Сломанные люди

Далер встречает Андрея на пороге поздним утром, и тот обволакивает его тут же теплой улыбкой, в объятиях сжимает, целует невесомо, отчего Кузяев лишь ближе к нему прижимается, смущается мило, пряча лицо у того на плече. Лунев не говорит ничего, и кажется несколько странным, когда он тут же, как только Далер накидывает верхнюю одежду, выводит его на улицу за руку и идет впереди в известном только ему направлении. Кузяев доверяет полностью, дышит чарующим предвкушением и думает, что лопнуть от счастья иногда бывает даже слишком возможно. — Подожди у машины. Куплю кое-что и вернусь, — говорит Лунев, руку сжимая напоследок, и торопится к проезжей части. Кузяев отворачивается задумчиво, улыбку трепетную не скрывая уже, вдыхает морозный воздух с чувством полного умиротворения. У него легкие вышибает словно из грудной клетки, в глазах темнеет на мгновения, когда оглушительный звук столкновения за спиной врывается в голову отчаянным предположением, и кто-то кричит неразборчиво на тротуаре, указывая в волнении на дорогу. Далер думает, что это не он. Просто быть такого не может. Поворачивается как в замедленной съемке, стараясь все еще сохранять душевное равновесие, идет на ватных ногах к центру дороги и опускается грузно рядом с отброшенным мощным ударом скоростной иномарки телом. Его голову безжизненную уже себе на колени кладет, отдергивает плечо по инерции, когда кто-то из прохожих пытается расшевелить, спросить что-либо или отстранить от погибшего. У Лунева глаза раскрыты широко, и из приоткрытых губ кровь тонкими струйками сползает по бледной коже, так что Далер тут же пачкает руки, прикасаясь к лицу, зовет слишком спокойно, будто они чай пьют за завтраком: — Андрей? Он его по голове гладит, волосы короткие теребит, всматривается в лицо онемевшее и улыбается бессильно, тормошит его чуть активнее, и рука Лунева безвольно ударяется о вымерзшую дорогу. — Андрей? У Лунева глаза застывшие не выражают ничего, и Кузяева отстраняют насильно, чтобы дать доступ врачам. Громкие трели подъехавшей скорой и полиции кажутся ему чем-то бессмысленно далеким и оглушительно тихим. Стоит чуть в отдалении, пока врачи копошатся рядом, прямо на земле оценивая состояние пациента, а потом отходят чуть поодаль, фиксируя время смерти. — Андрей? У Кузяева дыхание ровное и спокойное, лицо ни единой эмоции не выражает, когда тело Лунева погружают в специализированный транспорт, и машина медленно отъезжает под тихое бормотание многочисленных свидетелей аварии. — Андрей? Он стоит посреди проезжей части, когда все уже расходятся после дачи показаний и общения с полицейскими, сам отвечает на автомате на вопросы под роспись, ничего не видит будто перед собой, когда какая-то женщина отводит его в сторону от дороги, оставляя одного на обочине. — Андрей? Он произносит его имя снова и снова с одной и той же интонацией в голосе, как заведенный, стоит часа два на одном и том же месте, не спуская глаз с недавнего места столкновения. Дни смазываются в голове серой сумятицей, и каждое новое утро кажется еще более темным и мрачным, чем предыдущее. Он в календаре числа зачеркивает на автомате, начав с того рокового события, улыбается каждый раз, глаза прикрывая, думает ежедневно, ежеминутно: сколько ему осталось до их встречи там? Он выть хочет от обиды за то, что они ни одной фотографии совместной не сделали, потому что каждое прикосновение и улыбка остаются лишь в памяти болезненной раной открытой, и никаких доказательств нет, что Лунев вообще когда-либо существовал. Может быть, ему просто впервые приснился хороший сон с омерзительной концовкой? Круглыми сутками не встает с постели и в потолок смотрит бездушно, садистки долго и вымученно красочно прокручивая в голове каждую секунду их близости, каждый совместный момент, поцелуй и касание. Не открывает дверь никому, когда стук слышит из коридора, лишь подушкой накрывает голову, утопая в духоте и оцепенении, уже не плачет почти, мычит безвольно в бессилии, сжимая кулаки до побелевших костяшек. — Андрей, — произносит имя в гробовой тишине и пугающей темноте посреди ночи, ощупывая пустую постель, — Андрей. Кажется, сутки длятся десятилетия, и каждый новый день приносит лишь стойкое беспокойство о том, что не было ничего вовсе, будто приснилось, и правда, ему это чудо невероятное обрушившейся на голову любви. Он однажды вскакивает с кровати посреди ночи, вылетает на улицу, прямо как тогда, бежит к той самой проезжей части, где когда-то впервые увидел Андрея, и стоит долго, всматриваясь сквозь крупные хлопья частого снега в огни проезжающих автомобилей. Выходит резко на дорогу, и водитель тормозит с огромным усилием, задевая обезумевшего парня, выходит в ярости, наскакивая на Далера с кулаками, пока тот лежит на снегу и улыбается ненормально, всматриваясь в ослепляющий свет фонаря. — Жить надоело? — мужчина кричит, голос срывая, потому что сам только что пережил стресс лютый, но все же осматривает парня и не находит видимых повреждений. — Наркоман, что ли. Все не так, — думает Кузяев, когда поднимается с трудом на ноги и бредет вдоль дороги, путаясь в свежевыпавшем снеге и пошатываясь от слабости. Не по сценарию. Доходит до остановки под утро, где когда-то сидел долго на обочине тротуара, набирает знакомый до крика немого номер и слышит в ответ бездушное, заученное уже наизусть: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Вы можете оставить сообщение после сигнала». Далер сбрасывает. Сообщений оставлял неимоверное множество, но ответа так и не получил ни разу. Голову к небу вскидывает и мычит что-то