Сломанные люди

Ощущение неправильности собственного поведения пожирает Дениса до костей всю ночь, заставляя просыпаться периодически и безжизненно всматриваться в темный потолок. Неосознанность, непонимание своего беспокойства и пронзающего до глубины души чувства вины прибивает к постели и не дает переключиться на привычное «Я» и «Для меня», потому что в ушах назойливым эхо теперь почему-то играет другой мотив: «Он» и « Для Марио». Денис хотел помочь ему… Хотел помочь себе. И в этом нет ничего удивительного. Так всегда было, так всегда помогало, а сейчас не уход Марио и даже не незаконченность начатого дела бьют по голове обухом, а что-то иное, доселе неведомое и неиспытанное, потому что раньше везде и всегда было одно лишь «Я», и ни о каком другом местоимении думать не приходилось. Он потирает переносицу, нахмурившись, забирается с головой под одеяло и дышит глубоко, пока неприятная духота не вынуждает выбраться на волю. Ему словно противно становится находиться с самим собой, и каждая искорка воспоминаний о вчерашнем вечере, назойливо вспыхивающая перед заспанным взором, ощутимо колет под ребрами, отчего Черышеву неимоверно трудно собрать себя по частям. Он ворочается недовольно, сминая и так сбившуюся простынь. Смотрит поминутно в смартфон, тут же откладывает его обратно на тумбочку. Тщетно пытается понять, почему сердце неприятно щемит от собственной попытки решить проблему, которая вчера казалась максимально верной и правильной. Перед глазами полный неловкости взгляд кудрявого паренька, его стыдливое молчание и робкая заминка в дверях, переминание с ноги на ногу и что-то по-детски наивное в движениях, будто он, притягивая Дениса ближе и прижимаясь к нему всем телом, искал в нем что-то важное и нужное до оцепенения. И, судя по всему, не нашел. Назойливое и непрекращающееся повторение задушенной фразы Марио: «Не могу так» бьет Дениса по вискам отчаянным голосом и нескрываемой болью. Рваные попытки Фернандеса натянуть брюки с первого раза и потерянный взгляд из-под ресниц, пальцы, зарывшиеся было в непослушные кудряшки, и тотальная потерянность, неуклюже нервозные шаги и хлопок входной двери заставляют Черышева скулить жалобно, потому что от этих вспышек воспоминаний становится тяжело жить. Его прикосновения и сейчас ощущаются кожей, и тело до сих пор не остыло от жадных объятий, на губах танцуют мурашками искорки поцелуев, и, кажется, такого с Черышевым никогда раньше не было. Ему не было так хорошо с кем-то и одновременно не было так плохо от ухода кого-то. От чьей-то боли. Денис привык к девушкам на одну ночь, к их заплаканным лицам и разбитым сердцам, громким и скандальным статьям в светской прессе и колким обиженным взглядам при следующей встрече. Привык закрывать дверь перед людьми, улыбаясь им светло и лучисто, потягиваясь после как сытый кот и продолжая жить как ни в чем не бывало. Привык от скуки играть на людях в любовь с Кристиной и просыпаться в ее постели. И этой неестественности всегда хватало. Это всегда было правильным, было честным, потому что он никогда и никому ничего не обещал. Марио он тоже ничего не обещал, кристально чисто обозначив свои мотивы, только вот слово «Родной», скомканное и беспечно выброшенное за ненадобностью, кажется, дало о себе знать, и связью, которая забралась под корку чужим недугом, он пренебрег поспешно и опрометчиво. Черышев привстает на кровати и прикрывает шторы, окончательно погружаясь во мрак, ходит кругами по номеру и потирает уставшие глаза, хлопает себя по щекам и все равно не может выжечь из памяти буквально каждый момент, их связывающий. Ему вдруг ценным все кажется: и прогулки по морозному Петербургу, и обеды в ресторане на набережной Невы, и двор тот, исследованный ими вдоль и поперек, и кофейня в их отеле, и поцелуи, от которых даже сейчас кружится голова. Марио яркими вспышками всплывает перед глазами: неловко рассказывающий о семейной трагедии, сжимающий губы от болезненных воспоминаний; улыбающийся солнечно, сильный и одновременно чертовски хрупкий, робкий и по-детски неловкий. Черышев дышит рвано и выуживает из мини-бара спиртное, опаляет жадно собственные мысли и плавится все равно от ощущения его прикосновений, застывших неизгладимыми оазисами на теле. Перед глазами искрится, и в груди копошится нечто незнакомое, отчего становится несколько страшно, потому что Черышев никогда никем так увлечен не был. И пресловутые бабочки в животе, как ему казалось, просто не смогли перейти с фазы гусениц, так и ползали внутри склизкой субстанцией, мечтая