Сломанные люди

Кучаев то и дело просыпается с неприятным чувством липкой духоты, ворочается недовольно и каждый раз ощупывает пустую кровать. Вертится с боку на бок, подкладывая руку под голову и тут же меняя положение, приподнимается на постели и сразу снова опускается на подушку. Ерошит волосы и жмурится, сворачивается клубком. Около четырех часов утра просыпается вновь, садится, всматриваясь в темноту и безуспешно сгоняя с себя чувство вины. Резко поднимается на ноги и входит несмело в освещенную кухню, сразу натыкаясь на Чалова. Тот сидит к нему спиной у батареи, подперев голову рукой, дремлет на подоконнике. Костя пару минут стоит неподвижно, сверля хмурым взглядом его спину, неловко опустив руки по швам и ощущая, как неприятно подкатывает к горлу желание ударить самого себя по лицу. Все сказанное и сделанное кажется ему нелепой глупостью и трусостью, чувство собственной никчемности, неспособности преодолеть косность мышления и ворох стереотипов давит колючей проволокой, стучит по вискам открытым желанием делать все не так, и злость на самого себя скребется в душе оглушительным бессилием перед своей же слабостью. Он тихо подходит к Феде, чуть трогая за плечо, и тот лишь мычит в ответ что-то невнятное, не просыпается. Кучаев садится на корточки, всматривается в его лицо и словно завороженно касается подушечками пальцев щеки, одергивает руку и хочет было подняться, но не выдерживает: наплыв нежности и чувства всепоглощающего притяжения придавливают намертво, и Костя невесомо целует Чалова в висок, на секунду прикрывая глаза. Отстраняется тут же и натыкается на сонный взгляд. Тушуется и краснеет, неловко зачесывая назад растрепанные волосы, говорит тихо, неловко потупив взгляд: — Пойдем в кровать? Собственная фраза почему-то давит на сердце двусмысленностью, и Кучаев тут же поправляет себя, усердно, но безуспешно стараясь скрыть смущение и неловкость: — Тут спать неудобно. Федя лишь потирает глаза, и кожу виска прожигает отголосок мимолетного поцелуя, отчего в душе трепещет чувство всеобъемлющей легкости. Он смотрит на Костю, будто ожидает чего-то, словно необходимо подтверждение реальности сиюминутной близости, потому что Чалов боится, что такой контакт ему просто почудился. Кучаев лишь берет его за руку и требовательно ведет за собой, так что Федя на ватных ногах бредет следом, отчаянно мечется в биполярности поведения Кости и то утопает в его несокрушимом приятельстве, то теряется в зачатках романтики. Костя доводит его до кровати и буквально укладывает на спину, укрывает одеялом и тут же ложится рядом. Отворачивается. Федя прикрывает глаза, стараясь унять дрожь в руках, и касается осторожно виска там, где пару минут назад побывали Костины чувства. Мир вертится перед глазами световыми всплесками, и голова кружится от очередной порции рваной заботы. Он поворачивается к Кучаеву и всматривается в темноте в его спину, придвигается ближе и хочет до зубного скрежета однажды заснуть с ним в обнимку. Поджимает губы и старается прийти в себя, прикрывает глаза, и через пару минут Кучаев тонет в его мерном дыхании. Костя не выдерживает: поворачивается к Феде лицом, придвигается вплотную и утыкается носом в его плечо, в полудреме ощущая, как Чалов неосознанно прижимается ближе и приятно обволакивает своим теплом. Утром Костя просыпается на его плече, не спешит отстраняться, пользуясь возможностью, впитывает в себя каждый отголосок контакта и прикрывает глаза, вдыхая мучительно новую порцию собственной неспособности сделать что-то еще: как только Чалов шевелится на постели, Костя резко отстраняется и садится на кровати, нервно трогая шею. Порывается встать, но Федя быстрее, смелее и отчаяннее в своем желании разорвать в клочья чужую отстраненность и