Сломанные люди

Кузяев не может оторвать глаз: всматривается с улыбкой в любимое лицо, не в силах сопротивляться своему желанию, нежно проводит ладонью по щеке, и Андрей, кажется, от этих невесомых прикосновений даже не просыпается. Далер чувствует так много, что иногда боится лопнуть как мыльный пузырь от переизбытка нежности и тотальной привязанности к человеку, который сумел стать для него целым миром, заполнить опустошенную серость и избавить, наконец, от жутких кошмаров. Кузяев любит его, и это ощущение счастья сжимает его в тисках, погружая с головой в обдающий жаром котел непреодолимой тяги коснуться и почувствовать, что это — вовсе не сон. Далер невесомо касается подушечками пальцев чуть приоткрытых губ, ощущая на коже теплоту его дыхания, приближается и уже ртом ловит мерные выдохи, прикрывая блаженно глаза и чувствуя, как внизу живота стягивается в тугой узел горячее возбуждение. Кузяев стесняется до невозможности, но горячечная сиюминутная слабость подступает неожиданно, остро вонзаясь в сердце невозможностью держать себя в руках, и он, продолжая ловить чужое дыхание, медленно опускает руку под одеяло, касаясь себя и от этого плавясь в сочетании неуемного стыда и кружащего голову жара. Далер дышит загнанно ему в губы, стараясь не издавать лишних звуков, но тепло Лунева в непосредственной близости и невероятное родство душ кружат голову, заставляя сердечный ритм сходить с ума, и Кузяев ускоряет движения, сдавленно, на грани слышимости простонав в забытьи: — Андрей… А когда распахивает глаза, рвано дыша и утопая в пучине жаркого возбуждения, натыкается на взгляд Лунева, захлебывается вздохом, одергивает от себя руку и моментально краснеет, выдавая себя с головой. Кузяев покрывается испариной, дрожит как в лихорадке и не находит ничего лучше, как отвернуться от Лунева к стене, глотая не нашедшее разрядки все еще сильное возбуждение. Ему стыдно до мурашек по коже, до сбитого, громкого дыхания. Он зажмуривается даже, хотя сейчас Лунев не может видеть его лица, но Кузяев чувствует себя застигнутым за чем-то до крайности неправильным и неприличным, отчего сердце сумасшедше колотится в грудной клетке, и Далер неосознанно сильно сжимает пододеяльник в кулаках подрагивающих рук. Перестает дышать, широко раскрывая глаза, когда сильная рука обхватывает за пояс, вынуждая вплотную придвинуться спиной, и горячее дыхание обдает шею волной удовольствия. — Маленький, ну, что ты? — Лунев шепчет куда-то в ухо, нежно целуя мочку, проникая второй рукой Кузяеву в пижамные штаны и вызывая его рваный вдох. Далер прикрывает глаза, сдавленно стонет и неосознанно сам толкается в чужую ладонь, ощущая на шее мягкую усмешку и тут же ловя на разгоряченной коже требовательный поцелуй. Лунев ласкает мягко, постепенно ускоряя темп, врезаясь губами в оголенное плечо, чуть прикусывает нежную кожу, тут же обдавая саднящее место холодным дыханием, зацеловывает, успокаивающе гладит по животу, все также крепко прижимая к себе спиной. — Так же гораздо приятнее, правда? — у Кузяева вселенная кружится перед глазами миллиардами красочных фейерверков, и он не сразу улавливает суть до одури возбуждающих фраз. — Когда это делаю я? Далер отпускает себя, когда Андрей снова одаривает шею и плечо жадными поцелуями, сам толкается требовательно в ласкающую руку, загнанно дыша и не сдерживая стонов, кажется, захлебываясь Луневым, теряясь в подступающей разрядке. — Солнышко, — Лунев и сам на грани, трется о копчик Кузяева через ткань собственных пижамных штанов, прикрывая глаза и ни на секунду не оставляя в покое исцелованную, опаленную несильными укусами раскрасневшуюся шею и плечи, загнанно дышит и горячечно шепчет, доводя Далера до исступления, — мое солнышко. Далерчик мой. Кузяев вскрикивает, изливаясь в чужую ладонь, глубоко дышит с закрытыми глазами, пока Лунев доводит себя до разрядки и напоследок еще раз требовательно прикусывает шею, разворачивая расслабленного и податливого парня к себе, обдает щеки сбитым дыханием и нежно целует кончик носа, произносит с мягкой улыбкой, соприкасаясь лбами: — Доброе утро. Далер улыбается в ответ, кивает, а сам укутывается в одеяло, так что Андрей с умилением может видеть лишь его смущенный взгляд и открытый для прикосновений лоб. Лунев нежно ерошит волосы Кузяева и лениво привстает на кровати, тут же разблокировав телефон и со вздохом осознав, что пора собираться. Когда Андрей заходит в комнату полностью одетый и готовый выходить на работу, Кузяев возится с постельным бельем, заменяя требующую стирки простынь на свежую. Лунев подкрадывается со спины, обнимает за талию, и Далер поворачивается в его объятиях, обхватывает шею и дышит жарко куда-то в ухо, говорит тихо: — Я буду скучать по тебе. Всего так много, так колоссально много, что Кузяеву кажется невероятным чудом под тяжестью собственного счастья все еще иметь возможность держать равновесие. Он мягко целует Андрея в висок, и тот с улыбкой подносит к губам его руку, говорит тут же, нежно касаясь тонких пальцев: — Я постараюсь вернуться пораньше, — целует требовательно податливые губы, и Далер отвечает ему со всем трепетом и желанием, вжимаясь телом и словно запасаясь