совсем не о прекрасном и теплом, а о грязном и многом, отчего пустота в душе разрасталась с каждой следующей интимной близостью. Он впивается больно в волосы, чуть оттягивая, хмыкает громко и даже смеется тихо, выходит на балкон в халате и сначала вовсе не чувствует холода, всматриваясь бездумно в сверкающий под ногами город. Солнечный мальчик никуда не уходит, смотрит грустными-грустными глазами и улыбается на контрасте невероятно тепло, отчего хочется прямо сейчас зарыться носом в его кудряшки и снова почувствовать близость, отдающую смесью жадной неловкости и боязливого желания. Черышев хочет вдруг вернуть Марио, за запястье схватить и притянуть к себе требовательно, насильно даже заставив остаться, успокоить, убаюкать обиду в глазах. Осушает небольшую бутылочку алкоголя и возвращается в тепло, закрывая балкон. Стоит под душем, прикрыв глаза, кажется, не ощущая совсем дискомфорта от холодного напора, а потом, укутываясь в полотенце и возвращаясь в номер, думает вдруг, по привычке разваливаясь на постели в форме морской звезды: а что, собственно, сложного? Что не так? Все рано или поздно увлекаются кем-то по-настоящему, и пусть это не девушка с пышными формами, а кудрявый паренек, ласковый, как котенок, родной. Его солнечный мальчик. Разве плохо было бы просто попробовать и пойти у себя же на поводу, как он делал всю жизнь до этого? Понравился человек — бери. Для Дениса жизнь всегда была излишне простой и безоблачной, и сейчас кажется несуразной собственная попытка уйти от того, к кому тянет. Раньше не тянуло. Связь казалась подлой ошибкой и глупой помехой, что встала барьером на пути возвращения в привычную жизнь, от нее хотелось избавиться. А сейчас явилась оглушающе приятным и трепетным чувством увлеченности, от которого ноет в области сердца, и жаркий комок бушует внизу живота. Сейчас тянет. Тянет до желания немедленно вскочить и побежать к Марио, перебудив соседей, вжать в стену и пройтись поцелуем по шее, забираясь попутно под свитер самого Черышева, который Фернандес по ошибке надел, сбегая вчера. Но Денис решает отложить все до завтра, подумав вдруг, что правильно принимать решение на трезвую голову. Просыпается ближе к обеду. Ворочается на кровати некоторое время, совершенно не в состоянии найти удобную позу. Свет неохотно пробирается сквозь зашторенное окно, и в тусклом помещении витает затхлый воздух пережитых метаний. Денис спешно принимает душ, одевается быстро, всматриваясь после в свое отражение и вертясь перед зеркалом в свитере Марио, а потом покидает номер и, садясь на заднее сидение такси, называет адрес кофейни, разумно предположив, что в такое время Фернандес точно должен быть уже на работе. В кофейне довольно людно: сказываются новогодние праздники, и свободных столиков практически нет. Зобнин весь в работе, поспешно выполняет заказы, и Кучаев быстро разносит напитки и десерты гостям. В помещении витает приятная рождественская атмосфера уюта, праздничная музыка приглушает тупую боль, и Рома старается не вспоминать, как с комом в горле воровато покидал дом Кутепова утром, бесшумно ступая по полу и оглядываясь при каждом шаге, боясь разбудить Илью и снова втолкнуть себя в промерзлый ад его холода. Фернандес не выходит из кухни к гостям и не выносит особо удавшиеся пирожные собственноручно, оправдываясь перед собой обилием заказов, а на самом деле будучи совершенно не в состоянии видеть новогоднее убранство, пропитанное чужой душой. Кофейня дышит Денисом, окутанная его дизайнерским решением, и каждый элемент декора хранит в себе его творческий порыв и сиюминутное прикосновение. От этого Марио становится слишком тяжело, и он не находит ничего лучше, чем запереться на полдня в кухне и всматриваться ежечасно в телефон, раздумывая лихорадочно: закончить прямо сейчас или немногим позже. Все решает привычным уже успевший стать скрип двери и показавшийся на пороге Черышев. Марио, не ожидавший увидеть его сегодня или уже никогда, откладывает в сторону инструменты, вытирая лихорадочно пальцы, испачканные взбитыми сливками, даже немного отходит от стола, дальше, дальше, чтобы суметь остановить этот чудовищный ад, разверзшийся под их ногами и мешающий Денису нормально жить. Фернандес смотрит на него, следит внимательно, как Денис приближается медленно, словно и сам решаясь на что-то, и когда хочет уже было сказать, Марио руки вперед выставляет и опережает, рвет все и сразу, и их ад под ногами трескается, обнажая не трогательное избавление, а намечающийся пожар. — Я был недавно в Петербурге, — у