протиснуться, наконец, в сердце, где ему уже давно уготовано место. Обнимает крепко со спины, вжимаясь губами в плечо Кости, зажмуривает глаза. — Просто скажи, что тебе неприятно, и я отпущу. Чалов ненавидит себя, презирает каждую свою жалкую попытку. Снова и снова делает отчаянный шаг в никуда, словно снует из угла в угол, усердно не замечая дверь, тычась в глухую стену, желает пробить выход головой, но каждый раз снова набивает шишку. Кучаев замирает в его объятиях, и едкая гадость застревает на языке, не выливаясь наружу наглой ложью и острой болью в чужом запястье. Костя молчит и тонет в его руках, инстинктивно придвигаясь ближе, вжимаясь спиной в его грудь, но продолжая разрушать Чалова молчанием. Федя отстраняется обреченно, и все его тепло улетучивается сразу, так что Кучаев чувствует неприятный холодок, разливающийся по телу вспышками едкой трусости. За спиной хлопает дверь, и Костя ложится на спину, прикрывая лицо руками. Отчаянное «не могу» режет по живому, разрывает внутренности всполохом грусти, и Костя в остервенении думает, что все его проблемы, все Федины проблемы строятся на этом проклятом «не могу», явно высосанном из пальца. Мысли прерывает вошедший Чалов: он уже одет и умыт, сообщает холодно: — Игорь собирает всех в кухне в девять часов, — и тут же покидает комнату. Смолов просыпается в тепле, окутанный чужой близостью, выпутывается быстро из объятий и, бросив беглый взгляд на близнецов, направляется в ванную. Долго стоит под горячими струями, вспенивая шампунь, но поминутно снова и снова опускает взгляд на низ живота, проводит рукой по недавно появившемуся секрету и до сих пор теряется при виде этого недоразумения. Закатывает глаза и почему-то улыбается вдруг, глупо смотря перед собой в одну точку. Все так головокружительно необычно и до неправильного естественно, что иногда кажется, будто дышать становится невероятно легко при том, что легкие сдавливает тягучая клейкая пленка. Вернувшись в комнату, грубовато будит братьев и, не дав им возможности произнести что-то внятное, выставляет за дверь, сообщив лишь, что Игорь в девять собирает всех в кухне. За обеденным столом в назначенное время собираются все домочадцы, и Акинфеев окутывает их пеленой таинственности, задержавшись на пять минут, так что все дружно прожигают любопытными взглядами Дзюбу, который, кажется, не спешит ничего объяснять. Игорь показывается с увесистой папкой заранее приготовленных документов, садится во главе стола и начинает тут же, окидывая присутствующих серьезным взглядом: — Мы с Артемом планировали открыть общее дело. Идея зародилась давно, а реальная возможность появилась совсем недавно, когда удалось выгодно выкупить подходящее место, — Игорь бросает взгляд на Рому и Марио, — здание, в котором вы арендуете помещение под кафе. Зобнин удивленно вскидывает бровь, заинтересованно слушая Акинфеева, а Марио лишь старается придать мыслям рациональное направление, потому что все в голове — не о том, и разрушающая пелена вчерашнего дня давит на него грузом неизвестности будущего. Он ежится от холода, сидя в одной футболке, и старается не выбиваться из общего разговора. — Буквально напротив недавно открылось сразу несколько бизнес-центров, и за неимением хороших гостиниц поблизости предприниматели, приезжающие в наш город, вынуждены останавливаться в отеле, который располагается довольно далеко, — Акинфеев снова окидывает присутствующих взглядом и продолжает. — Мы же планируем открыть гостиницу для деловых кругов в непосредственной близости к бизнес-центрам, таким образом, охватив подавляющее большинство прибывающих с деловым визитом гостей города. Дзюба подхватывает сразу, как только Акинфеев раскрывает папку и кладет на стол несколько документов: — Это здание когда-то