несвязное, стонет болезненно, потому что один совсем. Снова. Навсегда уже. Лунев больше не отвечает на звонки, не приезжает среди ночи по вызову и не отвозит в травмпункт. Не обнимает нежно, не целует так, что у Кузяева колени трясутся в нетерпении, больше вообще ничего не делает. Не существует. Далер глубоко и громко дышит, пропуская морозный воздух в легкие, ловит лицом крупные снежинки и сидит на оледеневшей дорожке, не обращая внимание на красные отмерзшие руки, набирает дрожащими пальцами номер такси. Называет первый пришедший на ум адрес: железнодорожный вокзал, сидит на заднем сидении автомобиля, всматривается в ночную загородную трассу, и мимо проносится одна за другой редкие легковые машины. Он вдруг взгляд беглый на водителя бросает, вскидывается весь на месте, отчетливо различая лицо любимое, за плечо мужчину трясет, выговаривает судорожно, сбивчиво, лихорадочно: — Андрей? Таксист тормозит резко, когда Кузяев в него вцепляется мертвой хваткой, через сидение перелезая, высвобождается в возмущении и буквально выкидывает Далера из салона. — Парень, ты не в себе явно, — дверь машины закрывает за ним и отъезжает тут же, бросив напоследок себе под нос, — проветрится. Кузяев сам до вокзала доходит, еле перебирая ногами, к кассе подходит вымученный и называет первый пришедший в голову пункт назначения, протягивая паспорт, просит билет на ближайшее время. Едет в пустом купе среди ночи и прислоняется спиной к стене, вытянув ноги перед собой на полке, в отчаянии не ощущая мягких объятий, не прижимаясь больше к теплому телу, а просто сидит в полутемном купе, бездумно считая залетающие через окно отсветы быстро мелькающих фонарей. Выходит в коридор вагона и видит словно перед собой удаляющуюся фигуру Лунева, бежит за ним, крича уже в остервенении и навзрыд: — Андрей! — у него воздуха не хватает, и с каждым новым пролетом между вагонами Лунев ускользает все дальше и дальше, пока Кузяев бежит и бежит вслед, кричит уже хрипло. — Андрей. Он видится ему повсюду: за рулем автомобилей, в окнах безликих кафе, среди множества снующих по улицам праздничным замерзших прохожих, в собственной комнате. Далер подскакивает на кровати время от времени, видит отчетливо Лунева у окна, подлетает стремительно и воздух обнимает снова и снова, потому что Андрей рассеивается перед глазами мутным пятном в ту самую секунду, когда Кузяев оказывается к нему слишком близко. Снова зачеркивает день за днем в ненавистном календаре, уже не зная даже, сколько лет придется вот так каждый день отсчитывать время до конца этого сплошного безумия. Жизнь превращается в пьяную сумятицу, и мысли смешиваются в единое отчаянное и болезненное ничто. Он кричит в пустоту на кровати, глаза широко раскрыв, сжимая до боли в руках ткань посеревшей простыни, вскидывается в истерике и плачет навзрыд, словно накопив за время бессильной апатии столько слез, чтобы по-настоящему разбиться в их неминуемо буйном потоке. Зовет оглушительно, хрипло уже совсем, на грани своих возможностей, бездумно смотря в потолок остекленевшим взглядом: — Андрей, — снова кричит продолжительно, громко и на грани своих возможностей, выгрызая дыру в собственной грудной клетке, — Андрей, пожалуйста, Андрей. Видит его снова перед собой и впервые словно чувствует прикосновения: Лунев будто тормошит его, нависая сверху, кричит что-то в лицо неразборчиво, и Далер заходится в новой порции отчаяния, глаза зажмуривает, хрипит, задыхаясь: — Ты ненастоящий, ненастоящий, — теряет здравый смысл и все еще словно чувствует чужие требовательные прикосновения, заходится новой порцией дрожи и криков, — ненастоящий! Чувствует ледяную воду на коже, вскидывается на кровати и глаза открывает измученно, привставая немного. Оглядывает взглядом задушенным освещенную комнату и видит перед собой Игоря, который в руках стакан пустой держит. Далер дышит загнанно и в голову руками вцепляется, зажмуривается до боли и повторяет снова и снова любимое имя, пока вдруг не чувствует мягкое и осторожное прикосновение на своем плече. — Далерка, — Кузяев дар речи теряет, он боится глаза поднять и голову высвободить из рук собственных, трясется всем телом и всхлипывает рвано, — любимый. Тише. Лунев Кузяева к себе прижимает, по голове гладит осторожно, пока все обитатели дома выходят из комнаты и направляются кто куда, убитые чужой агонией. — Маленький, все хорошо. Далера трясет как в лихорадке, он бьется в чужих объятиях, шепчет одно и то же в беспамятстве: — Ты ненастоящий. Лунев сам напуган до одури, не выпускает его, когда Далер вырваться пытается, лишь шепчет успокаивающе, как можно плотнее прижимая того к себе: — Ну, ты что, маленький, — целует его в висок мягко, по щекам гладит, слезы стирая трепетно, улыбается нежно, и Кузяева прошибает волной непонимания, страха и отчаянного желания, чтобы это не было очередной больной галлюцинацией, — тебе просто кошмар приснился. Слышишь? Все хорошо. Далер даже отстраняется невольно, отшатываясь в сторону и прислоняясь спиной к изголовью кровати, осознанием давится и пот холодный со лба отирает, дышит загнанно и смотрит перед собой расфокусированным взглядом. На Лунева глядит растерянно, кажется, пытаясь собрать воедино раскрошенные частички собственной жизни. — Кошмар? — на грани слышимости произносит Далер, опуская голову и до конца пытаясь уловить всю суть произошедшего. — Кошмар… Он взгляд на Андрея поднимает потухший, и тот ждет, осторожно касается его руки и сжимает несильно, стараясь привести хоть как-то в чувство Далера. Тот вдруг бросается к нему в объятия, плачет навзрыд с новой силой, поверить