на день ощущением его близости, — до вечера, Далерка. Кузяев провожает его до двери и тут же возвращается в комнату, падает спиной на постель и несколько минут лежит, с молчаливой улыбкой всматриваясь в светлый потолок, а потом прикрывает глаза и думает вдруг, что, и правда, всего слишком много, но от этого слишком хорошо. Александр просыпается раньше, поворачивается на другой бок, натыкаясь взглядом на все еще спящего Головина, и завороженно всматривается в его чуть подрагивающие ресницы. Саша, видимо, ночью почувствовал дискомфорт в жаркой пижаме, поэтому предпочел переодеться в футболку, и сейчас оголенная кожа тонкой руки бьет Ерохина по голове уродливыми рубцами. Александр судорожно глотает ком в горле. Вина за содеянное режет по живому каждой мыслью о том, что в моменты, когда Ерохин проводил проклятым лезвием по собственной руке, Саше каждый раз было больно и непонятно. Наверное, ему было страшно и дико в собственной беспомощности и невозможности остановить появление этих из неоткуда берущихся пугающих ран. Ерохин совсем не замечает, как по щекам катится слеза за слезой, касается губами исполосованной руки Головина, ощущая каждый порез и будто пытаясь поцелуями стереть старые и недавние раны. Всхлипывает тихо и снова проходится невесомой дорожкой нежности по каждой отметине, а потом чувствует нежное поглаживание по голове. Саша смотрит на него несколько растерянно сонно, смахивает большим пальцем дорожку слез, улыбается грустно и говорит тихо, пряча исполосованную руку под одеяло: — Не надо, — ложится на спину и притягивает Ерохина ближе, укладывая его голову себе на грудь, вплетается пальцами в отросшие волосы, — не плачь. Ерохин утыкается в него носом, сопит что-то невнятное, стараясь унять снова взыгравшую слабость, но получается с трудом, и он лишь теснее прижимается к парню, снова и снова ощущая исходящую от него защиту и поддержку. — Я каждый раз делал тебе больно, — говорит куда-то в грудь Саше, и слова получаются смазанными, Головин чувствует, как кожу обдает жар его дыхания, — каждый раз. Боже. Саша гладит его привычно уже по голове, не выдерживает и целует мягко в затылок, а потом привстает на постели и берет раскрасневшееся лицо в свои руки, всматривается в потерянный взгляд и нежно проходится губами по щеке, глотая чужие слезы. — Все нормально, — Ерохин замирает, не шевелясь, завороженно ощущая на себе столь интимную ласку, даже не дышит, сжимая хрупкие плечи Саши в руках, — правда. Все в порядке. Головин отстраняется и мягко ерошит волосы Александра, находит где-то на стуле у кровати пижамную рубашку и тут же натягивает ее на себя, желая скрыть источник чужого угнетенного состояния. — Ты делаешь мне больно, когда плачешь, — Саша берет его руку в свою и скрещивает пальцы в замок, — а мне чертовски нравится твоя улыбка. Сказанное и самого Сашу вгоняет в краску, он нервно прикусывает губу и отводит взгляд, потому что до этого момента, до новой порции чужого страдания не ощущал такого неестественного желания снова увидеть на лице Александра все еще грустную, выстраданную, но все же улыбку. Ерохин всматривается в Сашу, затихает медленно, изучая его чуть заметный румянец и взгляд, который тот сейчас усердно старается скрыть. Рука Головина по-прежнему крепко сжимает его руку, и Александра прошибает непонятное чувство нежности, невесомого уединенного спокойствия и защищенности, которое дарит ему этот юный совсем паренек, вдвое меньше его, тоже исполосованный судьбой вдоль и поперек, но до уважения сильный. Александр чувствует себя крайне неловко, когда Головин спешно поглощает завтрак и готовится выйти на работу, оправдывается тут же, переминаясь с ноги на ногу, когда Саша, сидя у входной двери на корточках, зашнуровывает ботинки: — Я скоро найду работу. Головин смотрит на него снизу вверх удивленно, поднимается на ноги и улыбается ласково, беря из рук Александра свой телефон. — Тебе сейчас нужно прийти в себя. Хорошо? — Ерохин под его взглядом тает в омуте заботы и небезразличия, обмякает как-то и несмело кивает, а потом Головин невесомо целует его в щеку, и Ерохин чувствует, как подрагивают его колени. — Просто отдыхай и набирайся сил. Ерохин ходит по дому загнанным зверем, далеко не один раз осушая очередную чашку кофе, всматривается задумчиво через окно в заснеженные улицы, окутанные ленивыми хлопьями снегопада, и впервые касается собственной щеки там, где совсем недавно прожгло насквозь теплотой мимолетного поцелуя. Головин совсем хрупкий, совсем еще цыпленок с необычно взъерошенной копной светлых волос и тонкими запястьями. Головин невероятно взрослый и правильный, чистый и невинный со всем своим багажом неправомерных действий и подростковых девиаций. Головин обжигающе красивый в своей решительной неотступности и опьяняющей мягкости к нему, Ерохину, и в праведном гневе к тем, кто пытается его обидеть. Головин родной до ломоты в коленях, до хрипоты в голосе и звездочек перед глазами. Головин — его. Этот паренек, от которого веет спокойствием и надежностью — его родной человек. Ерохин прижимается лбом к холодному стеклу, прикрывая глаза, втягивая в разгоряченное нутро приятный холод, и улыбается.

