Сломанные люди

Дзюба потягивается сонно на кровати, с блаженством прикрывает глаза и думает с улыбкой о том, что, наконец, тридцать первое декабря подкралось совершенно незаметно, отогнав на день серые будни. Акинфеев поодаль у письменного стола нарезает небольшие квадратики из бумаги, оставляет на каждом короткие записи и складывает все в зимнюю шапку. Артем подходит медленно, осторожно, словно боясь нарушить эту чарующую идиллию спокойствия и медлительности, когда им обоим некуда спешить и можно просто насладиться редким совместным отдыхом. Целует Игоря мягко в плечо и трется щекой по-кошачьи, заглядывает с нежностью в глаза и тянется за шапкой, желает узнать, наконец, что задумал Акинфеев, но тот целует его с улыбкой и руку отстраняет. Говорит нарочито строго: — Подожди немного. Собирает всех домочадцев за завтраком и окидывает хмурым взглядом, отмечая у некоторых крайне вялый вид. На стол кладет шапку и жестом указывает в ее сторону, предлагая поучаствовать в импровизированной лотерее. — И что это такое? — лениво тянет Смолов, просовывая руку и тут же доставая послание, читает вслух: — «Сервировка стола и утренняя уборка квартиры». — Это значит, — начинает Акинфеев, окидывая взглядом Федю и близнецов, что сидят возле него как приклеенные, безуспешно пытаясь перехватить руки Смолова и сцепить пальцы в замок, — что вам выпала честь накрыть праздничный стол, а завтра ликвидировать последствия нашего пира. Смолов смотрит на него преувеличенно враждебно, глаза закатывает картинно и вкладывает записку в руку Леши, который улыбается мягко и искренне радуется, что хоть кому-то пришло на ум все взять в свои руки и устроить праздник. Федя его предвкушения явно не разделяет, по крайней мере, отстраняется небрежно и утыкается взглядом в кружку, отпивая мелкими глотками обжигающий чай, приготовленный недавно Антоном. Дзюба с энтузиазмом подходит следующим, долго возится, перебирает в руках маленькие послания, и когда Игорь ненавязчиво толкает его в локоть, выуживает все же небольшое задание. Читает: — «Закупить все к празднику», — радуется открыто, улыбаясь Игорю и, не стесняясь, целует его в нос, предвкушая совместную поездку за продуктами и новогодним убранством, — отлично. Чалов решает попробовать следующим. Замечает, как неуютно чувствует себя при этом Кучаев, и невольно угасает под его взглядом затравленным. Костю бьет по лицу всеобщий взгляд на них двоих, восприятие всеми того, что они вместе кажется очевидным и… обидным. Федя старается не думать и не анализировать, оставив всю рефлексию до завтрашнего дня, а сегодня просто воспользоваться возможностью сблизиться с парнем, но руку одергивает невольно, будто боится сделать что-то не так и еще больше загнать Костю в неудобное положение. Тот смотрит на всех из-под опущенных ресниц и старается не пересекаться взглядом с Чаловым, волосы поправляет небрежно и пытается, пытается убедить себя, что глупости это все, и воспринимают их просто как приятелей, которые делят теперь на двоих одну комнату. Чалов тушуется, смякает совсем и глаза опускает затравленно, словно давит ему на плечи груз чужого отторжения. Он уже было хочет позорно сбежать из кухни и прекратить эту из неоткуда взявшуюся неловкость, но Костя неожиданно обнимает его за плечи по-дружески. Сам достает из шапки небольшой бумажный обрывок. Читает вслух, стараясь придать голосу напускную непринужденность: — «Украсить дом к празднику». Передает записку Феде и руку убирает тут же с его плеча, то садясь излишне вальяжно на стуле, грея руки остывающей чашкой кофе, то сжимаясь невольно под взглядом Феди и стараясь унять непривычное чувство неловкости. Когда они вдвоем, наедине, для Кости нет ничего удивительного или ненормального в том, что они спят на одной кровати, во сне иногда переплетаясь конечностями, дышат друг другу в шею. Нет ничего ненормального в том, что Кучаев завтраки Феде готовит и изредка проверяет его лоб, помня о недавней простуде. Но сейчас, у всех на виду, он впервые ощущает так остро неуверенность и стыдливость, словно неловко ему за то, что Чалов — парень — не просто приятель на самом деле, а человек, который ему нравится. Он вдруг совершенно неосознанно рукав натягивает на запястье, скрывая и так скрытую под тканью метку, и Чалов замечает это мимолетное действие, обжигается будто молниеносной обидой и задыхается пару секунд, лихорадочно трогая шею. Утыкается носом в тарелку с едой, стараясь вообще абстрагироваться от ситуации и попробовать вести себя адекватно. Кузяев сидит чуть поодаль, смотрит скромно на все происходящее и вообще чувствует себя крайне неуютно в таком скоплении людей, потому что прошедшие пару лет вовсе не выходил почти из своего маленького и мрачного мира. Но Лунев рядом сидит, для всех незаметно по коленке гладит мягко, за руку держит крепко, поглаживая большим пальцем, трется щекой о его плечо и словно окутывает дымкой уюта и спокойствия. Сам тянется за заветным посланием, и, выудив квадратик, вручает его Далеру. Тот читает тихо, себе под нос, улыбаясь невольно, когда Андрей вновь под столом гладит его ненавязчиво: — «Приготовить праздничный ужин». Кузяев смущается, потому что любое внимание со стороны посторонних людей воспринимается им иррационально: он тушуется и чуть ли клубком не сворачивается, и поэтому рядом сидящий Лунев словно заслоном является от всего остального мира, отгораживая от Далера плохое, и просеивает, пропуская внутрь только хорошее. Кузяев улыбается, голову опускает, утыкаясь носом в плечо Андрея. Совместная готовка отзывается трепетной теплотой в груди и приятными воспоминаниями тех чарующих моментов, когда Андрей готовил для него. Головин несколько неуверенно на Александра смотрит, словно немой вопрос задает, но тот качает головой утвердительно, взглядом на шапку указывая, где покоится последняя записка с заданием. Саша улыбается ему мягко, выуживает бумажный квадратик и читает вслух: — «Предпраздничная уборка квартиры».