пытается, сознает с трудом, наконец, припоминая все сжато. Надеется, что это, и правда, было кошмарным сном, который, слава Богу, закончился. Он так давно, кажется, не засыпал со страхом, не мучился в агонии собственных устрашающих сновидений, которые убивали его каждую ночь своей чудовищной реалистичностью, что сейчас не сразу может принять и понять, что снова, в который раз в жизни окунулся в бездну ненастоящего ужаса и съедающего до костей отчаяния. Думает теперь, что заснул вчера совершенно случайно, уставший после долгой дороги, а теперь сидит и боится выпустить Лунева из цепких объятий, потому что перед глазами стойкие картинки безжизненного лица и навсегда потухшего взгляда. — Всего лишь сон, — словно в доказательство тихо произносит Лунев, обхватывая его за талию и вынуждая лечь на кровать, не выпускает из плена объятий, ложится рядом, придвигается вплотную и целует мягко в кончик носа, — страшный сон. Кузяев пальцами подрагивающими тянется к нему, осторожно щеки касается и не верит до сих пор в такое чудо неимоверное: Лунев лежит перед ним, живой и здоровый, любящий и любимый, улыбается устало и обеспокоенно вглядывается в глаза. Далер тянется к нему и вовлекает в поцелуй глубокий, чувственный, отчаянный совершенно, словно касается в последний раз, будто Лунев исчезнет через секунду, растает в воздухе снова и никогда не появится больше. Андрей отвечает с таким же желанием, со всей любовью и заботой, хочет передать через контакт этот всю свою трепетность и беспокойство дикое. Внушить, наконец, стремится Кузяеву, что настоящий он, рядом сейчас и не уйдет никогда, чтобы у того сон этот мерзкий, каким бы он по содержанию ни был, улетучился из памяти безвозвратно. Они лежат несколько утренних часов в обнимку, и Далер затихает постепенно, не дышит больше рвано, голову не вскидывает то и дело, словно убедиться желает в подлинности момента, требовательно вглядываясь в любимое лицо. — Как ты, маленький? — Лунев мягко по щеке гладит и целует в лоб невесомо, отчего Кузяев лишь ближе жмется к нему, руками обхватывая. Андрей его за собой к ванной ведет, оставляет там ненадолго, говоря успокаивающе, что сам за то время, пока Кузяев умоется, чай вскипятит и завтрак сообразит быстро. Далер в ванной запирается, неохотно отстраняясь от Андрея и стараясь закончить с мытьем как можно быстрее, потому что страх внутри все еще заставляет заходиться агонией легкой и опасением, что Андрея нет больше и не будет никогда рядом. За столом многие жильцы собрались, сидят мрачнее тучи и Луневу спину прожигают свирепыми взглядами, пока Антон не выдерживает, говорит грубо, чашку отставляя от себя с грохотом: — Как так можно вообще? — его Леша за локоть хватает, остановить пытаясь, но тот лишь отнекивается, с Андреем взглядом встречается и продолжает запальчиво. — Удивительно просто. Я бы ничего не сказал, если бы Кузяев по-прежнему один был и так мучился. Но вы нашли друг друга, наладилось все. А ты так издеваешься над ним? Что? Поссорились, и ты проучить решил, ушел и заставил кошмарами захлебнуться? Лунев смотрит на него непонимающе, даже тарелку отставляет на стол, взглядом окидывает всех присутствующих, и Леша снова брата сдержать пытается, но тот на взводе, разгоряченный, разозленный тем, что кто-то может себе позволить так обходиться жестоко с родным человеком. — Связь не для этого людям дается, чтобы мучить друг друга, — он смотрит зло, и Смолов сам уже пытается встрять и сказать, наконец, чтобы тот замолчал и не говорил лишнего, потому что Андрей явно не знает об их родстве, — знаешь, сколько он мучился так, пока ты не появился? Каждую ночь мы его крики слышали, потому что ему кошмары эти всю жизнь испортили. И, наконец-то, подумали, что все на лад пошло. Замолкает вдруг, потому что на пороге Кузяева видит. Тот стоит, голову опустив низко, в руках полотенце небольшое сжимает, а потом смотрит на Лунева виновато до дрожи, так что тот понимает вдруг все и сразу, медленно к нему направляется, и Далер не знает, куда себя деть, потому что не так совсем представлял раскрытие их общей тайны. Сбегает в свою комнату, и Лунев за ним устремляется, а в кухне Смолов прожигает Антона взглядом недобрым, бурчит недовольно: — Ну, и зачем ты встрял? Не знал он ничего, сам видишь. — Так и узнал бы нескоро, — отвечает Антон раздраженно и выходит из кухни, остыть стараясь в другой комнате. Лунев у окна Далера находит. Тот стоит и словно пошевелиться боится, вздрагивает всем телом, когда Андрей его со спины обнимает мягко, к себе прижимая. Лунев целует его в шею, прижимает спиной к себе и руки в своих сжимает, произносит нежно, осторожно: — Не говори пока ничего, — тот кивает лишь, разворачиваясь, сам обхватывает Лунева за шею, опаляет кожу теплым дыханием, — я подожду, пока ты будешь готов. Кузяев весь день от него ни на шаг не отходит, словно боится руку на секунду выпустить и рискнуть потерять его снова, и тогда уже не пережить это вовсе, поэтому словно приклеенным себя чувствует, понимает всю важность их грядущего разговора, оттягивает до вечера и с силами собирается. Зобнин, Марио и Кучаев покидают дом поздним утром: в субботу, да еще в преддверии Нового года клиентов ожидается немало, и появляется неплохая возможность извлечь больше прибыли. Чалов отправляется в университет за рекомендациями по научному труду, и в доме остается не так много народу, когда раздается настойчивый звонок в дверь. — Открою, — говорит Игорь, оставляя Дзюбу за обеденным столом, направляется к выходу, и в следующую минуту обеспокоенный Артем показывается в коридоре и натыкается на сотрудников