уже служило гостиницей, но из-за отсутствия спроса хозяин разорился, и долгое время дом пустовал, за исключением нескольких помещений на первом этаже, где располагались магазины, а сейчас находится кофейня Ромы и Марио. Сначала документы внимательно изучает Ерохин, затем бумаги переходят к Смолову, и тот также окидывает их профессиональным взглядом, отрывается по прочтении и смотрит вопросительно на Игоря. Тот произносит, наконец, причину общего сбора: — Мы предлагаем вам всем включиться в работу и вместе открыть общее дело, — на вопросительный взгляд многих Акинфеев отвечает тут же необходимыми разъяснениями, — каждый из вас имеет нужное нам образование или полезные навыки в совершенно различных сферах. Думаю, каждый сможет извлечь выгоду из сотрудничества. Разговор продолжается довольно долго, и в детальном анализе всех проблем и вопросов участвуют в основном Смолов, Ерохин, Акинфеев и Дзюба. — Судя по составу работников, — Смолов деловито посматривает на братьев, и Антон отвечает ему дерзким взглядом, уже ожидая подвоха, — кризис-менеджер вам, и правда, понадобится довольно быстро. Миранчуки на это лишь недовольно фыркают, а Игорь не меняет делового настроя, отвечает тут же: — В данном случае ты нужен нам как специалист по развитию бизнеса, — Акинфеев говорит абсолютно уверенно, и Федю вдруг прошибает давно забытое ощущение востребованности и нужности его деловых качеств, отчего в душе медленно разгорается, кажется, потухшая совсем искорка делового азарта. — Ты ведь и этим занимался довольно успешно. Дзюба окидывает всех присутствующих взглядом и останавливается на Ерохине, обращаясь непосредственно к нему: — Хороший юрист нужен любому бизнесу, — улыбается открыто и искренне, так что Александр оживает как-то, тая под добрым взглядом и сильнее сжимая под столом руку Головина. Игорь переключается на Чалова, и тот готов услышать, почему вдруг заинтересовались и им. — Федя, тебе сейчас необходимо пройти практику, а нам не помешает обзавестись хорошо обученным экономистом. В твоих способностях я, поверь, не сомневаюсь. Чалов улыбается и утвердительно кивает, вообще еще до конца не осознавая, что вокруг так внезапно вертится жизнь, и из-под ног стремительно уплывает закоренелое постоянство. — Далер и Андрей — прекрасные специалисты в своих областях. Андрею мы бы предложили заведовать техническим оснащением гостиницы, а Далеру доверили бы должность системного администратора. Акинфеев переключается на оставшихся без внимания и говорит уже им, не теряя уверенности и убедительности в голосе: — Миранчуки и Головин на первых порах поработали бы на ресепшн. А Костя продолжит трудиться в кафе. Дзюба тут же переключается на Рому и Марио: — Как вы смотрите на то, чтобы немного расширить кофейню до полноценного кафе и присоединить его к гостинице? Зобнин думает некоторое время, переглядываясь с Марио, и получив от него утвердительный кивок, отвечает: — Почему бы и нет. Расширение дела — это всегда хорошо. Игорь позволяет всем желающим ознакомиться с необходимыми документами, отвечает на вопросы и, наконец, предлагает определиться: — Все, что осталось сделать — произвести ремонт, закупить необходимую мебель и оборудование, укомплектовать штат и завершить оформление документов, в том числе, придумать гостинице название, — Акинфеев обводит присутствующих серьезным взглядом и добавляет тут же, давая, может быть, крайне мало времени для размышлений, но новая жизнь — сегодня, и ждать у него совершенно не остается сил. — Прошу поднять руку тех, кто желает к нам присоединиться. Миранчуки голосуют первыми, совершенно точно уверенные в своем желании участвовать в новом деле и иметь возможность разнообразить собственную жизнь. Головин голосует следующим, второй рукой под