***

Игорь наблюдает за Артемом, пряча добрую улыбку в воротнике куртки, вздыхает, глаза закатывает и поминутно достает из огромной тележки очередную порцию сладостей, которую Дзюба уже, кажется, не глядя сгребает со всевозможных полок. — Может, возьмем что-нибудь помимо конфет? — наконец, вмешивается Игорь в этот неконтролируемый доселе процесс ограбления отдела со сладостями. Артем лишь подальше от Акинфеева отходит, не позволяя тому опустошить собранную тележку. Захватывает еще пару упаковок шоколадных конфет, после чего Игорь все-таки берет бразды правления в свои руки и направляется в отдел с мясными продуктами. — Ты как большой ребенок, Дзюба, — бурчит он недовольно, но Артем улавливает его улыбку и мимолетно в висок целует, чтобы никто не приметил сиюминутного взрыва чувств, — теперь берем по списку. Отдел с предновогодним антуражем вообще выбивает Дзюбу из колеи, и Акинфееву приходится ходить за ним по пятам, не позволяя превысить габариты купленной елки до размеров, которые не впишутся в их скромный дом с потолками меньше чем под три метра. Он укоризненно смотрит на то, как Артем укладывает в тележку очередную коробку елочных игрушек и настоятельно требует, невзирая на умоляющий взгляд и трогательную улыбку: — Выбирай что-то одно. Артем несколько минут всматривается в красочные упаковки, изучает каждый набор елочных игрушек, стараясь отобрать самые лучшие, а потом, не в силах определиться между двумя оставшимися фаворитами, смотрит на Игоря вопросительно. Акинфеев указывает на одну из упаковок, и Дзюба пристраивает ее к остальным покупкам, переключаясь на мишуру и гирлянду. На кассе очередь с десяток человек, и Акинфеев даже в такой обстановке умудряется работать, изучая на смартфоне очередной документ, вчитывается внимательно, проверяя правильность формы и содержания, и смотрит непонимающе укоризненно, когда Артем ловко выхватывает гаджет из его рук. — Игореша, сегодня праздник, — говорит теперь он несколько строго, но улыбается совсем по-доброму, добавляет тут же: — у нас и так все в полном порядке с бумагами. Акинфеев вздыхает лишь. Сам понимает прекрасно, что чрезмерная ответственность и беспокойство не дают отвлечься от дел даже в последний день уходящего года. Позволяет Артему спрятать телефон в карман и больше не возвращается к затее с работой, полностью отдаваясь атмосфере праздника. Они укладывают огромные пакеты в багажник, случайно руками сталкиваются, и Артем мимолетно сжимает его руку крепко, поглаживает с чувством и в глаза смотрит проникновенно, так что Игорь сглатывает нервно, прекрасно зная этот взгляд и голодное желание, которое обычно обуревает Артема после длительных перерывов между их близостью. Акинфеев руку высвобождает мягко, в машину садится сразу же, изрядно нервничая, потому что каждый такой взгляд, каждый недвусмысленный контакт или намек Дзюбы всегда как в первый раз — до мурашек и звездочек перед глазами. Артем следом в машину садится, не трогается сразу, а по бедру Игоря гладит нежно, в лицо заглядывает, отмечая с теплотой внутри, что Акинфеев в окно смотрит специально, неумело скрывая собственное смущение и ответное желание. Дзюба совсем близко подбирается, в щеку целует невесомо, ухо опаляет теплым воздухом и шепчет вдруг интимно, находя руку Игоря и сжимая ее крепко: — Я соскучился. Акинфеев тает от него такого, тает вдруг вообще от всей атмосферы сказочной, и впервые за долгое время в нем возрождается чувство скорых перемен и надежда на лучшее. Он плывет буквально от горячего голоса, желания Дзюбы, которое расплывается по машине предвкушением пряным, дышит глубоко и руку высвобождает снова, указывая несмело вперед и вынуждая Артема все же двинуться с места. Они на светофоре стоят, и Артем наблюдает за Игорем исполу, подмечает отлично каждый его взгляд мимолетный, каждое движение пальцев нервное, и когда машина трогается, заворачивая в сторону дома, до