него замученный донельзя вид и сорванный голос, будто вот-вот Марио заплачет от нежелания этого делать, но все же продолжает, где-то глубоко внутри зарывая себя с головой в землю, заколачивая крышку собственного гроба и прерывая тем самым допуск кислорода, — был у Гончаренко. Врет безбожно, но виду не подает. Моральные силы взрываются в нем решимостью из-за ощущения правильности обмана, и Марио даже возобновляет готовку, ощущая на себе его взгляд. Денис застыл в паре шагов, наблюдает растерянно за его манипуляциями с тестом, а Фернандес, опустив голову, продолжает: — Виктор Михайлович все-таки дал мне лекарство. Разорвал нашу связь, — у него все фразы заранее заготовлены, только вот идут тяжело, застревая в горле и выкатываясь по крупицам, оставляя всю суть и стройность выражений где-то внутри раскроенного сердца. — Это у него, оказывается, тактика такая: дать время подумать или притереться друг к другу тем, кто хочет избавиться от родства. Как испытательный срок. Марио нажимает на тесто, глаза прикрывает на секунду, смаргивая слезинки, а Денис не сходит с места, смотрит во все глаза. Каждая фраза бьет по вискам, и Черышев даже не замечает, как берет в руки со стола полотенце и бестолково теребит его пальцами. — А когда к нему возвращаются снова, уже не отказывает. Вот и мне не отказал, — Марио слишком яростно вбивается руками в несчастное тесто, и мука со стола небольшим инеем оседает на его фартуке, — так что я вчера вечером дома выпил таблетку. Звучит чудовищно абсурдно и дико, будто Марио чем-то болел, но он старается говорить абсолютно естественно и ничем не выдавать всей глупой наивности собственного вранья, старательно избегая встречаться с Денисом взглядами. Пауза, кажется, длится вечность, и Марио, будто вспомнив что-то, вдруг добавляет поспешно, наконец, прекращая мучить тесто: — Таблетку нужно было выпить лишь мне, потому что симптомы проявлялись только у меня, — он вдруг решается, поднимает глаза на Черышева и встречается с его потерянностью, опустошенностью и попытками осознать и принять. Душит окончательно: — мы свободны. Ты свободен. Мой же гроб теперь заколочен намертво. У Черышева мир ускользает, почему-то злость и обида поглощают все остальное, но назойливое: «Ты же сам этого хотел» пощечиной бьет по лицу. Он хочет, хочет прямо сейчас развернуть Марио к себе, впиться руками в его плечи до боли и прошипеть в лицо, что это ничего не меняет, и что от сказанного собственное тягучее чувство никуда не ушло, а лишь ворвалось в голову раскаленной лавой, обжигая до боли. Хочет заставить парня снова потянуться к нему и прижаться тесно, открывая шею для горячих засосов. Но это проклятое «Мы свободны» Фернандес произнес слишком убедительно, воодушевленно и слишком… свободно, так что Черышева даже передергивает. Денис натыкается на лживое отторжение, и так повержен им, так сбит с ног, что неспособен мыслить рационально и разбить в считанные секунды чужое напускное облегчение. Он принимает все за чистую монету, колотится в немом аду потерянного только что солнца, которое, кажется, не хочет ему светить. «Ты сам этого хотел», — крутится в голове навязчиво, пока Денис стоит перед ним, наблюдая безмолвно, как Марио старательно разрезает тесто на небольшие кусочки, — «Ты сам его привел туда. Сам предложил избавиться от связи. Сам». Денис улыбается как-то помято, расстроено, но потом вскидывает голову, смотрит открыто и выдает также убедительно лживо, отчего начинает подташнивать: — Спасибо, Марио, — поворачивается к двери и не замечает уже, как трясутся у Фернандеса руки. Добивает контрольным: — за то, что освободил. Когда закрывается дверь, Фернандес срывается с места, несется через всю кухню к выходу, но тормозит резко и опускается на корточки, пряча голову у себя на коленях. Дышит загнанно и зажмуривает до боли глаза, шепча как в лихорадке одно и то же, раскачиваясь из стороны в сторону: — Так правильно. Так лучше, — на поверхности над водой небольшая головка айсберга — избавление Черышева от оков, а под водой — основная масса многотонного льда из безысходности, но Марио старается замечать лишь поверхностный бугорок, снова задушено шепчет, — он свободен. И только Кучаев заставляет опомниться: забирает приготовленные десерты и сообщает о новых заказах. Денис до вечера не выходит из дома, роняя мебель и разбивая ненароком опустошенные бутылки, безуспешно пытаясь заглушить хоть чем-то щемящее душу и громкое до остервенения: «Мы свободны». «Но ты сам этого хотел». Кутепов ходит вдоль улицы, пряча