полиции. — Александр Головин здесь проживает? — спрашивает один из представителей правопорядка и осматривает помещение внимательным взглядом. — Я Головин, — Саша показывается в коридоре незамедлительно, несмотря на нелепые просьбы Ерохина, выходит к гостям и удивленно вчитывается в документы, которые ему предъявляют тут же. — Вы задержаны за грубое и неоднократное нарушение государственных запретов, — Головин судорожно осознает тут же, что придраться нашли к чему все же: уцепились за те ночи, когда он, несмотря на ограничения, проводил в квартире Александра, хотя должен был не покидать дом с десяти вечера до шести утра. — Пройдемте. Ерохин судорожно его собой закрывает, смотрит взглядом побитым, но отчаянным, говорит запальчиво, с вызовом: — На каком основании? — понимает и сам прекрасно причины, но смириться не может, тараторит вымученно. — Я осуществляю за ним административный надзор. Я решаю… Головин его отталкивает в сторону немного, проходит к полицейским, куртку застегивая, произносит ласково, успокаивающе, хотя сам весь трясется от страха и пугающей участи: — Не волнуйся, во всем разберутся, — сам в это не верит совсем, но руку его незаметно трогает мимолетно, — я скоро вернусь. Звучит это так неестественно, напугано и надломлено, что Ерохин к двери подлетает, буквально врезаясь в нее, когда та закрывается перед его носом, сползает на корточки и в руках себя еле держит, прекрасно понимая, откуда ветер дует, и свое кромешное бессилие чувствует. Акинфеев и Дзюба подходят медленно, встать помогают и усаживают за стол в кухне. Игорь смотрит изучающе, молча кофе наливает покрепче и ставит перед Ерохиным, садится поодаль и смотрит выжидающе. Не выдерживает все же: — Мы помочь не сможем, если ты молчать будешь все время. Ерохин к кофе не притрагивается, с места встает и уходит поспешно, даже вещи свои не захватив, но решает однозначно, что в жизнь Головина больше не вторгнется никогда. К себе в квартиру возвращается и набирает номер ненавистный, через пару секунд уже слышит в трубке: — Да? Выдыхает вымученно, прислоняется к стене спиной и говорит тихо, на грани слышимости почти, потому что на большее сил не хватает: — Я понял все. Буду жить по твоим правилам, — отец молчит, и слышно лишь его мерное дыхание, — только его отпусти. Мужчина трубку вешает, и Ерохин долго вслушивается в гудки, пока не откладывает телефон в сторону. Ложится на пол в прихожей в верхней одежде, руки на животе скрещивает и глаза прикрывает, рассыпаясь в немом бессилии и неспособности что-то исправить. Акинфеев сидит на переднем сидении машины, то и дело нервно глазами по сторонам стреляет, и Артем за рулем смотрит на него поминутно, даже в такой ситуации изнывая от желания поцеловать Игоря, потому что слишком любит его таким: неравнодушным и не сдающимся. — Сможешь выбить свидание? — спрашивает Акинфеев, кажется, уже в третий раз. Артем отвечает терпеливо, словно не говорил пять минут назад то же самое: — Договорился уже, — заворачивает в сторону отделения полиции и некоторое время выискивает место на парковке, — у меня тут приятель работает. Согласился посодействовать. Акинфеев коридор кругами обходит, пока Артем в кабинете Набабкина сидит перед Кириллом на стуле, и тот, бурча себе под нос что-то неразборчивое, заполняет пропуск и разрешение на свидание. — Странность какая-то, — говорит он вдруг, когда протягивает Артему заполненные бумаги, — почему-то дело мне перевели, хотя вообще он к Ерохину прикреплен по месту прописки. И даже задержан должен быть в том отделе. Дзюба руку пожимает с готовностью, произносит тепло: — Спасибо, дружище, — и кабинет покидает стремительно, договорившись бегло встретиться потом в нейтральной обстановке и поговорить по-человечески. Игорь сидит в слабо освещенном помещении напротив Головина, который руки сжимает нервно и потирает затекшие запястья то и дело, смотрит по сторонам устало и испуганно, уже ни на что не надеясь практически: успели разъяснить суть да дело, продемонстрировав записи с камер видеонаблюдения, на которых отчетливо видно, как Саша поздним вечером заходит и ранним утром выходит из дома Ерохина, что прямо подтверждает вкупе с показаниями соседей Александра грубое нарушение им наложенного запрета. — Как он? — Головин интересуется осторожно, потому что ответ услышать больше всего боится, уже представляя невольно в красках сочных, что творится с Ерохиным в эти моменты, и как он, скорее всего, поедом себя ест, убиваясь снова в пучине своего отчаяния.  — Ушел сразу, — отвечает Игорь, тут же не застревая на этой теме, переключается на другую: — рассказывай все по порядку. Только так я смогу помочь. Головин молча смотрит на него взглядом потухшим, натягивает рукава водолазки по инерции, а потом цепляется за Игоря как за последнюю ветку перед падением в пропасть, находя что-то спасительное и живительное в его взгляде твердом, открывается полностью, утаив только подробности насилия над Александром. Через некоторое время Дзюба снова к Набабкину в кабинет стучится, и когда оказывается внутри, говорит с улыбкой, присаживаясь к столу: — Мне еще в одном деле твоя помощь нужна, — тот слушает внимательно, готовый помочь, если в силах окажется, — надо сообразить, как встретиться с одним человеком. Игорь с Артемом отъезжают от отделения полиции, когда на телефон Дзюбы сообщение от Кирилла приходит, и Игорь сам вчитывается в текст, не отвлекая Дзюбу от дороги. — Завтра он в бане будет с коллегами, — Артем на Акинфеева взгляд кидает мимолетный и понимает прекрасно: тот явно удумал что-то, — тоже, значит, заглянем на огонек.