Дзюбы доносится тихое, глухое, но до одури прочувствованное и осязаемо горячее: — Я тоже. Саша полы домывает, когда Ерохин, в носках бродя по чистому и сухому уже полу других комнат, стирает пыль с мебели и переставляет рассеянно вещи с одного места на другое. Головин сзади подходит, мягко за локоть трогает, тряпку из рук забирает и заканчивает быстро с уборкой, так что дом погружается в свежесть и чистоту. — После праздников пойдем писать рапорт о твоем увольнении? — Головин сидит рядом с ним на диване, придерживает за локоть осторожно, словно боится до сих пор, что Александр в любой момент встрепенется и выбежит вон из комнаты, поддавшись порыву отчаяния. Ерохин взгляд старательно прячет, голову опустив, не отвечает долго и прокручивает в голове невольно снова и снова мрачные воспоминания, содрогаясь всем телом вдруг и пытаясь выдавить из себя хоть слово. У него перед глазами пленка как будто, и весь мир туманным видится, непонятным и пугающим. Каждый шаг вперед — словно прыжок в неизвестность, и Александру страшно делать вдох в новой жизни. Он словно боится, что мир вокруг лопнет в момент пузырем мыльным, и он снова окунется тут же в ад одиночества и потерянности, где нет, не было никогда ни Головина, ни дома этого переполненного. — Извини, — Саша теряется даже, натыкаясь на молчание затянувшееся и опущенную голову, но Ерохин руку его вдруг в своей сжимает и поворачивается, встречаясь взглядами. Головин улыбается, быстро убирая челку с чужих глаз, и добавляет тихо: — я снова разворошил твои раны. Ерохин в ответном жесте Саше волосы светлые лохматит мягко, улыбается впервые как-то по-особому (Головин вообще вспомнить не может, видел ли он до этого его улыбку). — Пойдем, — говорит как-то неуверенно, но в глазах напротив такая решимость читается, что Александр сразу же опасения свои скрыть старается, задушить в зародыше. Неосознанно ближе подсаживается, так и не выпуская его руки из своей. Добавляет тихо: — спасибо, Саша. Дзюба и Акинфеев продукты раскладывают на кухне, а затем вносят в комнату Чалова весь купленный новогодний декор, тут же в свою комнату удаляются, решив и в ней создать атмосферу праздника. Лунев стоит к Далеру спиной в так полюбившемся Кузяеву фартуке, нарезает умело мясо, пока сам парень сидит за столом и чистит непроворно овощи. Андрей со своей работой заканчивает довольно скоро, к Далеру поворачивается, улыбается его стараниям, садится напротив и сам выуживает из миски неочищенный картофель. Они слишком близко друг к другу, наклоняются над тазиком с очистками, и Андрей вдруг ловит любимые губы, вовлекая Кузяева в жадный поцелуй, глаза прикрывает и всем телом к нему тянется, сводя с ума внезапным порывом. Далер отвечает с охотой, и нож в руках замирает без действия, пока он впивается в губы желанные требовательно, но все также позволяя Луневу во всем вести и доминировать при каждом их мало-мальском контакте. Лунев без ума от такой его покладистости, трепетной реакции на каждое действие и послушности. Далеру голову кружит от того, что Андрей позволяет себе вот такие резкие нежности, от которых колени подрагивают, и каждая мысль в голове пропадает бесследно, растапливаясь сливочным маслом по раскаленной чувствительности и откровенному желанию быть как можно ближе. Андрей отстраняется, но лишь для того чтобы в глаза посмотреть, прочитать в них ответное влечение и нескрываемый совершенно порыв. Снова дарит короткие уже, частые поцелуи, пробегаясь губами горячими по щекам, носу и подбородку, вновь возвращается к губам и целует еще раз глубоко и жадно, так что Кузяев нож из рук выпускает неосознанно и тянется к Луневу ближе, вцепляясь подрагивающими пальцами в края его фартука. В кухне витает невероятный запах праздничной эйфории и аппетитных угощений, когда Лунев крутится вихрем по комнате и заканчивает со сладким десертом, ища все необходимое для нанесения крема. Любуется