***

Черышев открыто улыбается девушке, галантно раскрывая перед ней двери, сам заходит в ресторан следом и проходит к нужному столику. Садится напротив Максименко в уютное кресло и углубляется в изучение меню. Улыбка быстро спадает с лица, и друг исподлобья следит за странными переменами в Денисе, отпивает кофе и спрашивает все-таки: — Зачем вытащил меня? Черышев откидывает меню в сторону, быстро заказав у подошедшей официантки напиток, обводит невидящим взглядом залитое светом помещение и обращает внимание на Сашу, вновь выдавливает из себя безмятежную улыбку, при этом до боли сжимая подлокотник кресла. Старается вести себя крайне непринужденно, но скованность в движениях и вымученный вид выдают его с головой. — Сообщить, что теперь все как раньше. Развлекаемся, — Черышев как-то без интереса стреляет взглядом на двоих весьма обворожительных посетительниц за соседним столиком, безрезультатно стараясь зажечь в душе огонь влечения к ним, к одной из них, к кому-либо кроме Марио, продолжает: — я теперь снова свободен. Разводит руки в стороны и наигранно облегченно выдыхает, борясь одновременно с гниющим от боли нутром. Хочет до безумия быть совсем в другом месте, но там ему не рады светить, там от него освободились. Его освободили. — А что? Был занят? — удивленно спрашивает Максименко и тут же сникает, отмечая, как стремительно сереет от этих слов лицо Дениса. — В некотором роде, — уклончиво отвечает Черышев через паузу, нервно зарываясь пальцами в волосы, теребя в другой руке трубочку и размешивая постоянно кубики льда в стакане с только что принесенным коктейлем. Черышев показательно улыбается, показательно стреляет любопытным взглядом на девушек, сразу же обозначая объект своего посягательства, обволакивает ее нежным взглядом и завораживает обольстительной притягательностью. Денис понарошку живет и от этого по-настоящему умирает. Чувствует себя запоздалым актером, выбежавшим на сцену в самом конце спектакля. Запыхавшись, кричит полузабытую роль, силясь произвести впечатление, и на очередном выдохе вдруг понимает, что зрительный зал давно пуст. Никто не следит за его жалкими потугами и не хлопает в ладоши, аплодируя актерскому мастерству. Никто не тянет к нему больше рук и не впивается невинно поцелуем, вытягивая из Дениса сердце. Марио не тянется к нему больше, не прижимается плотно и не улыбается солнечно, так что Денис по инерции старается разукрасить собственную жизнь ярче, сочнее, заполнив образовавшийся вакуум, играет привычную роль в опустошенном зрительном зале и всматривается инстинктивно в пустые кресла, пьянея от собственного отчаяния, и не находит его нигде. Будто сам нашел лотерейный билет, а потом, узнав уже, что он выигрышный, зачем-то скомкал небрежно и выбросил в ближайшую урну. Глотает собственные потуги немедленно встать и пулей вылететь отсюда. Ловит на себе пожирающий взгляд с соседнего столика. На корню уничтожает ощущение необходимости снова вбежать в злосчастную кухню в верхней одежде и схватить Фернандеса за запястье, увезти в их укромное место на берегу реки и стиснуть в объятиях, не выпуская до тех пор, пока Марио не осчастливит его солнечной улыбкой. Пронзает насквозь желание бороться за то, что стало дорогим до потемнения в глазах. Но Черышев душит его в зародыше, оправдываясь тем, что связи больше нет, а, значит, пройдет и глупое притяжение. Надо всего лишь переключиться. Подзывает официантку и что-то заговорщически шепчет ей на ухо, и через пару минут за соседним столиком по бокалам разливают дорогое вино. Девушки улыбаются кокетливо, отпивая напиток, а после грациозно подходят к парням и усаживаются в свободные кресла. Черышев обольстительно улыбается своей избраннице, пока Максименко уже вовсю шепчется с ее подругой, и когда девушка подмигивает, указывая незаметно в сторону туалетов, Денис, выдержав небольшую паузу, следует за ней. Денис стоит за ее спиной, и она откровенно вглядывается в его глаза в отражении зеркала, разворачивается резко, обхватывая парня за шею, позволяет увести себя в сторону кабинки, и когда защелкивается дверь, впивается в Черышева грязным и требовательным поцелуем. В голове набатом бьет одно и то же, заставляющее до боли впиваться в узкую талию девушки и с силой вжимать ее в стену: Все не то. Все не так. Марио занимается приготовлением очередного десерта, нарезает фрукты аккуратными дольками, когда вдруг почти забытое чувство неспособности поглощать кислород обдает его приступом паники. Он судорожно хватается за горло, не удерживая совсем равновесия, упирается второй рукой о стол, но падает, обрушая на пол половину кухонной утвари и свежие заготовки. Приглушенная музыка из колонок и закрытая наглухо дверь не доносят до зала его рваные потуги вобрать воздуха в грудь, и Фернандес валится навзничь, оказываясь под столом, бьется как рыба об лед, о холодный кафель. Мечется в агонии неописуемого ужаса, широко раскрыв глаза, открытым ртом не в силах поглотить живительную порцию кислорода, задыхается, покрываясь испариной, и вселенная рушится вокруг осколками несвязных цветных пятен, отголосками звуков, раздавливая и выбивая из головы последние мысли. Бьет кулаком по полу, елозит ногами и больно бьется о кафель затылком, хрипя безрезультатно, заглатывая, кажется, собственный язык, и реальность ускользает из сознания, погружая мир в черное марево. Бьется в конвульсиях, кажется, раздирая горло до крови, впиваясь ногтями в кожу, толкается и разрывается в остервенении, задевая ногой ножку стола, и на пол снова летят ложки и пара тарелок. Обмякает совсем и уже не царапает в бессилии горло, еле улавливая световые пятна перед глазами, и сознание уплывает куда-то, когда внезапно все же удается сделать спасительный вдох, еще один и еще. Марио упирается кулаками в пол по обе стороны от себя, громко и хрипло дышит, запрокидывая голову, стараясь унять непрекращающийся поток слез, всхлипывает и старается приподняться, все еще с трудом переводя дух. Проходит около двадцати минут, и Фернандес осторожно поднимается на ватных ногах, дрожащими пальцами находит аптечку, обрабатывает свежие царапины и чуть прибирается в кухне, все еще не в силах полностью прийти в себя, когда Кучаев заходит в помещение и с удивлением не обнаруживает нужных десертов. Торопит с заказом и возвращается в зал. У Марио мелко трясутся руки, и слезы опаляют раздраженную кожу щек уже не из-за смертельной агонии, и из-за убивающей пустоты