столом все также сжимая кисть Ерохина, и Александр тут же следует его примеру. Далер и Андрей принимают решение синхронно, оба поднимают руки и улыбаются счастливо. Осознание перспективы работать рука об руку и проводить как можно больше времени вместе оглушает их ярким приливом трепетного спокойствия и теплого умиротворения. Лунев смотрит на Кузяева с нежностью, и тот отвечает ему тем же. Зобнин и Марио также голосуют положительно. Смолов поднимает руку последним, и в душе прорастает вдруг чувство неумного напряжения, облепляя нутро плесенью стопорящего: «У меня не получится». Разговор продолжается, и обговариваются основные детали, намечается план действий, и Игорь подводит итог: — Для начала необходимо закончить ремонт и расширить зону кафе, так что вам, Рома, Марио, на некоторое время придется приостановить работу. Для должного оформления интерьера гостиницы необходим толковый специалист, — Акинфеев смотрит на Смолова, и тот отвечает после некоторого раздумья: — У меня есть на примете один талантливый дизайнер, и я часто работал с ним. Но давайте договоримся сразу, — Федя как-то странно и требовательно прожигает Марио колким взглядом, — раз уж вы решили доверить мне кадровые и другие решения, не перечьте моему выбору нужных специалистов. — Тогда ты и твой дизайнер займитесь оформлением помещения, — тут же дает добро Акинфеев, — я закончу со сбором необходимых документов. Александр, подготовь образцы трудовых договоров. Далер, займись разработкой необходимых Интернет-порталов, а ты, Андрей, составь перечень технического оснащения. Чалов, собери со всех информацию о необходимых закупках и произведи примерные расчеты. Остальные пока могут быть свободны и продолжать работать на прежних местах до момента открытия гостиницы. Когда разговор подходит к концу, многие разбредаются по своим комнатам и начинают выполнение первого поручения нового начальника, Артем и Головин отправляются на привычную работу, и в доме повисает тишина.

***

Раздается стук в дверь, и Марио медленно идет открывать, сразу осекается и заметно бледнеет, когда на пороге видит Смолова и Черышева. Федя хлопает Дениса по плечу и буквально вталкивает в чужую комнату, бурчит в спину: — Поговорите, но быстро. Нам с тобой еще ехать на место. Фернандес отступает назад, неловко вжимаясь в небольшой письменный стол, старательно отводит взгляд и не знает, как себя вести, потому что мысли неразборчивой кашей облепляют сознание, и все внутри трепещет от одного только вида Черышева, от осознания, что он пришел. — Федя рассказал мне про ваши планы, — как-то неловко и тихо начинает Денис, оставаясь на том же месте и не решаясь подойти ближе. Наблюдает лишь, как подрагивают у Марио руки, — пригласил в качестве дизайнера. Это все кажется какой-то нелепостью, совершенно неважным и ненужным сейчас, и Черышев больше не хочет терять время на пустые вступления, преодолевает разделяющие их сантиметры и останавливается в непосредственной близости, осторожно касаясь локтя. Марио ощутимо вздрагивает, но не пытается отстраниться. Он все еще в одной футболке, в помещении довольно прохладно, и Черышев, окинув взглядом комнату, натыкается вдруг на собственный свитер, аккуратно висящий на спинке стула. Берет его в руки и бережно, словно боясь спугнуть, помогает Марио надеть его. Расправляет, подворачивает рукава и вдруг мягко обнимает парня за плечи, прижимая к себе, гладит по голове бережно, так что Фернандес льнет к нему как маленький мальчик, испытывая одновременно чуткий трепет и липкий страх. Ощущать его в своих руках оказывается непозволительной роскошью, и Денис чувствует себя недостойным вот так просто прижиматься к нему, вбирая чужое тепло и отзывчивость. Каждая секунда таких объятий стоит ему миллиарда