***

Марио хочет провалиться сквозь землю, когда на пороге кухни Дениса видит. Тот в дверях стоит некоторое время, а потом проходит все же нерешительно, присаживается на стул напротив и смотрит несколько виновато, потерянно. Говорит, наконец: — Я что-то сделал вчера не так? Фернандес не находит ничего, что мог бы ответить на это. Все его болевые очаги и выжженные руины строятся на собственном безответном чувстве притяжения и влюбленности откровенной, от которой сводит руки в судорогах и хочется самоуничтожиться, чтобы не чувствовать больше себя балластом на чужих плечах и камнем на сердце Черышева. — Конечно, нет, — произносит он тихо, утыкаясь в работу, и неуклюже нарезает ингредиенты для очередного десерта, — все было замечательно. Отличный вечер. Извини, что так спонтанно ушел. Черышев видит прекрасно недосказанность явную, обиду и напряжение затаенное, но Марио так закрывается, так отчаянно пытается не выдать себя, что выдает с головой. Он ложку чайную на пол роняет и ныряет под стол огромный, ищет ее, елозя руками по полу, и натыкается вдруг под столом на Дениса, буквально сталкиваясь с ним, когда тот опускается на корточки, решившись помочь. Фернандес в глазах его утопает совсем, задыхаясь в последней попытке выплыть на поверхность и сбежать на берег подальше от уносящего в никуда водоворота. Не получается отпрянуть, уйти мысленно, заставить себя откреститься от всего и просто оставить эти злосчастные попытки быть ближе, которые вынужденные, вымученные и выстраданные, потому что иначе уже никак. Марио сам не понимает, что за смелость находит пьяная, но глаза закрывает и тянется к нему молниеносно, касается губ трепетно, ожидая любой реакции, готов уже ощутить удар или пережить молчаливый уход. А получает ответный поцелуй, яркий и глубокий, откровенный совсем, чувственный и манящий, от которого голова кружится, и силы покидают последние. Денис за шею его обхватывает теплыми пальцами, мягко на пол укладывает и сверху нависает, размещаясь тут же между ног разведенных, вжимается жарко и близко, отчего Марио ведет окончательно. Он его обхватывает со всем трепетом и желанием, поцелуй углубляет сам, глаза не смеет раскрыть и выгибается весь навстречу откровенным прикосновениям через одежду, невероятно чутко реагируя на самое невинное и даже случайное касание. Черышев отстраняется, дышит ему в рот, горячим воздухом опаляя, впервые чувствует настолько интимную близость, несмотря на то, что оба они в одежде. Денис нависает сверху, не позволяя себе даже руками забраться под свитер Марио, но взгляд сейчас кажется слишком откровенным и открытым, и от этого разрушается что-то застывшее было навеки. Денис поражается, как тянется к нему Фернандес, как на каждое невинное прикосновение реагирует, как дышит загнанно и краснеет под ним все больше и больше, задыхаясь от переизбытка чувств. Черышев видит, что тот захлебывается в ощущениях и поражается такому порыву, не понимает до конца, что происходит с парнем, потому что раньше и намека на что-то подобное с его стороны не было, да и сам реагирует крайне живо, не в силах отстраниться и прекратить. Денис поддается соблазну и снова впивается в его губы раскрытые, завладевает инициативой сразу, и когда на шею переключается мягко, слышит первый, приглушенный и невероятно чувственный стон. Марио дышит под ним загнанно, цепляется за плечи и ближе прижимается, голову откидывает назад, предоставляя больший доступ к шее, и Денис бесстыдно языком проводит по коже разгоряченной, прикусывая чувственно и тут же зализывая небольшую отметину У Марио перед глазами плывет, когда руки нежные под свитер его забираются, прикосновения к коже оголенной разрядом токовым проходятся по всему телу. Он заходится в новом стоне, прогибаясь в пояснице и стараясь как можно ближе находиться к Черышеву, пока тот изучает напористо его живот, касается сосков нежно, дышит в губы и глазами встречается, выдыхает тихо, целуя мимолетно: — Дыши. Денис к его ширинке тянется, и звук молнии расстегнувшейся отрезвляет Марио сразу же. Он парня от себя отстраняет, делая над собой усилие, но понимает прекрасно: хватит. Еще немного, еще пара движений, и он остановиться не сможет, зайдет слишком далеко и слишком многое позволит, а потом жить не сможет, осознавая очевидную вещь. Денис жить без контактов интимных не может, и реагирует он на Марио сейчас так, скорее всего, потому что больше ни на кого возможности не имеет выместить всю свою сексуальную неудовлетворенность. Марио так часто задыхался раньше, так страдал долго и мучительно, что понял отчетливо: для Черышева секс не на последнем месте стоит, и в нем он себе не отказывает. Марио кажется, что для Дениса произошедшее только что между ними — возможность получить, наконец, разрядку нужную, в то время как для самого Фернандеса это отчаянный шанс последний, словно крик о помощи, потому что сказать оказывается невероятно сложно. — Мы можем встретиться? — Черышев встает следом, но смотрит странно, за запястье Марио удерживает мягко, не давая тому отстраниться