или четкого осознания, что его родной человек ведет себя, и правда, свободно. Фернандес всхлипывает, зло стирает слезы с лица и вновь старается погрузиться с головой в работу, ругая себя за слабость. Денис не виноват в том, что Марио мертвым грузом повис на его плечах, и заслужил быть свободным и жить свободно, не гнаться до скончания века в упряжке из страхов причинить кому-то боль своим естеством. Марио все делает правильно. Зобнин приветливо улыбается очередному клиенту, принимая заказ, заваривает кофе и задумчиво украшает охлаждающий напиток, когда на телефон приходит смс, и на экране высвечивается: «Можешь приехать? Дзюба заедет». Рома хмыкает обреченно, отставляя смартфон в сторону, возвращается к работе и понимает, что ему снова не дают выбора. Утягивают в омут под названием «Илья Кутепов», от которого не получается скрыться не из-за чувства долга или желания помочь, а из-за скручивающего до ломоты в костях притяжения. Из-за разъедающего душу желания быть ближе, болезненно долго утопать в его холоде и с некоторых пор безуспешно пытаться делать вид, что все это не так уж и важно. Артем заезжает довольно быстро, и Рома, оставив кофейню на Марио и Кучаева, садится на заднее сидение машины и прислоняется лбом о холодное стекло, прикрывая глаза и сжимая в руке собственный шарф. Вежливая и улыбчивая секретарь вновь встречает его в фойе и снова заставляет пройти все круги ада, запуская Зобнина в злосчастный кабинет, где когда-то он окончательно лишился здравого смысла и гордости. Рома чувствует себя здесь крайне неуютно, облепленный неприятными воспоминаниями грязной бесчувственности и своей разрывающей слабости. Неосознанно проводит рукой по поверхности рабочего стола Ильи, где когда-то сидел под ним и давился слезами, погрязая во мраке собственного отчаяния. Проходит к окну и всматривается без интереса в понурые соты офисных зданий. Чуть вздрагивает, когда в кабинет проходит секретарь. Девушка улыбается ему все также вежливо, ставит на стол чашечку кофе и тарелочку с тортом, сообщает тут же: — Илья Олегович просил подождать. У него важное совещание. Рома ухмыляется, совершенно не удивленный, что его легко доставили по щелчку пальцев в нужный пункт, а теперь требуют ждать как преданной собачке прихода хозяина, чтобы позволить, наконец, потереться хвостом и полизать руку. Когда дверь за девушкой закрывается, Зобнин усаживается на пол, прислонившись спиной к панорамному окну. Прикрывает глаза и старается пережить собственную неспособность встать и немедленно уйти, снова и снова крутя в голове барабан из обрывков грязных и постыдных воспоминаний. Поток неприятных ассоциаций прерывает звонок, и в трубке Кучаев спрашивает, не унес ли Рома случайно ключи от кафе с собой. Тот морщится, ища по карманам, а потом вспоминает, где оставил пропажу. Костя находит ключи на указанном месте, благодарит и отключается. Посетителей нет, и до закрытия остается пятнадцать минут, когда полностью раздавленный недавним приступом Марио покидает кухню и бросает Кучаеву тихо, что он уйдет немного пораньше. Идет, чуть пошатываясь, к входной двери, и Костя провожает его обеспокоенным взглядом, но спросить ни о чем не решается, погружаясь в уборку кофейни. Привычный звук колокольчика слышится за спиной, и Костя оборачивается тут же, встречаясь взглядом с Чаловым, который топчется на пороге, снимая шапку. — А я сегодня последний экзамен сдал, — сообщает Федя невзначай, когда помогает Косте расставлять посуду, — теперь только нужно найти место практики. Кучаев возится с последними делами, а потом улыбается воодушевленно, подходит ближе и обнимает приятельски за плечи. — Поздравляю, — Федя немного тушуется, но кивает утвердительно и благодарно улыбается, — отметим дома? Они медленно бредут по мрачным запорошенным свежим снегом улочкам, и когда Чалов снова оказывается в подворотне, где когда-то больно и агрессивно вдавливал его в стену Кучаев, Феде становится несколько не по себе, и он ускоряет шаг, желая отогнать подальше неприятные мысли. Холодный пронизывающий ветер врывается в легкие колющим бедствием, и Чалов поглубже укутывается в шарф, а Костя, заметив его потуги утеплиться, накидывает на голову Феде капюшон и сам ускоряется, желая быстрее скрыться в тепле от пронзающего нутро холода. Сзади раздаются шаги, и кто-то шепчется за спиной, так что Чалова обдает неприятным предчувствием, как вдруг опасение оправдывает себя, и из-за спины доносится гулкое: — Кучаев, — парни оборачиваются синхронно, натыкаясь на недавних приятелей Кости. Тех самых, что так упоенно отбивали когда-то Чалову внутренности по его собственному желанию, — вот это да. А мы думали, ты пропал куда-то. Их двое, и оба подходят ближе, неприятно скалясь. В свете уличного фонаря один из них всматривается с любопытством в Федю, присвистывая вдруг и указывая на него пальцем товарищу. — Так это же наш пидор, — у Чалова ком к горлу подкатывает, и он видит, как напрягается Костя рядом с ним, прожигая непроницаемым взглядом то самого Федю, то компанию бывших друзей, — Кучаев, это твой новый дружок? Тоже пидором заделался? Костя кулаки сжимает, врезается недобрым взглядом в парней и надвигается на них грозно, и те тушуются как-то, потому что его нрав отлично знают и далеко не раз убеждались на собственной шкуре, что все-таки доводить Кучаева до бешенства не стоит. — Рот закрой, — выплевывает он ядовито, подходя ближе, — и чушь не неси. В таком ключе меня он не интересует. Феде совершенно непонятно, почему Костя оправдывается перед ними, и собственное запястье прошибает током чужой неправды, потому что на очередную реплику кого-то из парней Костя отзывается решительным: — Я сказал, не мели чушь, — хватает за грудки парня, встряхивая, шипит зло в лицо, обжигая взглядом, — я не из этих, понял? Он для меня просто друг. Парень цепляется в его плечи, жадно глотая воздух, и Кучаев выпускает его из тисков, так что компания быстро рассасывается, и Костя поворачивается к Феде, натыкаясь на его перекошенный болью взгляд и лихорадочно следя за тем, как болезненно он морщится, сжимая в своей руке до вскрика саднящее запястье. Чалов бросается с места, и Костя не пытается его догнать, с силой ударяя кулаком о кирпичную стену. Проходится около получаса по мрачным улицам, а потом все же сворачивает домой, ощущая в груди саднящее чувство вины. Кучаев находит его на постели, и Федя дергается нервно, слыша, как открывается