маленьких уколов в области сердца и воспоминаний, бьющих по лицу порочной близостью в те моменты, когда его мальчик задыхался один. Черышеву противно от самого себя, грустно до боли, и кажется вдруг несправедливейшей дикостью, что такому, как Марио, достался такой, как Денис. Его близость настолько окрыляет, настолько воспламеняет сердце чувственными всполохами желания жить по-другому, что Денис неспособен оказывается поступить иначе, чем снова и снова врываться в его жизнь и пытаться исправить собственные ошибки. — Пожалуйста, Марио, давай встретимся сегодня и поговорим? — Денис заглядывает ему в глаза, отстранившись, и Фернандес неуверенно смотрит в ответ, обжигая детской доверчивостью, от которой у Черышева скручивает внутренности. Он аккуратно касается его кудряшек, улыбается так чисто, так искренне, что Марио сам не может сдержать себя: льнет к нему ближе, пряча лицо на плече, утыкаясь ладонями в грудь. Он будто ищет защиты от Черышева у самого же Дениса, и это сводит обоих с ума. Черышев прикрывает глаза, ощущая себя вдруг невероятно свободным, и это чувство всепоглощающей легкости выжигает в душе осознание настоящей влюбленности. — А хочешь, — он вдруг берет лицо Марио в свои руки и заглядывает в глаза, — хочешь поехать с нами? Черышева вдруг совершенно иррационально опутывает из ниоткуда взявшийся страх потерять Марио, оставив его еще хоть на минуту. Пережитая ночь подкосила каждого тягучим ожиданием неизвестного, и сейчас оба цепляются друг за друга как за спасательные жилеты, жадно встречаясь взглядами. — Хочу. Черышев выдыхает облегченно, с трудом отстраняется и нехотя выходит из комнаты, предоставляя Марио возможность собраться. Смолов уже ждет у входа полностью одетый. Поглядывает в сторону комнаты Миранчуков, нервно теребя в руках связку ключей. Федю изнутри прожигает неправильность собственного поведения утром и необоснованная грубость, неприкрытое желание поскорее выставить братьев за дверь и пережить недавно появившийся символ их связи на теле в одиночку. Чувство вины неприятной тяжестью оседает в грудной клетке, придавливая к земле, притягивая все ближе и ближе к заветной комнате, так что Федя, решившись, быстро подходит и уверенно стучит в дверь. Открывает Леша, смотрит несколько грустно, и Смолов невольно отводит взгляд, проходит в комнату, когда Миранчук отступает немного от входа. Антон сидит в отдалении в кресле и даже не реагирует на Федю, не отрываясь от телефона, пока Смолов не привлекает его внимание наигранно сильным кашлем. — Леш, надо было так же перед его носом дверь закрыть, — Тоша бросает на Смолова колкий взгляд, и того будто бьет по лицу справедливость их общей обиды, — как он постоянно закрывает ее перед нами. Федя неловко переминается с ноги на ногу, чувствуя себя провинившимся школьником. Мысли кружатся в голове бессвязным потоком, и заготовленные скудные извинения рассеиваются в картинно нелепом и по-дурацки наигранном: — Я замерз. Антон даже не поднимается с места, показательно переключая все свое внимание на смартфон. Леша подходит ближе, сжимает привычно уже Федину руку в своей и впервые смотрит на него без преданной нежности. У Смолова внутренности сворачиваются в тугой узел зудящего чувства нехватки чего-то ценного, словно их забота стала для него за это время незаменимой и жизненно важной. Миранчук отстраняется, отворачивается, и этот поступок сродни удару для Смолова. Леша бросает небрежно: — Врешь, — а потом и вовсе отходит в сторону и садится на диван, раскрывая книгу. Оба не обращают больше на него никакого внимания, и Смолов впервые ощущает себя так беспомощно, жалко и глупо. Сжимает кулаки и быстро покидает комнату, громко хлопнув дверью, натыкаясь взглядом на Дениса и Марио, ждущих его на пороге.