вскоре на свое творение и на пальцы измазанные кремом взгляд переводит, пропуская совершенно тот момент, когда Кузяев близко оказывается, робко за руку берет и, в глаза заглядывая с нежностью, губами с осторожностью прикасается, слизывая с пальцев приторную сладость. У Андрея взгляд обожающий, пьяный, он завороженно наблюдает за каждым движением юркого языка. Лунев сдержаться не может. За талию обнимает своего парня и усаживает на убранную уже кухонную полку. Между ног Далера размещается и впивается в губы требовательным поцелуем. Далер его плотнее ногами сжимает, льнет со всем желанием, за шею обвивает и пылко, огненно отвечает на каждое действие и прикосновение, когда Лунев, не разрывая поцелуй, проникает теплыми пальцами под домашнюю футболку Кузяева. Тот дышит загнанно, прервав поцелуй, голову запрокидывает, стараясь отдышаться, глаза прикрывает блаженно и чувствует, как на шее расцветают один за одним трепетные и голодные поцелуи. — Маленький, — Кузяев ближе Андрея к себе прижимает, когда слышит это обращение нежное, плавится под каждым прикосновением, под каждым поцелуем и вздохом громким, стонет с придыханием, заставляя Лунева умирать от наката возбуждения, — Далерка. Мой. — Вы серьезно? — слышится в дверях недовольное, и парни отскакивают друг от друга моментально. На пороге Смолов стоит, руки скрестив на груди, смотрит устало и раздраженно, — еще потрахайтесь здесь. Далер взгляд испуганно и смущенно прячет, за плечом Лунева стоит, а близнецы, которые также последние пару секунд наблюдали столь жаркую сцену, улыбаются лишь неловко, на Федю смотрят неодобрительно, не сумев увести его и позволив тем самым нарушить чужую идиллию. — Не переживай ты так, Далер, — Антон из-за спины Смолова выходит и ищет в шкафчике столовые приборы, — он просто вредничает, как обычно. Федя лишь фыркает на это раздраженно, но в кухню проходит следом и направляется к тарелкам, выуживая по одной и складывая стопку возле раковины, готовясь к мытью посуды. Леша направляется на поиски бокалов, пока Лунев за руку выводит Кузяева из кухни, улыбаясь крайнему смущению последнего и все еще находясь в возбужденном состоянии. Чалов елку собирает медленно, сверяясь с инструкцией, и Кучаев следит за ним, попутно высвобождая разноцветные шарики из упаковки. Хочет съязвить что-то касательно того, что Чалов без инструкции вообще ничего в жизни сделать не может, но молчит предусмотрительно. Гирлянду заканчивает распутывать, когда елка, полностью расправленная и готовая к украшению, ждет своего часа. Они крутятся в пылу работы, отходят на пару шагов, осматривая результат своего труда, перевешивают слишком близко расположенные друг к другу шары и, наоборот, заполняют пустые пространства. Чалов улыбается радостно, заканчивая с игрушками, когда вдруг Костя произносит в задумчивости, водружая на елку небольшую звезду: — Не помню, если честно, когда в последний раз украшал елку. Федя не отвечает ничего, просто слов не находя сейчас нужных, смотрит несколько грустно на парня, ощущая, как в груди щемит тугое чувство чужих тягот, но тут же старается мысли грустные отогнать от себя. Всматривается в разноцветный ворох обилия мишуры, берет самую пышную, синюю, и обматывает с улыбкой ее вокруг Костиной шеи. Тот благодарно смотрит, с некой нежностью оборачивая ее еще раз, находит красную новогоднюю шапочку и надевает на голову Феди, стоит близко и руки убирать не спешит от чужого лица. Замирает словно и всматривается в глаза напротив, полные чувства открытого и искреннего, которое живет своей собственной жизнью и имеет выход вот такой — через взгляд, в то время как Кучаев свое влечение в железных тисках до сих пор держит и за горло сжимает остервенело. Костя отстраняется вдруг порывисто, руки в карманах прячет, и оба чувствуют повисшую в воздухе неловкость, заканчивают с елкой несколько скомкано и выносят ее, наконец, в кухню, размещая в углу.