совсем. — Давай встретимся. У Черышева в голове калейдоскоп непонятного и необъяснимого, странного и невероятно живого, отчего Денис теряется совсем и не может прийти в себя до сих пор, смотря завороженно на шею чужую, на которой уже проявляются следы их недавнего безумства. Марио судорожно вздох делает, вспоминает вчерашний разговор Дениса с Кристиной и их договоренность о встрече сегодня, потому нарочито, неуверенно, правда, говорит вдруг, делая последнюю попытку: — Сегодня вечером? Денис сначала кивает утвердительно, а потом словно вспоминает что-то, произносит: — Сегодня никак не получится, — у Марио руки опускаются, потому что все его робкие надежды — пепел под ногами, — другу обещал. Уже неудобно отменять. Давай завтра? У Марио будто воздух в легких заканчивается, и в ушах их общий с Кристиной смех стоит, он говорит уклончиво, стараясь не выдать своей обреченной опустошенности и решения рокового, которое ноет в голове отчаянным утверждением и укореняется в мыслях теперь окончательно: — Созвонимся, если что, — Черышев снова натыкается на невидимый барьер чужой отстраненности и не понимает причины такой внезапной холодности, слышит только вдобавок: — мне работать надо. Извини. Денис к дому подъезжает чуть позже, чем планировал, и Кристина уже ждет на лестничной клетке, смотрит с укором и говорит тут же, когда он здоровается и ключ в замке поворачивает: — Нехорошо заставлять девушку ждать. Она в квартиру проходит и скидывает с себя женственную элегантную шубку, сапоги, остается в потертых штанах и вытянутом свитере, тапочки привычные надевает, к зеркалу подходит и пучок небрежный завязывает. Умывается быстро и выходит к Денису полностью без косметики, по-домашнему растрепанная и уютная. Черышев улыбается ей мягко и на диван усаживается, захватив предварительно чипсы и напитки газированные. Кристина подсаживается к нему, фильм включает нужный на большом экране, и оба погружаются в просмотр. Девушка наблюдает за Денисом искоса, отмечает его напряжение и застывшую на лице растерянность, делает звук тише и поворачивается к нему, облокачиваясь рукой о спинку дивана и подбородком в ладонь упираясь. — Рассказывай уже, — Денис делает вид, что не понимает сути ее вопроса, глаза опускает задумчиво и закрыться пытается от откровений, — я же вижу, что тебя что-то мучает. Денис не реагирует на ее вопрос, давая понять, что отвечать не готов пока, так что девушка занимает исходное положение и вновь возвращается к просмотру. Когда фильм подходит к концу, и на экране появляются титры, Денис телевизор выключает и некоторое время сидит молча, но, наконец, тишину прерывает: — А как ты относишься к родственным душам? Кристина смотрит на него изучающе, потом задумывается ненадолго, волосы поправляя, отвечает односложно и воодушевленно: — Как к чуду, — Денис улыбается даже на ее слова, и она интересуется, явно начиная что-то подозревать, тем более, что друг детства слишком переменился за последнее время: — ты что? Нашел родного человека? Денис смотрит на нее из-под опущенных ресниц, а потом ложится привычно уже головой на ее колени, в потолок смотрит задумчиво, пока девушка ласково перебирает в руках его короткие волосы. — Или ты влюбился, наконец? — делает снова предположение Кристина, пока Денис мотает головой неуверенно отрицательно. — Раньше ты от интима никогда не отказывался. Хотя, если честно, давно хотела сказать, что пора нам завязывать с этой глупостью. Денис улыбается понимающе, потому что и самому надоели их редкие и бессмысленные игры в пару, ночи совместные, которые возникли сами собой по наитию и не исчезнут никак никуда, отзываясь наутро странным чувством неправильности. — Мы друзья с тобой, — она улыбается мягко, шутливо по носу его щелкая, — и раз уж ты заговорил о родном человеке, тем более. Мы с тобой как-то просто смотрим на многие вещи, которые для других людей чем-то важным являются. Денис садится рядом, к дивану спиной прислоняется и думает некоторое время, с такой сосредоточенностью смотрит перед собой, утопая в собственных мыслях, что Кристина решает пока не тормошить его и дать разобраться в себе, молча рядом сидит и ждет момента, когда ее совет ему снова понадобится. Черышев будто смотрит с другой стороны на все, что происходит между ними с Марио, осознает словно только сейчас, что Фернандес знает о всех его близостях, чувствовал каждую, заходясь горечью и удушьем. Денис при нем не стеснялся комплименты девушкам отпускать, обмениваясь телефонами улыбчиво, и всегда, на каждое подобное действие Марио реагировал однозначно плохо, будто дыша обидой неумело скрываемой, исчезал из виду под предлогом скомканным и словно сам себя потом обрывал, сказать хотел что-то и не мог будто. Для Марио близость — как ураган невыдержанных эмоций, как способ сказать невербально все, что съедает и заставляет чувствовать себя плохо. Для Дениса близость — ничего кроме способа затопить пустующие части собственной души, на время забывшись в посторонних объятиях. И только с Кристиной как-то по-иному, не просто так, а