***

Кутепов то и дело поглядывает на Дзюбу, но тут же вновь откидывается на сидении, смотрит в окно и снова переводит взгляд на Артема. В машине чувствуется гнетущая атмосфера, и с каждой минутой Илья все больше выдает свое состояние, так что, в конце концов, Дзюба не выдерживает и говорит невзначай: — У нас большие перемены. Кутепов слушает, кажется, в пол-уха, но когда Артем замолкает, выдерживает небольшую паузу и спрашивает отстраненно: — Значит, сегодня кофейня закрыта? Дзюба улыбается еле заметно, и тут же бросает вдруг, якобы случайно не обнаружив в кармане благополучно лежащий там гаджет: — Телефон дома забыл. Мы можем быстро заехать? Кутепов смотрит на него с подозрением, и эта невесомая помощь отдается приятным теплом в груди. Илья только кивает в ответ и прикрывает глаза, пытаясь выстроить уже, наконец, планируемый разговор во что-то членораздельное, но даже сейчас, заранее и в отдалении от Зобнина, фразы не вяжутся между собой, и любые слова кажутся несусветно жалкими оправданиями. Дзюба останавливается у входа, и Кутепов вовсе не удивляется, когда Артем не спешит забирать телефон, а остается в машине. Илья выходит на улицу и пару минут бродит кругами, утопая в свежевыпавшем снегу. Холодный воздух забирается в легкие, и Кутепова тут же опутывает тисками озноб: он стоит на морозе в полураскрытом пальто без головного убора. Резко оборачивается, когда на улице показывается раздраженный Зобнин: он наблюдал из окна около пяти минут, как Илья нарезает круги вокруг дома, и сейчас подходит, поджав губы и старательно пряча взгляд, накидывает на шею Кутепова свой шарф и нарочито небрежно надевает на него теплую шапку. Илья стоит неподвижно, греясь его заботой, и порывается начать разговор, когда Рома разворачивается и направляется к дому. — Илья, дай мне время, — Рома произносит это настолько устало, вымученно и убито, что у Кутепова сразу опускаются руки. За Зобниным закрывается дверь, и Кутепов, не выпуская из руки край его шарфа, замотанного на шее, садится в машину, и когда Дзюба трогается с места, вдруг просит его остановиться. Выуживает из папки с документами ручку и чистый лист, быстро оставляет послание и аккуратно складывает его, подписывает адресата и, выйдя из машины, бросает импровизированное письмо в почтовый ящик. Дзюба внимательно наблюдает за его действиями, и когда Кутепов возвращается в салон, трогается с места. Илья совершенно не может работать, и дело вовсе не в очередном приступе мигрени, потому что действие вчерашнего лечебного контакта все еще ощущается легкостью и отсутствием боли. Кутепов пытается собраться с мыслями и погрузиться в дела, но каждую минуту внутри разлетаются болевыми ударами вымученные и потухшие интонации голоса Зобнина, и тщательно скрываемый Ромой взгляд словно врезается в душу Ильи осколком его же холода. Раньше Зобнин так не смотрел, и каждое изменение в его лице сквозило жизнью и эмоциями, каждая морщинка и улыбка были по-настоящему яркими, врезались в сердце острой чистотой и неподдельной душой. Кутепову нравится такой Рома, в нем будто оживает сама жизнь, безжалостно круша и ломая вселенский лед, и поэтому действительно страшным оказывается видеть в вечно лучистых глазах маленькие, но твердые льдинки. Илья не досиживает до конца рабочего дня и отменяет все оставшиеся встречи, добирается до дома и полночи не спит, бесцельно наблюдая за событиями какого-то глупого фильма. Ему хочется поймать Зобнина и запереть в своей комнате до конца жизни. Не в качестве личного лекарства, а в качестве личного спасения от всего на свете, в качестве необходимого условия жизни, но Кутепов и так слишком долго делал что-то из побуждений помочь себе. И раз теперь Роме понадобилось время, он подождет, кусая локти и тускнея в своем одиночестве, которого сам так старательно добивался. Просуществует в снова потухшем мире, нарываясь на собственные опасения и беспокойства и утопая в неуверенности в том, что когда-нибудь это самое время возымеет предел, и Зобнин будет готов снова впустить его в свою душу.