руки в карманах пальто, заглядывает в кофейню мельком, но заходить не спешит, наблюдая в панорамное окно за Зобниным. Тот утопает в делах, улыбается посетителям и кажется абсолютно живым, только вот Илья замечает прекрасно, как потухает вся его приветливость сразу же, стоит клиенту отойти от него на пару шагов. Решается и открывает дверь, обжигаясь теплотой и уютом небольшого кафе, заполненного новогодней мелодией и приглушенными голосами. Проходит к барной стойке и останавливается ровно напротив, так что Рома от неожиданности роняет на пол салфетку. Задерживается на корточках, скрывая нервное оцепенение, а потом натягивает с трудом безразличие, поднимается и совершенно не обращает внимания на Илью, протирая около двух минут одну и ту же кружку. Илья не выдерживает, заходит за стойку и выхватывает посуду из рук, хватает за кисть и ведет Рому в сторону туалетов, закрывает общую дверь на защелку и всматривается при тусклом свете в лицо Зобнина. — Ты был у меня сегодня ночью? — Илья спрашивает вдруг совсем не то, что планировал изначально, но призрачность его присутствия кажется удивительной до сих пор, и если бы Кутепов не проснулся на утро без головной боли, подумал бы, что Ромин визит ему попросту почудился. Зобнин чувствует себя крайне неуютно, и тесное помещение давит на него болезненным воспоминанием о собственной выходке в туалетной кабинке, когда он в порыве отчаяния вдавливал Кутепова в стену и настойчиво пытался залезть ему в штаны. Зобнину хочется поскорее уйти, чтобы снова в течение нескольких часов пытаться привести себя в норму, потому что каждый визит Кутепова отдает явственным чувством тотального повреждения его нервной системы. Рома разворачивается и намеревается выскользнуть в зал, когда Илья ловит его за запястье, и не выпуская, заставляет обернуться и посмотреть на него. — Рома, я тебе нравлюсь? — спрашивает по-деловому, в лоб и с наскока, совершенно не ожидая услышать ответ, но справедливо надеясь прочитать его во взгляде или в выражении лица. Зобнин дергается как от удара, руку высвобождает грубо и, открыв дверь, выскальзывает вон, оставляя Кутепова одного. Илья умывается холодной водой, смотрит на свое отражение в зеркале и улыбается. Мимолетного взгляда, исполненного болезненного отчаяния и искрящего сиюминутной правдивостью, оказывается вполне достаточно. Кутепов вытирает руки салфеткой, промокает лицо и выходит следом за Ромой, раз и навсегда, наверно, решив для себя, что уезжать на другой континент было бы однозначно плохой идеей. Зал по-прежнему полон рождественской музыки и приглушенных голосов, когда Илья снова подходит к Зобнину и становится ровно напротив, прожигая взглядом внутренности и не позволяя дышать спокойно: под этим взглядом у Ромы руки дрожат, и он неуклюже наливает свежезаваренный кофе в небольшую чашечку. Кутепов произносит тихо, но твердо: — Давай встретимся и поговорим? Рома отставляет все предметы на стол, руки отирает полотенцем, поправляет фартук и бегает взглядом по залу, потому что сердце колотится часто, и мысли собираются в единый спутанный клубок. Но он в силах взять себя в руки, в силах снова прокрутить перед глазами все их предыдущие встречи, поэтому отвечает картинно отрешенно и слишком наигранно, что не может не броситься в глаза неестественностью безразличия: — Нам не о чем разговаривать, — боится подпускать ближе, опять потом биться в истерике, когда Кутепов вновь ударит по лицу безжалостным безразличием (а он ударит, и в этом Зобнин не сомневается). Он возобновляет работу, потому что ощущает на себе требовательный взгляд одного из клиентов, обращается к Илье, даже не смотря в его сторону: — Я просто буду помогать тебе с твоей проблемой. Как ты хотел: по-деловому. Илья возразить было хочет, но Рома на нетвердых ногах выходит в зал, и игнорируя Кучаева, сам разносит заказы, краем глаза замечая, как Кутепов покидает кафе. Веселая новогодняя музыка доводит до исступления, и почему-то хочется вместо нее включить на максимальную громкость реквием или похоронный марш. Рома снова утопает в работе и решает про себя, что, наверно, в силах доползти до гробовой доски вот так: обрушая заботу на человека, от которого за версту веет холодом и деловой хваткой, сжимающей горло до спазмов удушья. Кучаев не может успокоиться: ходит кругами по кафе с подносами, приветливо улыбается гостям и не в силах совершенно выкинуть из головы чужие трагедии, встающие комом в горле и мешающие адекватно воспринимать собственное явно неправильное поведение. От него не ускользает