потому что рядом роднее нет никого, и не на кого вылить всю тяжесть собственного стремления обрести того, кто примет его целиком, и кого хватать самому Черышеву в полном объеме будет. Марио поделился сегодня с Денисом сокровенным, буквально врезался в него тяжестью собственного признания, наткнувшись в итоге на стену непонимания. Потому что Денис, и правда, как-то просто смотрит на многие вещи, которые для других людей чем-то важным являются. Для Марио важным являются. Денис не может встать прямо сейчас и побежать к нему, потому что чужое признание находит понимание уже, осознание четкое, но однозначного отклика явного и ощутимого Денис в себе не чувствует. Он с каждой новой встречей все больше и больше тянется к Марио, неосознанно глубже вторгаясь в его жизнь, но все еще прикрывает собственные позывы и притяжение приятельской привязанностью или дружескими сантиментами. Тогда почему же у него от поцелуев с Кристиной, другом, ближе которого нет никого, голова не кружилась никогда, и контроль не терялся так быстро… — Иди спать, Денис, — девушка прерывает тишину мягко, видит его состояние замученное и вид усталый, — я сама постелю себе в гостевой комнате.

***

Марио вечером к Роме в комнату приходит, на кровать садится и придвигается ближе, заглядывая в глаза потухшие. — Рома, давай уедем на Новый год? — предлагает вдруг, потому что самому это крайне необходимо. — Завтра же. В Питер? Зобнин кивает только безжизненно, ложится на бок и засыпает неспокойно, пока Марио долго не может прийти в себя и слушает собственное учащенное сердцебиение. В другой комнате Кузяев дышит мерно, убаюканный объятиями крепкими, со спины к Луневу прижимается и знает прекрасно, что тот не спит. Решается, наконец: — Я собирался сказать тебе, — чувствует, что Андрей носом утыкается в его шею и целует мягко, стараясь облегчить разговор нежностью, — но все было настолько волшебно, что я не хотел омрачать. Он переворачивается и смотрит виновато в глаза Лунева, руку его сжимает в своей и продолжает с трудом, чувствуя яркую необходимость закончить, наконец, с этим: — Мне очень не хотелось, чтобы ты оставался ко мне привязанным из чувства долга. Андрей целует его губы порывисто, прерывая глупости несусветные, улыбается мягко и лбом к его лбу прижимается. — Я с тобой, потому что люблю тебя, — он мягко его пальцы целует, глаза прикрывая, шепчет вдруг задушевно, так что у Далера сердце заходится, — мне голову сносит мысль о том, что мы родные. Маленький мой. Хороший. Кузяеву стыдно до одури за собственное молчание долгое, которое вылилось в конце концов в очередную порцию обоюдной теперь боли. — Мне всегда снилось самое страшное, — вдруг говорит он снова, взгляд пряча, — если я боялся высоты, то в кошмарах падал с многоэтажек. Если боялся змей, то оказывался в их логове. Но в последнее время самым главным моим страхом стало потерять тебя. Лунев палец к его губам приставляет, и Далер нежно целует подушечку. Андрей улыбается мягко и притягивает его к себе вплотную, укладывая голову на плечо. — Значит, сегодня мы лишили тебя самого главного страха, — он выдыхает спокойно, чувствуя тепло и умиротворение любимого человека, — больше я ни за что тебя не оставлю. На следующий день Дзюба паркуется в нужное время у бани, предлагает Игорю, опасаясь за его сохранность: — Давай я все же пойду с тобой? Акинфеев лишь качает головой отрицательно, покидает машину и уверенно направляется в сторону входа, представляясь охраннику именем, которое заранее назвал Набабкин. Он входит под конвоем работника в просторное помещение и окруженным оказывается стойким запахом спиртного и громкими голосами пьяными. — Кто Ерохин? — спрашивает требовательно, привлекая к себе внимание сразу же, и буквально чувствует на себе пронзительный взгляд. — Кто спрашивает? — подает голос мужчина, что сидит в центре, отставляет стопку в сторону и смотрит в упор. — Это вашего сына касается, — Игорь выжидает, пока мужчина полотенцем лицо промокнет, укутается лучше в одеяние белое, — поговорим наедине? Они оказываются в помещении куда меньшем, и Игорь сидит напротив мужчины, смотрит прямо, без вызова и упрека, но уверенно и пронзительно. Протягивает телефон, и когда Ерохин-старший в экран всматривается, на снимке руку бледную видит, исполосованную на все лады кровавыми нитями. — Что это? — он удивленно телефон возвращает, и Акинфеев блокирует гаджет, в карман убирая. — Это рука Саши Головина, которого вы сегодня приказали от общества изолировать. — И что мне с этого? Мужчина уйти порывается, желая растормошить здесь весь персонал и спросить за посторонних людей в здании, но Игорь останавливает его, говорит без эмоций будто, так что у полицейского сердце в груди удар пропускает: — Точно такая же — у вашего сына. Я не знаю, что произошло у него в жизни, но он после этого никак не может взять себя в руки и калечится, — мужчина сначала сидит темнее черного, потом ошарашенно глаза поднимает, — они связаны так… Игорь и дальше объяснить хочет, но мужчина его жестом останавливает, сникает как-то и