***

Петербург встречает Рому и Марио пасмурным небом и крупными хлопьями мягкого снега, что оседает на людных улицах чистотой и праздничностью. Зобнин весь день наблюдает за Марио с настороженностью, подмечая его закрытость чрезмерную и совершенно потухший вид, ходит за ним молчаливым хвостом по Невскому проспекту, проходит следом во двор небольшой, неприметный, казалось бы, но Фернандес, заводит его туда целенаправленно, стоит посередине и грустным взглядом обводит устало, словно возрождая в душе чуть было потухшие ассоциации. Зобнин наблюдает молча за тем, как Фернандес осматривает все с жадностью, с голодной болью и неутомимой тоской, будто был здесь когда-то, словно найти пытается что-то нужное, но никак не находит. Они обедают в ресторане на набережной Невы, который предлагает Марио, даже не выслушивая робких возражений друга, заказывает как будто заученное наизусть блюдо, не заглянув в меню, не притрагивается к еде, всматриваясь уныло в панорамное окно. Они возвращаются в отель под вечер, и Фернандес предлагает посетить кофейню на первом этаже. Входит первым, направляясь сразу же к нужному столику и замирает как-то, рассеянно смотрит на парочку влюбленных, занявших их с Денисом привычное место, выдыхает даже с трудом и говорит сокрушенно, будто мир его вдребезги разбивается: — Занято. У Ромы терпение заканчивается в ту же секунду, когда Марио смотрит вокруг с пугающей обреченностью и обжигающей пустотой. Зобнин его за локоть тянет к свободному столику и усаживает чуть ли не силой, сам напротив размещается и спрашивает строго, теперь утвердившись окончательно в своих догадках: — Когда ты уезжал на несколько дней, — Рома слова на языке катает, подбирает нужные и менее острые, чтобы не поранить и так поникшего Марио, но выдает все целиком и полностью, врезаясь в душу остротой и так бушующих там воспоминаний: — с Денисом ездил? И были вы именно здесь? Марио даже неосознанно по лицу ладонями проводит нервно, словно стереть пытаясь выражение крайней убитости, а Рома смотрит невесело, отмахиваясь неохотно от предложенного меню. — Решил устроить себе экскурсию по местам боевой славы? — у него фразы вылетают кинжалами, ранят болезненно, и он смягчается тут же, находя не без труда руку Фернандеса, и сжимает ее в дружеском порыве помочь, — Марио, ну, зачем ты себя так мучаешь? Марио смотрит загнанно, старается выровнять сбившееся дыхание, но получается крайне плохо. Бурчит себе под нос так тихо, что Зобнин даже не слышит его, хоть и прислушивается тщательно: — Я хотел попрощаться, — Марио взгляд на него поднимает виноватый, побитый совсем и уже громче просит, сам вцепляясь в чужую руку, — извини меня, пожалуйста. Фернандесу стыдно вдруг становится, он чувствует себя последней дрянью, потому что позвал и так покалеченного не меньше друга с собой, травя ему душу собственной трагедией, водя по местам их с Денисом прогулок, обедая в том самом ресторане и даже остановившись в их отеле. Марио руку одергивает и прячет ее под столом, сильно и больно впиваясь ногтями в кожу, взгляд отводит в сторону, вглядываясь потерянно в искрящие жизнью улицы. Зобнин сидит пару минут без движения, ужасаясь такой безжизненности в чужом поведении, такой чудовищной потерянности и совершенной убитости. Поднимается с места, направляясь к ресепшену, и когда Марио подходит следом, говорит ему коротко, отдавая девушке их паспорта: — Иди за нашими сумками, — Марио смотрит непонимающе и испуганно, у него ноги подкашиваются от мысли об абсолютно обоснованной обиде друга, и он боится до чертиков, что Зобнин решил попросту уехать, разойтись в разные стороны и совершенно оправданно бросить Марио за столь явный эгоизм. Но Рома сам читает все это во взгляде напротив, смягчается тут же и добавляет тепло, кладя руку на плечо доверительно: — мы поедем в другой отель.

***

Застолье удается на славу, и разговор поддерживается без стеснения и неловкости, потому что инициатором каждой темы неизменно выступает Игорь, тут же поддерживаемый Артемом. Он спрашивает осторожно у каждого за столом об образовании и роде занятий, работе или учебе, жизни в целом, планах и перспективах. Это импровизированное интервью никого не вгоняет в неловкость и не создает ощущения навязчивости или вторжения в личное пространство. Даже Кузяев, ощущая поддержку Лунева, скромно рассказывает о своем образовании в сфере информационных технологий и работе на дому. Куранты бьют ровно двенадцатый раз, когда в доме слышатся громкие поздравления друг друга с Новым годом и звон соприкасающихся бокалов. Чалов взгляды на Костю бросает колкие, наблюдая за ним с другого конца стола, раскаленный разум бьется в истерике от чужой отдаленности, и Федя позволяет себе осушить несколько явно лишних бокалов шампанского. Миранчуки облепляют Смолова с двух сторон теплом, поминутно подкладывая на тарелку новые порции под его якобы недовольное бурчание, а после заставляют покинуть дом и выйти во двор. — Что