дверь. — Федь, — начинает Костя и тут же замолкает, потому что сам еще не успел сложить оправдания в стройную конструкцию, и мысли витают в голове хаотичным разбродом. Чалов вскидывается, встает с кровати и наступает, заставляя Костю сесть на постель, нависает сверху и загнанно дышит, безрезультатно пытаясь успокоиться. — Что Федь? Ну, что? — воздуха не хватает, и Чалов захлебывается обидой вперемешку со словами, давится недавно пережитой болью, произносит рвано, надрывно, сжимая руки в кулаки и прожигая Кучаева собственной болью. — Ты не перед ними сейчас оправдывался. Не им врал. Ты себе врал, чертов трус. Федя хочет его ударить до потемнения в глазах, но вместо этого вылетает из комнаты и закрывается в ванной, спасаясь от пережитого под струями холодного душа. Когда возвращается в комнату, оказывается сразу грубо прижат к стене, и Кучаев дышит ему в губы несдержанным раздражением, больно впиваясь в плечо. — Чего ты от меня ждешь, Чалов? Пидорских нежностей и розовых соплей? — Федя загнанно дышит и впечатывается неосторожно в окутанный яростью взгляд. — А я, может, не хочу с тобой лизаться, сосаться по углам и обжиматься как с девочкой. Чалов вскрикивает неожиданно, ловя в запястье новый приступ токового разряда, и Кучаев отшатывается от него, растерянно наблюдая за гримасой боли на лице Феди. Тот дышит громко и вымученно, сдавленно стонет от стойкого болевого ощущения и зажмуривает глаза на несколько секунд, стараясь переждать боль. Резко опрокидывает Костю на кровать, нависая сверху и оказываясь между его разведенных ног, врезается теперь в самого Кучаева сжигающей все на своем пути яростью, шипит нервно, больно впиваясь пальцами тому в грудь: — Хочешь ты, — Костя взгляд отводит, но вырваться не пытается, потому что собственные слова кажутся глупыми и отвратительно гадкими, и явная ложь приносит Чалову физические страдания, отчего самого себя хочется ударить как можно больнее или заставить Чалова также соврать, чтобы собственное запястье разорвалось в отместку за чужие мучения. Но Федя продолжает надрывно шептать ему в губы, придавливая к постели всем своим весом, — и лизаться со мной, и сосаться, и обжиматься. Все это ты хочешь. Просто ты трус, Костя. Федя отстраняется, выходит из комнаты и проводит ближайшее время на кухне, то и дело ставя на плиту чайник и выключая его при закипании, так и не наливая себе чай. Костя лежит на постели, до боли потирая глаза кулаками, бьет несколько раз с силой о матрац, шепча раздавлено: — Идиот. Кретин. Идиот.

***

Рома не сразу поднимается с пола, когда за Ильей закрывается дверь. Следит потухшим взглядом, как Кутепов проходит к нему и останавливается рядом, устремив взгляд в окно. Зобнин пару минут молчит, но потом все же поднимается, мнется неловко и разрывается от желания высказать все и уйти, потому что в ожидании он провел не менее трех часов, так и сидя на холодном полу в одиночестве. — Извини, было важное совещание. Не мог отменить или завершить раньше. Кутепов не смотрит на него, прикрывает уставшие глаза и прислоняется лбом к стеклу, зачесывая назад волосы. Он не знает, с чего начать разговор и чувствует напряженность и чужое раздражение, ощущая всю горечь невысказанных слов и не имея возможности избрать единственно верный путь по улучшению испорченных самим же Кутеповым отношений. — Тогда давай быстрее. И я пойду. Мне тоже, знаешь ли, не очень весело ждать тебя по три часа, — Рома задыхается возмущением и обидой, глотая обломки уничтоженного давно самообладания, нервно потирает в руках край теплой кофты и силится выглядеть отстраненным, готовый к новой порции лечебных объятий, — у меня своя жизнь имеется. Илья, наконец, отрывается от окна и поворачивается к нему, скользит взглядом по бледному лицу и потухшему взгляду, нервным движениям рук и чуть подрагивающим плечам. Подходит вплотную и обнимает за плечи, чуть поглаживая спину, второй рукой нежно перебирая короткие волосы, так что Зобнин дышит ему в плечо, пряча раскрошенное самообладание. — Рома, нам нужно поговорить. Зобнин боится больше всего на свете нового приступа фрустрации, обманутых надежд и нескончаемых порций собственных наивных мечтаний, растоптанных и задавленных чужим безразличием, поэтому энергично пытается вырваться из чужой хватки, утыкаясь ладонями в грудь Кутепову, безуспешно пытаясь отстраниться. Шепчет надрывно ему в плечо, когда Илья усилием вновь прижимает его вплотную, обхватывая спину и голову так, что движения Ромы оказываются скованны: — Не будем мы говорить. Илья отрывает Зобнина от своего плеча, берет его лицо в свои руки и заглядывает в потерянные глаза, полные слез и желания исчезнуть, лишь бы не быть снова втоптанным в грязь. Рома пугается каждого действия Ильи, обнажая перед ним свою слабость, и Кутепов с комом в горле понимает, что сам во всем виноват. — Я не отпущу тебя, пока мы не поговорим. Рома смотрит на него зло, поджимает губы в немом возмущении и не находит моральных сил снова безрезультатно пытаться выкарабкаться из плена его прикосновений и ореола холодного взгляда, который, наверно, просто не способен приобретать теплые тона. Кутепов думает, что еще немного, и Зобнин расплачется. Тот, и правда, находится на грани здравого смысла и в любой момент рискует не удержать себя в равновесии, когда гнетущую тишину внезапно прерывает звонок его телефона. Кутепов дает волю его движениям, Зобнин достает смартфон из кармана брюк, и выражение его лица омрачается крайней степенью беспокойства и клейким чувством всеобъемлющей паники, когда на том конце провода Чалов, путаясь и изрядно нервничая, обрушивает на голову страшные фразы, подкрепленные сбитым дыханием. Рома не нажимает «отбой», лишь опускает безвольно руку с телефоном, теряется на мгновение, не замечая совсем, как Кутепов трясет его за плечи, пытаясь достучаться до затуманенного сознания и узнать причину внезапной крупной дрожи и сбившегося дыхания. Рома старается сфокусировать на нем взгляд, выдает на выдохе, тихо и хрипло, так что Илью также охватывает ощущение чего-то изрядно плохого: — Марио. Зобнин суматошно накидывает куртку и направляется к выходу из кабинета, бросая напоследок: — Мне срочно нужно домой. Кутепов устремляется следом, сообщая безапелляционно: — Я поеду с тобой. И Зобнин, уже покидая офисное здание, отвечает ему безразлично: — Как хочешь. Они оба оказываются на заднем сидении автомобиля Ильи, и Рома просит Дзюбу как можно быстрее ехать домой.