немая горечь Зобнина и его рваные попытки на последнем издыхании оторваться от человека, который, судя по всему, очень для него дорог. Врывается в душу болезненной жалостью Марио, скрючившийся на полу и неумело втаптывающий эмоции в лукавую жизнерадостность. Костя живет сравнениями и ассоциациями, и от результатов немого анализа ужасается обеспокоенности и опасению, бушующему в душе и заставляющему думать, не переставая, о собственном родном человеке. Чалов же не выдерживает целого дня неуемного штудирования сухого материала, к вечеру поднимается с постели, натягивает верхнюю одежду и без особого энтузиазма выходит на омраченную сумерками улицу, постепенно расцветающую новогодним искрящимся чудом. Центральная набережная плавится под сотнями разноцветных гирлянд, дышит семейным уютом, и радостный говор бьет со всех сторон тотальным чувством одиночества: Чалов лавирует среди многочисленных прохожих, уступает дорогу веселым компаниям, и в груди неприятно щемит чувство своей неуместности на этом празднике жизни. Останавливается вдруг и со слабой улыбкой вглядывается невольно в раскрасневшиеся счастливые лица, ловит чужие прикосновения и рукопожатия, и на его глазах цветет настоящая жизнь, полная веселого гомона и крепких объятий. Феде холодно, зябко и неуютно. Он не знает, куда себя деть, но и возвращаться домой так скоро не хочет, поэтому снова бредет вперед, толкаемый в сторону чужой радостью, словно стоит на обочине, долго вглядываясь в уплывающие огни машин, не имея при этом собственного средства передвижения. Невольно дотрагивается через одежду до запястья, ухмыляется грустно и ускоряет шаг, тая в душе чувство невысказанной печали. Зачем-то достает телефон из кармана, всматривается долго в экран, будто наизусть зазубривая его номер, но позвонить не решается, убирает гаджет, когда оголенная рука замерзает окончательно, надевает варежки и абсолютно неосознанно сворачивает на троллейбусную остановку. Вновь оказывается у входа в знакомую кофейню. Всматривается в панорамные окна, наблюдая за чужой работой, и следит внимательно за каждым движением Кучаева, каждой эмоцией на его лице, поглубже кутаясь в теплый пуховик, чувствуя подступающий озноб от долгого нахождения в статичном положении. Думает о том, насколько же неадекватно сейчас ведет себя, больше походит на обезумевшего дурака, нежели на обычного человека. Хочет было уйти, но Костя замечает его, стоящего в свете фонаря, направляется к выходу. Федю опоясывает яркая паника, и вдруг становится неловко за собственное поведение. Он совершенно не знает, как объяснить странный визит, поэтому не находит ничего лучше и пробует быстро скрыться из виду, позорно сбежав. Костя нагоняет, за плечо трогает, заставляя повернуться, стоит запыхавшийся без верхней одежды, внимательно всматривается в чужую растерянность и слабо улыбается. — Мимо проходил? — спрашивает вдруг, и Федя кивает утвердительно, радуясь, что ничего объяснять не нужно. — Подожди меня, и пойдем домой вместе. Федя мнется неловко у входа, пока Кучаев спрашивает у Зобнина разрешения уйти пораньше, и тот кивает утвердительно, чувствуя собственную потребность погрузиться в работу с головой и не дать тем самым себе шанса думать о постороннем. Чалов плетется следом за Костей по знакомым улицам в сторону дома, нервно теребя собачку на молнии куртки и то раскрывая, то закрывая карманы. Предлагает вдруг, словно решаясь попробовать провести некую работу над ошибками, будто сейчас это ему невыносимо необходимо: — А, может, съездим на набережную? Прогуляемся? Кучаев останавливается и поворачивается к нему лицом, а Чалов смущается вдруг и торопится к дому, бурча себе под нос недовольно: — А вообще ладно, не надо. Костя улыбается как-то открыто, ловит его за локоть и в удивленное лицо произносит воодушевленно: — Почему бы и нет. Все предстает совершенно другим, и Чалову кажется, что он прогуливался здесь не каких-то часа два назад, а в прошлом месяце. Идет вровень с Костей, не обращая внимания на озорные голоса и многолюдность, не выбиваясь из общей массы, а чувствуя себя частью большого праздника, улыбается как-то открыто и поглядывает на Кучаева, который с интересом рассматривает новогоднее убранство. Они проходятся вдоль замерзшей реки, утопая в сотнях разнообразных огней и людей, останавливаются у небольшого мостика и облокачиваются о перила, всматриваясь в запорошенные снегом пространства, где из земли вылетают к небу небольшие отблески ярких фонариков. — Сейчас приду, — говорит Кучаев, когда замечает