удумали на это раз? — бурчит Федя, пряча лицо в омуте зимнего шарфа, — холодно. Леша улыбается задорно и устанавливает на снег все необходимое для красивого фейерверка, жестом указывая парням отойти подальше. Смолов наблюдает слишком внимательно, вглядываясь в каждое действие Миранчука, стоит рядом с Антоном на безопасном расстоянии, а когда все приготовления завершены, срывается с места вдруг так резко, что Тоша ничего не успевает понять, отталкивает Лешу за руку и отбегает с ним на пару метров, обрушиваясь на того всей тяжестью. Кричит в запале: — Идиот, не так надо! Смолова впервые столь сильный страх за другого человека прошибает, и скорее он сам додумывает себе неправильность в установке фейерверка, потому что в следующие секунды над их головами разлетаются по небу празднично сочные взрывы. Федя лежит на Леше, все также придавливая того к земле своим телом, смотрит в лицо потерянно и тушуется от собственной дурости и неловкости, рот было раскрывает сказать что-то в свое оправдание, Но Миранчук тут же накрывает его поцелуем кротким, словно на пробу беря чужие губы. Федя замирает как-то, обмякнув и окончательно укладываясь на Лешу, так что тот отстраняется с улыбкой и хрипит весело, за плечи Смолова отодвигая: — Раздавишь. Антон в отдалении стоит и смотрит нарочито внимательно на фейерверк, все еще бушующий яркими красками на праздничном небе, пока Смолов поднимается неловко на ноги и руку подает Леше, помогает подняться и взгляд отводит, неосознанно чувствуя до сих пор на губах молниеносное прикосновение. Головин подсаживается к Ерохину, когда они, наконец, остаются наедине в его комнате. Крутит в руках задумчиво пульт и предлагает, желая развеять повисшую в воздухе неловкость: — Может быть, пересмотрим «Один дома?» Александр улыбается несмело и кивает поспешно, тут же добавляет тихо, словно стесняясь чего-то: — Я еще не смотрел ни разу. Саша бросает удивленный взгляд на Ерохина и улыбается нежно, находя в ноутбуке нужное кино. — Тогда тем более наверстаем упущенное. Головин укутывает их обоих в плед и усаживается удобнее, соприкасаясь с Александром и не чувствуя, наконец, мелкой дрожи или тревожности в его взгляде. Неосознанно голову ему на плечо кладет и вскоре засыпает, дышит размеренно, улыбается во сне удовлетворенно и абсолютно спокойно, так что Ерохин не выдерживает и с нежностью гладит того по голове мягко, вдыхая приятный запах чужого шампуня. Смолов вылавливает Антона в коридоре, когда тот уже направляется в комнату и намеревается лечь спать. Миранчук смотрит несколько отстранено и даже обидчиво, словно недавний поцелуй надломил что-то в его душе. Федя изменения замечает тут же, и как бы ни старался уверить себя в том, что это отличная возможность, наконец, отстраниться от их вездесущей опеки, остановиться себя заставить не может и подходит, вплотную вдавливая того в стену, прижимается слишком близко и в глаза с интересом заглядывает. Алкоголь дурманит разум, и картинка происходящего расплывается нечеткими пятнами, и сейчас все не кажется чем-то серьезным и трепетным, словно это — пробная версия реальных событий. Смолов ухмыляется развязно в чужие губы и выдавливает из себя, борясь внутри с нежеланием и невозможностью выстраивать трезвые предложения: — Только не говори мне, — он носом проводит по щеке Антона, отчего тот глаза прикрывает невольно, позволяя сейчас Феде ощущать свое главенство, — что ты расстроился, не получив поцелуй. Смолов отстраняется, в глаза заглядывает требовательно и находит ответ, который давно пляшет в его голове заезженной истиной. Это всего лишь действие алкоголя, — стучит в голове глухое оправдание, когда он мимолетно и чуть ощутимо касается губ Миранчука, даря такой же неестественно быстрый и смазанный поцелуй, который недавно сам получил от Леши. У Феди в душе собственный фейерверк разлетается тысячей сочных оттенков, и он отстраняется поспешно, потому что слишком одинаково сильные эмоции от поцелуев с разными людьми набатом бьют чувством неправильности и ненормальности даже сейчас, когда в сознании витает несуразный комок нетрезвости. — Теперь все по-честному, — зачем-то обрушивает он сам на себя это неоднозначное высказывание и быстро закрывается в своей комнате, валясь на кровать. Дышит глубоко и еще долго лежит с открытыми глазами, прокручивая в голове сценки недавних безумств. Борется с этим двояким «по-честному» безуспешно, потому что чувство недостающего звена и незаконченного дела перекрывает с лихвой лишь ощущение вторых губ, Тошиных губ. Как будто контакты с Лешей и Тошей по отдельности в его пьяном сознании расцениваются как неполный и неоконченный поцелуй, в то время как поочередные близости сливаются в голове чуждой правильностью и завершенностью. Смолов дышит загнанно и злится сам на себя за столь глупые мысли, отпивает было из бокала вино, но тут же отставляет его на тумбочку и переворачивается на бок, последующие несколько минут проведя в безуспешных