***

Денис наблюдает без особого интереса, приходя в себя и сжимая руль припаркованного автомобиля, как девушка отстраняется от его промежности и пошло стирает большим пальцем с уголка губ белесую субстанцию. Черышев морщится даже, не в силах побороть чувство отторжения всего, что происходит сейчас, что он сам позволяет и от чего не получает ни грамма настоящего удовольствия. Быстро застегивает ширинку. Девушка рядом поправляет прическу, и Черышев наблюдает за тем, как игриво переливается на ее запястье только что купленный им для нее дорогой браслет. Денис покидает машину, открывает перед спутницей дверь, подавая ей руку, и осматривает в невольном волнении тот самый отель. Черышев просит тот самый номер, и он, будто в насмешку над ним, действительно оказывается свободен, так что через несколько минут Денис снова обводит взглядом ту самую постель. Злится на самого себя за не выводимые никаким образом заевшие мысли, скидывает верхнюю одежду, и, обращаясь с улыбкой к своей спутнице, спрашивает совсем как тогда: — Ты первая в душ или я? Клин клином вышибают. Он ждет ее на кровати, и та выходит из ванной в красивом белье, изящно останавливается на входе в комнату, пошло облизывая губы, не задерживается у двери, а сразу идет к постели, виляя упругими бедрами. Черышева рвет изнутри ощущение тотального ничего к этой по всем параметрам соблазнительной особе, и в голову снова и снова лезут непрошеные воспоминания о том, как жался робко его солнечный мальчик. Как Марио, переминаясь с ноги на ногу и пряча взгляд, невинно тянулся к нему, а позже раскрывался податливо на каждое прикосновение, как откровенно невыносимо кружил голову каждым своим поцелуем. Денис сжимает руку в кулак и прикусывает щеку в раздражении на самого себя, силится вернуться в реальность и опрокидывает девушку на спину, нависает сверху и впивается в пухлые губы требовательным поцелуем. Опускается жаркими вспышками касаний губ на шею и ключицы. В ушах бьют назойливым омерзением ее откровенные стоны, пошлые и наигранные, и Черышев, отстранившись вдруг, следит за ее поплывшим взглядом, выражением лица, окинутого дымкой картинного возбуждения. Он ищет, ищет, но не находит в ней абсолютно ничего ослепительно чистого, отчего колени бы подкашивались в желании прижать к себе ближе и никогда не выпускать из своих объятий. И это вышибает последние крупинки самообладания из головы, потому что раньше чего-то чистого и невинного Черышеву и даром не надо было. Она не отзывается трепетом на каждое его прикосновение, не вздрагивает от интимных касаний, не сводит с ума поцелуем, не дарит ощущение необъяснимого восторга, когда оказывается под ним. И дело не в том, что она — плохая любовница, никакая в постели или ведет себя как-то не так. Просто все дело в том, что она — не Марио. Денис, упертый и все еще сопротивляющийся, снова припадает к ней, и девушка помогает ему стянуть с себя лифчик и стринги, обхватывает талию стройными ногами, откровенно вжимаясь, и когда Черышев, прервав череду беспорядочных поцелуев, отстраняется, она сама опрокидывает его спиной на постель и нависает сверху. Закусывает губу и распахивает на нем махровый халат. Черышев дышит загнанно и следит пьяно за ее движениями, ловя в окутанном грязью номере требовательное: — Возьми меня уже, малыш. И ни капли не возбуждается. Он вдруг больше не может закрываться от себя плотной стеной обороны, не может давить внутри тягучее чувство собственного бессилия перед остротой и сочностью чувств, откидывается на подушку и больно врезается короткими ногтями в свои волосы. Издает подобие отчаянного вскрика, так что девушка, чуть испугавшись, отползает от него на несколько сантиметров, наблюдая в беспокойстве, как Денис мотает головой из стороны в сторону и несколько раз стучит в остервенении кулаком по матрацу, сжимая челюсти от неспособности больше с этим бороться и признания собственного тотального поражения. В голове бестолково мечется: «Марио, Марио, Марио». И больше уже ничем зачеркнуть его имя становится невозможным. — Извини, не могу так. Черышев чувствует себя в искривленной вселенной, королевстве кривых зеркал, когда на трясущихся ногах поднимается с постели и одевается впопыхах, ничего больше не обронив напоследок, а просто вылетает из здания, сбивчиво и громко дышит, срывается с места, сильно вдавив педаль газа. Стойкое желание немедленно увидеть Марио обрывается внезапным воспоминанием его воодушевления при сообщении, что они оба теперь свободны, и в паре кварталов от дома Фернандеса Черышев резко поворачивает в противоположную сторону. Настойчиво стучит в дверь, кажется, совсем забыв о существовании звонка, и когда заспанная Кристина открывает ему, обреченно выдыхает куда-то ей в шею, тут же придавливая к стене. Она выворачивается невольно, пытаясь отстранить его от себя, испуганная таким состоянием друга, но Денис держит крепко и впивается в губы требовательным поцелуем, всегда чувствуя нечто иное в постели именно с ней. Так они часто обменивались дружеской поддержкой, выражающейся в ненормальном порыве каждый раз выместить чувства и эмоции друг на друге, отдаваясь полностью и обнажая трепещущее нутро клокочущей боли. Девушка обхватывает его за плечи, отвечает на поцелуй, но Черышев быстро отстраняется от ее губ и сталкивается с ней лбами, проникая в душу отчаянным взглядом. — Все не то, — шепчет тихо, на грани слышимости, кажется, готовый в любую секунду разлететься на части от разрывающего внутренности комка напряжения. Кристина обеспокоенно берет его за руку, провожая на кухню, возится у плиты и вскоре ставит перед Черышевым горячий чай и тарелку с бутербродами. Они сидят в молчании около получаса, и за это время тишина врезается в сердце отравленным эхо чужого отчаяния, так