низкого. Ничего необычного, — Кутепов задумчиво в пол смотрит, бутылку в руках крутит, — правда, он сам себя наказал: умер от передозировки. Мне тогда уже семнадцать было, и через месяц после его смерти совершеннолетие стукнуло. Дзюба поворачивается к нему лицом, вновь на стул садится и делает еще пару глотков, пока Илья в задумчивости пинает ногой небольшой осколок тарелки. — Я ненавидел эту чертову связь всю свою жизнь, — он голову трогает вдруг невольно, — а когда понял, что тоже зависим от кого-то, возненавидел того человека до смерти сразу же, даже не зная еще тогда, кто он. Он сам встает и подходит к окну, прислоняется лбом к холодному стеклу и кладет руки на подоконник. — Когда, наконец-то, нашел его, Зобнина, решил, что поступим по-деловому, просто обойдемся взаимовыручкой: я ему плачу за рукопожатия. Этого было достаточно, — он всматривается в собственное отражение, ударяется не больно о стекло головой, продолжает тихо, — а потом изменилось что-то. Я сам не понял, когда. Он поворачивает резко и пинает с силой осколок чашки, так что тот о стену разбивается на мелкие части, шумом разлетаясь по комнате. — Сам тянулся к нему. Не мог остановиться: хотел большего каждый раз, — Илье физически больно становится от воспоминаний о погроме этом, о последнем контакте их в офисе, обо всех интимных встречах, — ломал его. Сломал его. Он садится вновь на свое место и делает еще один глоток, после чего отставляет бутылку в сторону и резюмирует вдруг резко, впиваясь в Дзюбу взглядом холодным: — Вся эта связь — чушь собачья. От нее только все это, — он взглядом обводит погром, груду осколков и полки пустые, — и ничего больше. Они молчат оба несколько минут, просто сидят друг напротив друга погруженные в своим мысли, и Артем первым тишину нарушает, говорит тихо и уверенно: — В примере родителей отец твой плохим парнем был, поэтому так все и вышло, — он смотрит на Кутепова изучающе, отмечая его вымученную улыбку и потухший взгляд, а потом продолжает, — а что, если бы он вел себя по-другому? Не изменял бы, не убивал бы ее? Кутепов глаза на него поднимает, сверлит взглядом буквально, но Артем говорит снова: — Ты неправильный урок вынес из этой трагедии, Кутепов, — улыбается грустно, тоже отставляя бутылку в сторону, — тебе нужно было понять, как поступать не стоит. Но вместо этого ты и сам стал плохим парнем. Илья не отвечает ничего, лишь сидит, взгляд потупив, и в комнате снова на некоторое время тишина повисает, прерываемая лишь мерным тиканьем настенных часов. — Только вот Зобнин жив еще, — заключает Артем и поднимается на ноги, — а тебе измениться и прекратить вести себя… так никто не мешает. Артем всю кухню обходит, разыскивая нужные предметы, находит, наконец, мусорное ведро и веник с совком. — Поднимайся, давай, — говорит вдруг, начиная сметать в одну кучу груду мелких осколков, — разгребать твой апокалипсис будем. Кутепов послушно встает и включается в уборку, а потом вдруг находит в углу кружку с котом из глупого мультика, улыбается странно, осматривая ее со всех сторон, бормочет себе под нос тихо: — Надо же. Уцелела.

***

Кучаев собирается закрывать кафе, когда минут за пятнадцать до конца рабочего дня снова раздается звук колокольчика, и в кофейню входит Чалов. Он снимает на ходу перчатки и шапку, расстегивает куртку и усаживается на стул возле барной стойки, улыбаясь радостно и весь буквально сияя от положительных эмоций.  — Решил зайти за тобой и вместе пойти домой. — Отлично, — Кучаев решает приготовить ему что-то горячее, потому что Чалов сидит раскрасневшийся с мороза, руки отогревает теплым дыханием, — что-то хорошее случилось? Ты весь светишься. Костя смотрит вопросительно, и Федя тут же выуживает из рюкзака зачетную книжку, демонстрируя, но не открывает, говорит с облегчением: — Сдал все зачеты и могу позволить себе отдохнуть. Костя улыбается в ответ и ставит перед Федей чашку горячего чая, сам выхватывает зачетку у него из рук и листает с первой страницы до последнего курса, натыкаясь лишь на записи «зачтено» да «отлично». Они сидят в тишине, и пока Федя допивает чай, Костя заканчивает с уборкой, еще раз изучает бегло чужую зачетку, а потом вдруг обходит барную стойку и обнимает Чалова за шею, целует в макушку невесомо, отчего тот забывает на миг, как дышать. — Молодец, — говорит мягко, и Чалов расслабляется как-то сразу, буквально тонет в очередной внезапной порции заботы и уюта, — наконец-то, отоспишься и не будешь полночи убивать за конспектами. Они возвращаются домой вместе, в коридоре натыкаются на Кузяева и Лунева, которые приехали недавно и только что разобрали дорожные сумки. Андрей обувается у выхода, готовясь снова провести ночь за рулем такси, а Далер провожает его с улыбкой, уже совершенно не видя проблемы в том, чтобы провести ночь без сна, а на утро встретить Лунева с работы и уже лечь с ним в обнимку, не опасаясь кошмаров. — Завтра обязательно сходим куда-нибудь на свидание, — Андрей мягко целует Далера, и тот отвечает с готовностью, со всей нежностью и податливостью, которую так любит в нем Лунев. — Я буду ждать тебя, — улыбаясь, говорит напоследок Кузяев, прежде чем Андрей выходит из дома.