попытках перестать поминутно касаться подушечками пальцев чуть подрагивающих губ. Лунев лениво гладит Кузяева по голове, вплетая пальцы в его короткие волосы, когда тот вдруг отстраняется, встает с постели и включает ночник. Недолго копается в рюкзаке и, наконец, протягивает Андрею, смущаясь при этом и краснея неловко, небольшую бархатную коробочку. Лунев смотрит непонимающе, ловя неуверенный взгляд и скрытую тревогу, словно Далер боится реакции на увиденное или не совсем уверен в том, что делает. — Это тебе, — тихо произносит Далер, ложится рядом и прячет лицо в одеяле, пока Лунев открывает коробочку и натыкается взглядом на связку из двух ключей, — мой подарок. Андрей плавится от чувства бескрайнего и непомерного счастья, потому что его мальчик дарит ему ключи от дома, от собственной комнатки — маленького мирка, куда вряд ли пускал кого-то кроме Лунева, а теперь словно вручает ему вместе с этой связкой собственное сердце, окончательно и бесповоротно впуская в свою жизнь. Кузяев прячется неловко, боясь почему-то, что торопит события или делает что-то не так, а Луневу хочется вдруг передать ему всю свою нежность, всю глубину и полноту чувств. Чтобы Кузяев раскрыл дверь в собственное сердце без зазрения совести и без детской неловкости, потому что у Андрея и мысли не возникнет никогда отказаться от приглашения. — Солнышко, — Андрей обнимает его крепко, к себе прижимает, даже не пытаясь выпутать из кокона одеяла, — спасибо. Далер засыпает вскоре с мягкой улыбкой на губах, ощущая нежные и мягкие поцелуи, покрывающие поминутно его лицо и руки. Лунев лежит рядом, вплотную приблизившись к любимому человеку, и еще некоторое время со спокойствием и безмятежностью всматривается в его лицо. Не в силах удержаться, целует напоследок кончик носа, а потом и сам проваливается в сон, все также держа его за руку. Чалов на ногах еле стоит, когда Кучаев на себе буквально втаскивает его в комнату и укладывает на кровать, через несколько минут ложась рядом. Федя абсолютно и безнадежно пьян, поэтому чувствует из неоткуда взявшуюся вседозволенность, и язык развязывается сам собой вслед за вездесущими руками. Чалов обхватывает Костю, устраиваясь у того на плече, дышит загнано и сопит громко, вдруг прорываясь лавиной невысказанного желания: — Ты меня стесняешься, — шепчет он задушено, больно врезаясь пальцами в чужую кожу, — нас стесняешься. Кучаев глаза прикрывает и молчит, вслушиваясь, однако, в нетрезвые откровения, и на глаза при тусклом свете настольной лампы, которую тот благополучно забыл выключить, попадается метка на чужом запястье с отчетливым и корявым «Константин», отчего голова кружится в напряжении. Кучаев трезв абсолютно. — И тогда оттолкнул меня, — Чалов продолжает поток бессвязных фраз, ворочаясь недовольно и больно вцепляясь в Кучаева руками, словно боится, что тот встанет и уйдет, не дослушав до конца его излияния несдержанные. — Что, противно целовать было? Чалов вдруг привстает немного, насколько ему еще хватает сил, в губы напротив жадным взглядом утыкается и шепчет, задыхаясь в лавине собственных обостренных сейчас в несколько раз чувств: — А я, может, касаться хочу, целовать, трогать, — словно в доказательство он проводит ладонью по животу Кости, ощущая чужое тепло даже через тонкую ткань пижамы, — я, может, тебя хочу. Он губами утыкается ему в плечо и глаза прикрывает тяжелые, словно выдохся окончательно, выжатый собственным запалом и пьяным сосредоточением откровений. Кучаев не шевелится совсем, ощущая на себе дыхание мерное, ладонью стирает пот со лба и нервно языком по губам проводит, избавляясь от чрезмерной сухости. Слышит собственное сердцебиение нестабильное и всматривается в свою метку на запястье с этим именем несчастным, въевшимся не только в кожу несмываемыми чернилами, но и в душу неистребимыми спазмами режущих ощущений. Акинфеев стоит у окна, облокотившись руками о широкий подоконник, всматривается задумчиво в бушующее фейерверками небо. Дзюба подходит бесшумно, накрывает мягко чужие руки своими, упирается торсом в спину и дышит в шею горячо, опаляя жарким дыханием. Глаза прикрывает блаженно и хочет, хочет до темных всполохов перед глазами. Игорь разворачивается и утыкается сразу жадным поцелуем, топя все собственные прошлогодние мысли и опасения в безудержной вспышке накатившего желания и притяжения. Дзюба его щеки массирует, захватывая инициативу, и властно управляет каждым движением, каждым чужим чувством и эмоцией, углубляя поцелуй и заставляя Игоря прижиматься плотнее, жадно бродя голодными прикосновениями по спине и бедрам. Дзюба отрывается, лишь для того чтобы стянуть с Акинфеева футболку и самому избавиться от рубашки, возобновляет поцелуй тут же с таким же энтузиазмом, подталкивая Игоря к уже разобранной кровати. Не стесняется прикусывать нежную шею и зализывать с улыбкой саднящую кожу, блуждая пьяно по разгоряченному телу и пробираясь ловкими пальцами под ткань уже расстегнутых брюк. Опускается