***

Марио выходит на улицу первым. Некоторое время стоит на холоде, пряча в карман замерзшие руки, оглядывает здание и до сих пор не может поверить, что скоро это давно бесхозное место сможет стать полноценным пристанищем многих людей. Через некоторое время на пороге показываются Денис и Федя. Черышев кидает на заднее сидение машины блокнот с необходимыми записями и мягкой улыбкой приглашает Марио на пассажирское место рядом с водителем, садится за руль. Смолов тактично решает добраться домой самостоятельно, и Черышев некоторое время бесцельно едет по полупустой дороге, опаленной ярким отсветом ночных фонарей. — Может быть, съездим на наше место? — вдруг предлагает он, и Марио тут же кивает, почему-то греясь внезапно от таких слов, и «наше» ударяет в голову слабой верой в то, что его опасения не подтвердятся. Фернандес даже прикусывает в раздражении губу, стараясь отвлечь себя от вороха детских надежд, впервые в жизни настраиваясь на худший исход, и когда машина останавливается у замерзшей реки, некоторое время молчат оба. Марио поглядывает изредка на Дениса из-под опущенных ресниц, а потом произносит тихо, отворачиваясь к окну и вжимая голову в плечи, будто опасаясь удара: — Извини меня, — Дениса бьет по лицу страшнее реальной пощечины, — я никогда не хотел разрушать чью-то жизнь. Черышев вздыхает порывисто и больно ударяется затылком о спинку сиденья, врезается руками в руль и пару минут пытается выждать приступ тотальной злости на самого себя, потому что именно он потушил это солнце. — Марио, — он придвигается ближе, вынуждая того повернуться к себе лицом. Ловит его подрагивающие руки в свои, подносит к губам холодные пальцы, опаляя их жарким дыханием, — Марио… Впервые голос так сильно дрожит, и каждое слово застревает в горле, так что Фернандес перебивает его, не одергивая руки, смотрит искренне и оглушительно добро, отчего у Дениса, кажется, внутри что-то трескается: — Денис, не надо быть со мной из жалости. Я бы никогда не хотел, чтобы мой обман раскрылся. Я хотел, чтобы ты жил без балласта на шее. Мне очень жаль. Слова вылетают болезненно тихими пулями, и каждая фраза простреливает Черышева ненавистью и презрением к самому себе. Он вдруг не выдерживает, сгребает Марио в охапку и сильно прижимает к себе, снимает с него шапку и врезается пальцами в кудряшки, успокаивающе гладя по голове. — Солнышко, это я твой балласт, слышишь? — шепчет куда-то в макушку, пока Марио прячет заплаканное лицо у него на груди. — Пожалуйста, Марио, умоляю. Он отстраняет Фернандеса, стирает большими пальцами его слезы и проходится горячими поцелуями по влажным щекам, шепча при этом несвязно: — Умоляю, солнышко, дай мне шанс. Марио смотрит неверяще, большими добрыми глазами прожигает в Черышеве зияющую рану и говорит, захлебываясь словами, задыхаясь в своей беспомощности: — Но ты же говорил, что быть со мной — дикость. Черышев вдруг как будто пугается чего-то, проводит руками по собственному лицу, тут же снова касаясь щек Марио, утыкается носом в его шею, дышит загнанно и выдает обреченно, совсем мертво и вымученно: — Дураком был. Не понимал, — теперь уже сам Фернандес неуверенно обнимает его, успокаивающе поглаживая по спине, — что дикость — это быть без тебя. Марио поспешно смахивает собственные слезы, и оба долгое время сидят в тишине, отстранившись друг от друга. Черышева трясет так, что ноги отрываются от пола, и он покидает машину, нетвердо подходит к замерзшей реке и садится в рыхлый снег спиной к лобовому стеклу, так что Марио, оставаясь сидеть в салоне, упирается взглядом в его спину. Денису