ненароком, как Федя потирает руки в варежках, несколько дрожа и стуча зубами. Возвращается минут через пять с небольшими стаканчиками ароматного какао, один сразу протягивает Феде, сам отпивает из своего, согревая руки жаром сладкого напитка. Чалов кивает благодарно, принимая угощение из рук, и отворачивается чуть вбок, стараясь скрыть от Кости глупую и по-детски радостную улыбку, успокаивая себя тем, что явный румянец можно с легкостью списать на мороз. — А я еще здесь не был, — вдруг подает голос Костя, делая очередной глоток, осматривается кругом снова, — здорово. Чалову становится невероятно тепло, и кажется, что какао замешано в этом лишь косвенно. Сердце бушует в грудной клетке трепетным возбуждением и нежеланием уходить, потому что так здорово ему никогда не было. — Боже, — Кучаев глаза картинно закатывает и острожно касается края губ Феди, убирая светлую пенку, и пока Чалов вспоминает, как начать вести себя адекватно, а не стоять с расширенными глазами в оцепенении, Костя надевает перчатки и направляется в сторону выхода, бросая через плечо: — пойдем домой? Ты замерз совсем. Дома тепло, из кухни доносятся приглушенные голоса, и в коридоре витает запах вкусного ужина. Лунев со спины подходит к Далеру, обнимает, зарывается ласково в волосы, мурлычит что-то неразборчивое и трется по-кошачьи носом, плотнее прижимая парня к себе и сцепляя руки в замок на его животе. Кузяев продолжает мытье посуды, но поворачивает голову и целует мягко в губы, отстраняется тут же и возобновляет работу. Андрей отходит, касаясь губами плеча Кузяева, берет полотенце и насухо вытирает только что вымытую посуду. — Чем займемся? — спрашивает с явным намеком, когда они заканчивают с уборкой, сплетая их руки в замок и пройдясь губами по щеке своего парня. Далер только улыбается мило, целуя Лунева в нос, обвивает шею и прячет раскрасневшееся лицо на его плече, дрожа всем телом от накатившего удовольствия. Лунев мягко оглаживает его спину, а потом отстраняется, в глаза заглядывает трепетно и произносит нежно, проводя рукой по его щеке, поглаживая: — Быстро схожу в магазин, а потом мы продолжим. Кузяев провожает его до двери, ловя напоследок смазанный поцелуй, расправляет постель в их комнате, а потом вдруг чувствует неприятный укол в груди, и воспоминания адовым вихрем врываются непрошеным торнадо в душу. Недавний сон взрывается в голове тысячей болезненных кадров, и у Далера сбивается дыхание. Страх выше здравого смысла и способности привести себя в чувства, поэтому он лишь судорожно накидывает пальто и ботинки, абсолютно забыв про остальные элементы одежды, пулей вылетает из дома и несется в сторону злосчастной дороги, запыхавшись по пути и не замечая, как взрывается в теле спазм холода. Выбегает на проезжую часть и нагоняет Андрея на переходе, отчаянно хватая за руку и разворачивая к себе, смотрит огромными глазами, безуспешно пытаясь отдышаться, пока удивленный Лунев утаскивает его за собой на обочину. Кузяев вдыхает жадно морозный воздух, а потом судорожно понимает сумасшедшее поведение, говорит сбивчиво: — Извини, — сжимает его руки в своих, подходит ближе, ощущая теперь, как сильно продрог, но более явно стыдясь и не зная, как оправдаться, — извини, Андрей. Просто мне вдруг вспомнился сон… Лунев его обнимает, прижимая к себе, пока Кузяев лихорадочно продолжает поток прерывающихся громкими вздохами объяснений, пряча лицо у него на плече: — Это место, где ты погиб в моем сне. Указывает зачем-то на проезжую часть, ожидает с замиранием сердца, как Лунев отчитает его за неадекватный порыв и вообще за совершенно странное поведение. Далер вдруг до одури начинает бояться, что сейчас сам пробурил между ними огромную трещину, скорее всего, разуверив Андрея в собственной вменяемости. Лунев же встает перед ним на корточки, застегивает молнию пальто, поднимаясь на ноги, снимает с себя шарф, шапку, укутывая Далера старательно, надевает на его руки собственные перчатки, накидывает капюшон на голову, а потом снова крепко обнимает, произнося тихо и понимающе: — Испугался, маленький, — Кузяев обхватывает его, будто недавно забытый страх возвращается с новой силой, и он боится, что Андрей исчезнет, испарится в воздухе, — ну, ты чего, солнышко? Андрей оглядывается по сторонам, и убедившись, что поблизости нет зевак, целует порывисто любимые губы, а потом произносит тихо: — Пойдем домой, — за руку мягко берет Далера, уводя за собой, и тот прикрывает глаза в облегчении, чувствуя, как земля уходит из-под ног от неописуемого счастья находиться