умелыми поцелуями, прекрасно зная, изучив давно, какие прикосновения и где именно заставляют Акинфеева метаться под ним и зажимать короткие волосы Дзюбы между пальцами, стонать вымученно через все еще сжатые зубы и извиваться под умелыми ласками. Артем ощущает каждое прикосновение, рваные вздохи и отчаянные стоны желания, проходится поцелуями по оголенному животу и отстраняется ненадолго, любуясь открытым для любых действий Акинфеевым, с ума сходя, всматриваясь в его глаза, окутанные возбуждением, стягивает с него брюки с бельем и сам избавляется от одежды. Дзюба знает, как Игорю нравится. Артем его руки в крепкий замок сжимает, когда склоняется ниже, в глаза заглядывает, искрит предвкушением и касается нежно, на пробу, улавливая с трепетом его стоны и громкие выдохи. Вбирает полностью, резко и глубоко, так что Акинфеев вскидывается от яркости момента и выдыхает необычайно сладко и вымученно расслабленно, заходясь от наслаждения и неосознанно толкаясь глубже, до боли зажмуривая глаза. — Темочка, — у него вселенная плывет в голове бессвязными интонациями одного и того же имени. Игорь сжимает его руки в своих до боли, плавится, когда Артем набирает нужный темп, — Тема. Артем знает, когда остановиться. Выпускает его изо рта, и Акинфеев сам переворачивается на живот, ватными ногами елозит по взмокшей простыне, вцепляясь руками в изголовье кровати, заходится в остром желании поскорее почувствовать его, и лишь стонет вымученно, когда Дзюба не спеша скользит пальцами внутрь. В воздухе витает запах смазки, и от этого Акинфееву становится, как всегда, невероятно хорошо и невероятно стыдно. Дзюба проходится влажными поцелуями по его спине, за бедра удерживает и пьяно стонет в шею, проходясь по ней ворохом молниеносных поцелуев. — Игореша, — пальцы выскальзывают, он толкается мягко, и Акинфеев сам насаживается осторожно, прикрывая глаза и полностью доверяя, с ума сходя от желанной близости, которой не было уже слишком давно, чтобы так опрометчиво резко пытаться сразу насадиться до основания. Дзюба придерживает сильно, не давая Акинфееву спешить и причинять себе дискомфорт, шепчет горячо на ухо, толкаясь медленно, — тише, Игореш. Тише. У него все кружится, и в голове вообще ни единой мысли, потому что все, что нужно сейчас — перед ним, в его руках, абсолютно и бесповоротно в его власти. Он проникает полностью и дает Акинфееву отдышаться, внимания не обращая на его потуги набрать хоть какой-то темп и заставить Артема двигаться, за бедра удерживает и целует в плечо, успокаивая. — Не больно? Игорь голову поворачивает тут же, врезаясь в него требовательным поцелуем, руку сжимает сильно и шепчет в губы, задыхаясь от нетерпения и изнывая от чрезмерного возбуждения: — Давай же, — Артем слушается, обрушивает на спину и шею Игоря поцелуи горячие и начинает двигаться медленно, постепенно набирая темп, и когда прикасается к нему спереди — знает уже, когда именно надо — слышит задушенное и восхитительно беспомощное: — Тема… Они лежат в обнимку на перестеленной кровати, все еще влажные после душа и вымотанные после любви. — Каждый раз с тобой для меня как первый, — вдруг выдыхает Артем, лениво выводя непонятные узоры на плече Игоря. Тот как-то дергается непроизвольно, затихая тут же, устраивается удобнее на Дзюбе, обвивая его, глаза прикрывает сонные. — Если честно, наоборот, я очень рад, что каждый наш раз не похож на тот… первый. У Артема рука замирает вдруг на пару секунд, а потом он вновь аккуратно выводит на остывающей коже одному ему известные символы. — А мне нравится наш первый раз. При всем случившемся с нами тогда он был… чувственным, — задумчиво произносит он, но тут же осекается как-то, замечая реакцию Игоря и его нервозные попытки сменить положение, переводит тему: — как думаешь, у нас все получится? Дзюба взгляд кидает на письменный стол, где стройной стопочкой уложена внушительная кипа полностью проверенных и приведенных в порядок документов. — Конечно, — Акинфеев целует его нежно в щеку и укладывается окончательно удобно на груди Артема, в полусонном уже состоянии добавляет: — я даже не сомневаюсь.

***

В панорамное окно внушительной лоджии открывается отличный вид на праздничный Петербург, на ночное небо, окрашенное десятками вспышек салютов, заливающих уши оглушительными всполохами праздничных звуков. Рома полулежит на удобном диване, согнув ноги в коленях и положив голову на колени Марио, всматривается задумчиво в новогоднее небо и вертит в руках полупустой бокал шампанского. Фернандес перебирает его волосы, безуспешно отгоняя от себя мрачные мысли и отголоски принятого решения. Зобнин вдруг взгляд на него бросает строгий, пронизывающий насквозь, спрашивает так, словно ответом будет истина в последней инстанции: — Все же наладится? Правда? Марио голову вскидывает, вбирает в легкие воздуха и пару минут молчит, глаза прикрыв только. Затем все же произносит, улыбку выдавая и осушая свой бокал: — С Новым годом, Рома.