что девушка не выдерживает первой и задает вопрос: — Что случилось, Денис? Он разворачивается на стуле, отставляя в сторону нетронутый чай и бутерброды, прислоняется затылком к стене и прикрывает глаза, ухмыляется нервно и произносит тихо, словно говорит сам с собой: — Я освободился, — Кристина ничего не понимает, но не спешит встревать и прерывать поток его откровений, — когда уже перестал хотеть быть свободным. Он делится с ней сокровенным, сбивчиво рассказывая свою историю с самого начала, нервно кусает губы и разрывается в охватившем вдруг чувстве утери чего-то по-настоящему ценного. Кристина стоит у окна к нему спиной, всматривается в потухшую улицу, а потом, проанализировав, наконец, все сказанное, спрашивает с надеждой в голосе, поворачиваясь к Денису лицом: — Но если он разорвал связь, — она задумчиво скользит взглядом по убитому Черышеву, — может быть, ее можно возродить снова? Чисто теоретически. Только если в последствии ты снова не причинишь ему боль. Парень на это ничего не отвечает, сидит в тишине около пяти минут, а потом поднимается на ноги и прохаживается по квартире из угла в угол, то и дело ероша волосы. Марио не захочет возрождать связь. Но ведь можно узнать. Чисто теоретически. Денис долго вертит в руках телефон, всматриваясь в найденный номер, но так и не решается нажать «вызов», пока Кристина, наблюдавшая все это время за его смятением, произносит внушительно: — Давай. Длинные гудки опаляют ухо тягучим ожиданием. Гончаренко не сразу подходит к телефону, погруженный в дела. Несмотря на позднее время, он по-прежнему находится на работе и старается успеть закончить все запланированное в срок. Мобильный разрывается на соседнем столе, не давая сосредоточиться, и Виктор Михайлович, опираясь на небольшую трость и уже привычно прихрамывая, все же встает с насиженного места и отвечает на звонок. — Виктор Михайлович, извините за столь поздний звонок. Это Денис Черышев. — Я узнал тебя. Здравствуй. Гончаренко всматривается в озаренные фонарным светом ночные улицы Петербурга, стоя у окна, опираясь на свою трость, вслушивается в сбивчивые объяснения парня, и с каждой фразой все больше хмурится. — Денис, я не знаю, что там тебе сказал Марио, но ко мне он не приезжал и с того раза больше не обращался, — на том конце провода слышится сбивчивое дыхание и вырвавшееся на выдохе: — Как? Но я же… — Денис, как я уже говорил, ваша связь посмертная. Как и любая другая. Родство невозможно прервать. Гончаренко слышит короткие гудки, и постояв еще немного у чуть распахнутого окна, проходит к рабочему месту, с новыми силами погружаясь в рабочие документы. Черышев загнанно дышит, и Кристина, до этого момента стоящая рядом и слушающая тихо весь разговор, трясет его требовательно за плечо, силясь привести в чувство. — Мне нужно к нему, — сбивчиво и почти неразборчиво срывается с онемевших губ, и Денис порывается с места. Кристина нагоняет его у машины, выхватывает ключи из рук и сама садится за водительское сидение своего автомобиля, указывая другу на пассажирское место. — Дальше я сам, — сообщает ей Черышев, когда девушка останавливается у входа в нужный дом, — возвращайся домой. Черышев добавляет совершенно искренне, вкладывая в это слово все свое тепло и привязанность: — Спасибо. Он барабанит в дверь какое-то время, не ощущая боли в отбитых костяшках, глотая порывы адовой помеси чудовищного беспокойства и пожирающей нутро паники. Кричит что-то неразборчивое, и отскакивает, когда кто-то рывком раскрывает дверь. Зобнин смотрит на него раненным зверем, загнанным в угол и готовым на все, налетает и со всей силы бьет кулаком по лицу, так что в следующие секунды Денис чувствует металлический привкус во рту. — Пошел вон, сука, — шипит ему в лицо и заносит кулак для нового удара, когда вдруг подоспевший Кутепов обхватывает его за плечи и не позволяет наброситься снова, — как ты мог, сволочь? Рома в отчаянии выплевывает это в лицо Черышеву, все еще силясь вырваться из удерживающих его рук, и Денис пользуется минутной заминкой, проскальзывает в дом, на ходу отирая расквашенную губу, окидывает вопросительным взглядом столпившихся в коридоре, и Артем первым указывает Денису на нужную дверь. — Не пускайте его! — кричит Рома, влетая в дом следом, но Кутепов с силой прижимает его к стене и, вглядываясь в глаза, настойчиво произносит: — Не мешай. Черышев прикрывает за собой дверь и цепенеет посреди комнаты, а потом обрушивается на пол возле кровати, и его лицо искривляет гримаса испепеляющего чувства вины. Марио лежит на постели совершенно бледный, и пересохшие губы все еще подрагивают от напряжения. Фернандес жадно впускает в легкие кислород, смотря перед собой широко раскрытыми, но ничего не видящими глазами. Пот стекает на подушку, и взмокшая челка прилипает к влажному лбу. Прерывистое хриплое дыхание разлетается по душной комнатке отголосками пережитой агонии, и Марио до сих пор вскрикивает рвано, вцепляясь побелевшими пальцами в скомканную простынь. Страх не отпускает его даже сейчас, и он каждую минуту взрывается вспышкой плача, до исступления боясь нового приступа. Вскидывается вдруг на кровати и делает несколько глубоких вздохов, словно убеждаясь в насущной возможности поглощать кислород. Когда, наконец, немного возвращается в реальность, ощущает теплую ладонь на своей руке. Совершенно точно уверен, что это Рома, поэтому даже не смотрит в сторону сидящего рядом человека, прикрывает глаза и сбивчиво шепчет: — Извини, Ромочка. Я должен был. Ты только не злись. Распахивает глаза, когда чувствует горячечный поцелуй на своей руке, поворачивается и натыкается в панике на Черышева, вскидывается на постели и порывается встать, приподнимаясь, но Денис вскакивает с пола и усаживается рядом, ловя его обмякшее и