рядом с этим человеком, — завтра в магазин сходим. Вместе. Они лежат в обнимку при тусклом свете ночника, и Лунев заботливо прижимает разгоряченного душем Далера ближе к себе, делясь теплом собственного тела. Кузяев смотрит несколько неуверенно, робко касаясь пальцами обнаженной груди Андрея, говорит чуть слышно, боясь спугнуть чарующую атмосферу уюта: — Извини. Мне так стыдно, — Лунев мягко и успокаивающе гладит его по щеке, — не знаю, что на меня нашло. Так боюсь тебя потерять. Далер сворачивается клубком, утыкаясь лбом в грудь Луневу, и тот теребит приятно его волосы. — Только ты завтра на работу меня пусти, — смеясь, произносит он, а Кузяев заливается краской, но про себя думает вдруг, что каждая секунда порознь дается ему крайне сложно. Впрочем, Лунев думает о том же самом. Ерохин находит Головина в кухне: тот уже давно ждет его и несколько раз разогревает ужин на плите. — Представляешь, наверно, отец помог, и когда я пришел подавать рапорт на увольнение, оказалось, что все документы оформлены задним числом, — Александр смотрит на Головина с чувством благодарности, продолжает тут же: — от меня требовалась только подпись. Так что с завтрашнего дня я свободен. Головин искренне радуется, подходит и порывисто обнимает Ерохина, так что тот по привычке уже, находя поддержку и понимание, обхватывает его в ответ, и не разрывая объятий, сообщает еще одну новость: — Я выяснил, кто теперь вместо меня будет осуществлять за тобой надзор. Это Сергей Богданович. Хороший человек, мы пересекались по службе. Головин отстраняется, заглядывает в глаза и опоясывает теплом, говорит, улыбаясь: — Я так рад, что теперь ты свободен, — выставляет на стол тарелки и указывает Ерохину в сторону ванной: — мой руки и приходи ужинать. Я картошку пожарил. Головин сидит на разобранной постели и лениво переключает каналы, когда Александр после душа заходит в комнату в пижаме. Саша осматривает его невольно и натыкается взглядом на необычно красные щиколотки, и когда Ерохин садится рядом, Саша указывает жестом на проблемную зону, спрашивая: — Обморозил? Александр дотрагивается до неприятно шершавой кожи, кивает утвердительно. Саша подходит к тумбочке, долго роется в недрах, а потом возвращается, держа в руках небольшой тюбик целебного средства. — Ложись, я обработаю. Ерохин отнекивается неловко, ощущая приятный жар в грудной клетке, но под неукоснительным взором паренька все-таки укладывается на спину, сгибая ноги в коленях и сцепляя руки в замок на животе, говорит неуверенно: — Саш, давай я сам? Я и сам могу. Но тот игнорирует его попытки и чуть задирает брюки, усаживаясь на краю кровати в позу лотоса, выдавливает немного мази на ладонь и мягко касается поврежденной кожи, втирая средство аккуратными движениями. — Не больно? — спрашивает, краем глаза улавливая, как Ерохин, чуть вздрогнув, отворачивает голову на бок и прикрывает глаза рукой, смущается. — Приятно, — зачем-то вылетает из него правда, и Александр тушуется еще больше, кажется, готовый накрыть лицо тяжелой подушкой. Саша довольно улыбается, ни за что не признаваясь вслух, что самому до одури приятно вот так касаться Ерохина, мягко массажными движениями оказывая ему помощь. — Вот и все, — зачем-то сообщает Головин, отставляя тюбик подальше, и Александр садится на постели, неловко смотря в экран включенного телевизора. Саша откровенно клюет носом, и Ерохин мягко укладывает его на кровать, накрывая одеялом, всматривается долго в лицо. Впервые удивляется, как этот паренек, мягкий и ласковый, заботливый и невероятно теплый, мог накопить в своем арсенале столь увесистое уголовное дело с пометками о многочисленных приводах за мелкое хулиганство, причинение легкого и среднего вреда здоровью, побои и прочие нарушения общественного порядка. Не может удержаться, касается трепетно непослушного ежика светлых волос, и Саша совершенно неожиданно открывает глаза, встречаясь с ним взглядами. Ерохин поспешно отстраняется, выключает свет, укладывается на бок спиной к Головину, а тот улыбается своим мыслям и вдруг обхватывает того со спины, прижимаясь слишком близко, так что Александр чувствует тепло его тела. Дом погружается во мрак. Смолов не выдерживает самовольного заточения в четырех стенах, вскакивает на ноги и выходит в коридор, барабанит громко в дверь близнецов, совершенно не задумываясь над тем, что вообще-то все давно спят. Открывает Леша, сонно потирая глаза, смотрит обеспокоенно и за руку притягивает в комнату, закрывая за ними дверь, пока Антон поднимается с кровати и включает