переносицу потирает в волнении, потерянно говорит вдруг, теряя командирский запал: — Знаю я связь эту. На себе испытал когда-то. Его воспоминания прошибают о погибшей жене, и руки подрагивать начинают, он словно заново ощущает боль от внезапно проявившихся однажды на собственной коже неистребимых глубоких порезов, которые теперь потухшей татуировкой на руках каждый раз дух из него выбивают. Он тогда себя спасти успел, а до нее не доехал. — Нам с вами не справиться, — Игорь встает вдруг, смотрит без злобы, но с упреком явным, — никто вам не помешает жизнь им обоим сломать. Просто подумайте хорошо: сможете ли вы потом жить с этим? Он ведь только после встречи с Сашей калечить себя перестал. Акинфеев больше не знает, что сказать еще можно, направляется к выходу и слышит в спину свою сказанное, но скорее всего, к нему уже не обращенное: — Черт возьми. Я не знал. Черт возьми. Ему методы жестокие и неправильные всегда казались единственным верным решением и правильным проявлением заботы. Сначала жена не выдержала натиска стального, а теперь, оказывается, и сын идет по ее стопам. Игорь покидает баню стремительно и в машину садится, головой в сидение упирается. На взгляд Артема вопросительный не отвечает пока, молчит. Они к дому подъезжают медленно, когда на телефон Дзюбы сообщение короткое от Набабкина приходит: «Выпускают его. Забирайте». Сашка выходит на свежий воздух, вдыхает холод с облегчением, устремляется к мужчинам и по очереди крепко обнимает сначала Игоря, а затем и Артема, руки им жмет и благодарит, чуть не плача. — Я к нему побегу. Спасибо, — он уйти порывается, весь дышит волнением и желанием поскорее вызволить Ерохина из его отчаяния очередного, и на предложение Дзюбы подвезти отвечает коротко: — сам. Ерохин на звонок в дверь минут пять не реагирует, лежит на полу неподвижно, совсем как вчера, не находя в себе силы сделать хоть что-то. Головин бьет кулаками в остервенении, захлебывается в предположениях страшных, лихорадочно руки собственные проверяет даже на предмет новых порезов, пока не слышит тихое, безжизненное за дверью: — Уходи, Саш, — Ерохин в глазок смотрит и выдыхает в облегчении на то, что Головина отпустили, но это кажется ему временным, или же отец придумал нечто более страшное, поэтому хрипит обессиленно, прислоняясь лбом к двери, — я обещаю, что не буду причинять себе боль. Не буду тебя калечить. Только ты уходи, пожалуйста. Головин затихает ненадолго, потому что соседка недовольная высовывается на лестничную клетку и угрожает полицией. Когда женщина скрывается в своей квартире, Саша к двери Ерохина прислоняется и говорит вдруг, плача по-детски: — А как же я? — Александр затихает, прислушивается и тонет в необходимости остаться с ним навсегда. — Как же я? Мне без тебя не жить уже. Головин разворачивается, на коленях сидит на коврике около двери, ладонями в дверь бьет бессильно и ногтями по обивке проводит. — Не бросай меня, — он плачет громко, совсем как ребенок, не видя перед собой ничего, — ты нужен мне, слышишь? У меня нет никого, кроме тебя. Ерохин плюет на все, потому что его мальчик плачет навзрыд под дверью, так что он обрушивается на него своей теплотой оставшейся, затаившейся где-то глубоко в душе и ощущает необходимость теперь самому успокоить этого сильного и стойкого паренька, который из-за него плачет так горько, что Ерохину серьезно хочется себя застрелить. Они в такси сидят и оба успокаиваются понемногу, когда сообщение от отца врезается в Ерохина своей неожиданностью: «Живи, как знаешь. Больше я ни тебя, ни его не трону». Ерохин по приезде домой благодарит Игоря и Артема, руки их жмет с готовностью и слышит в ответ слова поддержки, от которых жить хочется вдруг, а от прикосновений Саши и улыбки его мягкой кажется, что жить теперь даже возможным становится. Смолов открывает дверь неохотно, когда слышит настойчивый стук. Братья буквально вталкивают Федю в его же комнату и усаживают на диван, скидывая плед и обнимая насильно почти, потому что Смолов сопротивляется вяло. — Снова бегал от нас два дня, — бурчит Антон недовольно, утыкаясь тому куда-то в плечо. — И замерз опять, — Леша мягче выражается, вообще обнимает более нежно и добавляет тут же, — не делай так больше. Мы же волнуемся. Игорь с документами возится снова, заканчивая с работой почти, когда Артем не выдерживает и говорит мягко: — Игорек, может быть, мы займемся этим в новом году? В этом ты список дел перевыполнил, я думаю. Акинфеев целует его и отстраняется все же, возвращаясь целиком и полностью в работу. — Нет, Тем, с нового года мы начнем новую жизнь. А старые дела сейчас завершим. Костя возвращается домой вечером, закрыв кафе и честно отработав полностью рабочий день один, потому что Марио и Рома спонтанно улетели в обед в Петербург. Кучаев в комнату входит и вываливает перед Чаловым на кровать огромный пакет с апельсинами. Федя улыбается счастливо, но говорит все же: — Под Новый год обычно мандарины едят. — Нет, — возражает тут же Кучаев, глаза отводя в смущении, — наша тема — это всегда апельсины.