ослабленное совершенно тело в свои объятия. — Боже, прости меня, — Денис обхватывает его так крепко, что Марио кажется, будто он боится его уронить, — я такой идиот. Мальчик мой, ну, зачем ты так сделал? Марио дрожит всем телом в его руках, пряча лицо в изгибе шеи Дениса, и тот так близко, так невероятно близко, что, кажется, у Фернандеса отказывает инстинкт самосохранения, и он прижимается к нему всем телом. Он тянется снова, и тепло этого солнечного мальчика одновременно разбирает Дениса по частям, тут же собирая заново в единое целое. — Не хотел быть балластом для тебя, — Марио обхватывает его вялыми и ослабленными руками, роняя всхлипы на плечо. Черышев обхватывает влажные щеки, а потом одной рукой удерживает Марио за подбородок, другой убирая взмокшую челку со лба, улыбается вымученно-расслабленно, будто тот самый лотерейный билет, выброшенный недавно в урну, случайно оказался снова в его руках. — Я тут понял недавно, — Денис снова прижимает Марио к себе, поглаживает по голове, убаюкивая, стирая аккуратно влагу с бледных щек, — что без тебя я сам будто задыхаюсь, понимаешь? Ты — мой солнечный лучик, Марио. И я чертовски виноват перед тобой. Марио вцепляется дрожащими пальцами в его кофту, всхлипывает часто и ничего не отвечает, потому что сейчас они оба не готовы уже что-либо говорить. Вошедший все-таки в комнату Зобнин молча указывает Черышеву на дверь, и тот послушно покидает помещение, напоследок одарив Марио успокаивающей улыбкой, словно внушая этим мимолетным теплом слабую надежду на что-то хорошее. Он — его лучик света. Черышев покидает дом, Рома упрямо закрывает входную дверь перед Кутеповым, и все жители медленно разбредаются по своим комнатам, опустошенные своими и чужими несчастьями. Смолов безуспешно пытается прикрыть дверь, но Антон оказывается проворнее, протискивается в комнату и тут же ощупывает руки Феди, отмечая их холодность. Леша проходит следом. Федя сидит на кровати между близнецами, и те привычно уже облепляют его с двух сторон, согревая, и живительное тепло бодро проникает в каждую клеточку охладевшего было тела. — Когда ты перестанешь закрывать дверь перед нашими носами? — недовольно бурчит Антон, чувствуя, как постепенно оттаивают холодные пальцы Смолова. Федя не отвечает, лишь отстраняется сразу, когда помощь оказывается более ненужна, и повисшее напряжение давит на всех троих невысказанной проблемой. Смолов мнется на кровати в попытке выдавить из себя хоть что-то, но получается лишь окинуть близнецов немигающим взглядом, улечься на спину и произнести сдавленно: — Делайте что хотите. Миранчуки переглядываются только, кивают друг другу еле заметно, и под удивленным взглядом Смолова синхронно тянут футболки вверх. Федя руки выставляет вперед и поспешно говорит, захлебываясь словами, чувствуя, как внезапное тепло разливается в грудной клетке: — В рамках приличия, конечно. Леша улыбается мягко и сообщает тут же: — Не волнуйся. Мы просто кое-что хотим тебе показать. Они избавляются от футболок, и Федя завороженно вглядывается, приподнимаясь на локтях, в четкие и совершенно одинаковые метки на груди братьев. Совершенно идентично на коже у каждого красуется слепящее глаза: «Смолов». Братья улыбаются ему тепло и сами укладываются рядом с видом, не терпящим возражений. Обхватывают парня пленом своих объятий, и тот не старается отстраниться, прикрывая глаза и утопая в осознании того, что у близнецов на груди метки с его фамилией. Невольно улыбается и решает, что, пожалуй, все свои проблемы и переживания можно отложить до утра. Марио кругами ходит по комнате, ежеминутно вздрагивая всем телом и потухшим взглядом сверля закрытую дверь. Он боится до одури потерять самое дорогое, что у него есть в жизни, поджимает губы в попытке не расплакаться, а когда Зобнин все же появляется на пороге с подносом, Марио бросается к нему и чуть не падает, резко ощущая себя невероятно ослабленным. Рома ставит поднос на столик и поспешно подходит к другу, за руку подводит Марио к постели и сажает на кровать, подложив под спину взбитые подушки. — Я думал, ты злишься и не придешь больше, — как маленький мальчик, чуть не плача, тараторит Марио, пока Зобнин ставит небольшой табурет возле кровати и усаживается с подносом еды. — Я не злюсь, — врет Рома, потому что на самом деле его разрывает изнутри чувство праведного гнева на самого близкого человека, так глупо рисковавшего собственной жизнью, — просто готовил бульон. Тебе обязательно нужно подкрепиться и набраться сил. Марио чувствует прилив невероятной нежности, опаляет лицо друга невысказанной благодарностью, но на только что сваренный куриный бульон смотрит без аппетита, так что Рома сам подносит ложку к его рту, улыбаясь мягко. — Давай. Я тебя покормлю, — Фернандес не может сопротивляться, и чуть смущаясь, все же поддается. — Вот и умница. Давай теперь ложечку за меня. Зобнин быстро прибирается в кухне и возвращается к другу. Застает Марио все также сидящим на кровати, забирается на постель и укладывается рядом, положив голову Фернандеса на свою грудь. Долго не может уснуть, гладя Марио по волосам, и успокаивается только тогда, когда слышит размеренное сопение уснувшего, наконец, парня. Игорь долго не может заснуть, невесомо касается губ спящего Артема и пытается избавиться от снова охватившего его беспокойства. Просыпается в холодном поту, стараясь прогнать очередной глупый сон, в котором Дзюба мучается в агонии проявления родства с кем-то другим. Снова откидывается на подушку и до утра не смыкает глаз, безуспешно уже пытаясь унять глупые мысли. Завтра — все с чистого листа. Завтра все изменится — крутится в голове успокаивающим мотивом, и Акинфеев цепляется за эту мысль как за спасательный круг, внушая себе снова и снова. Завтра — новая жизнь.