верхний свет. — Замерз все-таки? — спрашивает Тоша без издевки и раздражения, дотрагивается до чуть прохладной ладони, и когда Леша дублирует брата и сжимает вторую руку, Федя чувствует разливающееся по телу живительное тепло. Только вот он пришел не за этим и сейчас стоит напротив них, всматриваясь внимательно в каждого, словно решая для себя, обдумывая в сотый раз «за» и «против», а потом выдергивает руки и выпаливает вдруг нарочито дерзко, словно наступая на братьев: — Я с вами целовался, — близнецы переглядываются удивленно, а Смолов поправляет себя тут же и уже обращается к Леше, потому что про их поцелуй с ним Антон в курсе: был свидетелем, — после нашего поцелуя тогда я поцеловал и Антона. Эта правда режет его по живому, и Федя готовится быть выставленным за дверь, потому что до сих пор не может принять до конца и понять истинность и правильность их отношений, которые очень даже на троих делятся. Ему кажется неправильным скрывать от Леши, что после их внезапного поцелуя он решил тогда порывисто опробовать то же самое и с младшим, а сейчас ожидает чего угодно, но Леша своим ответом выбивает из колеи: — Я знаю, Федя, — а потом парень добавляет с доброй улыбкой под смешок брата, — и что? Смолов теряется как-то, тушуется под их взглядами, а потом вдруг оказывается прижатым к стене цепкой, но несильной хваткой Антона. — Ты поэтому весь день бегал от нас и вообще вел себя странно? — спрашивает Тоша в самые губы, заставляя Смолова вздрогнуть. Близнецы искренне не понимают его, а тот до конца искренне не понимает их, и только Леша, подойдя вплотную, так что Федя ощущает его легкое прикосновение на своей шее, произносит мягко: — Федя, мы тебя не делим, ничего друг от друга не скрываем. Пойми уже, наконец, — он мимолетно касается его щеки трепетным поцелуем, — нас трое. Смолов никак не может унять сбившееся дыхание, чувствуя жар Антона в непосредственной близости и его руки на своих плечах. Мягкие прикосновения Леши на шее сбивают с толку, а потом Тоша, дыша в самые губы, произносит жарко, нарочито тихо и соблазнительно, вглядываясь в Смолова из-под опущенных ресниц: — Закрепим теорию практикой, братик, — и впивается в Федю жадным поцелуем. Федя сначала мычит что-то в губы, упираясь ладонями в его грудь, а потом чувствует, как Леша гладит нежно по волосам, встречается с ним взглядом, и Смолова ведет. Он прикрывает глаза и сам углубляет поцелуй, обхватывая Антона за шею, борясь с ним за доминирование, проигрывая нещадно, а потом, когда поцелуй прерывается, и Тоша отстраняется, не убирая руки с плеч, Леша обхватывает его лицо, и не давая отдышаться, целует следующим. С Лешей получается по-другому, и Федя сразу завладевает инициативой, чувствует на подкорке, как Антон мягко исследует его тело поверх одежды, не заходя слишком далеко и позволяя себе ощупать живот и спину. Руки старшего по-прежнему обхватывают его щеки. Когда поцелуй прерывается, и братья всматриваются в его раскрасневшееся и потерянное в желании лицо, мечтая уже коснуться синхронно губами манящей шеи, Федя отталкивает их не грубо, выскальзывает за дверь и закрывается в своей комнате, долго силясь привести напрочь сбившееся дыхание в норму. Осознание туманит разум, и бороться с этим становится совершенно нельзя, потому что ему понравилось. Понравилось вот так дико неправильно и неестественно: сразу с двумя, отчего Федя сжимает в порыве пододеяльник, и тот с характерным звуком рвется по шву. Смолов старается не думать, но болезненное возбуждение садистски бьет по вискам, и Феде приходится самостоятельно избавляться от него под холодным душем. Акинфеев никак не может заснуть, ходит кругами по комнате, то и дело при свете настольной лампы снова и снова листает полностью одобренные и приведенные в порядок документы. Дзюба наблюдает за ним некоторое время, а потом не выдерживает: встает и буквально силком затаскивает обратно в кровать, обрушиваясь всей тяжестью собственного веса и опутывая конечностями. — Игореша, хватит так нервничать. Все будет хорошо, но для начала необходимо выспаться, — бурчит Артем куда-то в шею мужчине, и тот затихает, не пытаясь больше выкарабкаться из-под Дзюбы. — Только вот ты уверен, что стоит привлекать их всех к нашему делу? Акинфеев прекрасно понимает, что Артем говорит о домочадцах, поэтому сразу же кивает утвердительно. Артем и не спорит, лишь спрашивает, зевая сонно: — Когда мы им предложим? Ответа уже не получает и улыбается мягко, целуя Игоря в спину, обхватывает за талию, и утыкаясь носом ему в шею, засыпает следом.