кажется, что вот-вот, и сзади щелкнет дверь, Марио тихо уйдет из его жизни, и это будет чертовски правильно, так что у Черышева не будет морального права его остановить. Он улыбается обреченно, когда сзади, и правда, захлопывается дверь, и Черышев утыкается в собственные колени, впервые за долгое время позволяя себе заплакать по-настоящему. Каждый раз, когда он касался кого-то другого вчера ли или в прошлой в жизни — до встречи с Марио — отдается болезненным отчаянием, и ощущение собственной мерзости охватывает все его существо, обволакивая тисками бессилия. Он не замечает даже, как еле слышно Марио опускается за его спиной на колени, а потом Денис перестает дышать, потому что Фернандес обнимает его, скрещивая руки в замке на груди Дениса, опаляет висок теплым дыханием и говорит тихо, будто дарит новую жизнь: — Пойдем? А то ты замерзнешь. Он ведет Дениса за руку к машине и открывает перед ним дверь со стороны места водителя. Черышев смотрит на него как на чудо, с огромным трудом выпускает его руку и тут же сжимает снова, когда Марио садится рядом на пассажирское сидение. Когда машина останавливается у дома, Марио не спешит выходить, словно решается на что-то, смотрит задумчиво вниз и, наконец, произносит: — Тогда, — неловкость давит неподъемным грузом, и каждое слово дается с трудом, — когда я впервые поцеловал тебя… Денис улыбается мягко, проводит тыльной стороной ладони по щеке Марио, а потом снова зарывается пальцами в любимые уже кудряшки. — Я знаю, солнышко, — у него в груди настоящий рассадник разнообразных чувств, и калейдоскоп ощущений кружит голову, но все, что сейчас удается сказать, — это надорванное, произнесенное на тихом выдохе: — я тоже. Он снова сжимает его холодные пальцы, нежно целует каждый и, наконец, отстраняется, позволяя Марио покинуть салон. Тот оборачивается на входе в дом, и одарив Дениса доброй улыбкой, скрывается за дверью. Черышев долго не трогается с места. Откинув голову на сидение, смотрит перед собой, ощущая, как гулко и быстро стучит в груди собственное сердце. Наблюдает за тем, как Дзюба, выудив из почтового ящика небольшой листок, скрывается в доме, а потом трогается с места и решает, что сейчас самое время заняться дизайнерским проектом будущей гостиницы. Потому что впервые в жизни он чувствует такой прилив вдохновения. Артем встречает Зобнина в коридоре, бросает короткое: — Ты-то мне и нужен, — вручает небольшое послание, после чего скрывается в ванной, оставляя Рому наедине с импровизированным письмом. Зобнин проходит в комнату и при тусклом свете ночника, стоя у окна, все же разворачивает лист и читает выведенную мелким почерком одну единственную фразу: «Прости за бесчеловечность». Опускается вместе с письмом на пол и, безуспешно давя ком в горле, перечитывает раз за разом одно и то же, вплотную прижавшись спиной к батарее. — Ромочка, все нормально? — слышит обеспокоенный голос и поднимает глаза на Марио, тот за руку помогает ему подняться и обнимает, мягко похлопывая по плечу. Зобнина трясет, он нетвердо стоит на ногах, и Фернандес помогает ему добраться до кровати, уходит на некоторое время, а потом возвращается в комнату с подносом еды. Улыбается мягко и произносит тут же. — Сегодня бульоном тебя откармливать буду я. Они оба сидят в пижамах на кровати, смотрят странно-смешное видео на планшете, пока Марио не ставит на паузу, произносит мягко, ложась на подушку и позволяя Роме устроиться у себя на плече: — Может быть, дашь ему шанс? Зобнин дергается как-то нервно, тут же отворачиваясь в противоположную сторону, но не сопротивляется, когда Марио обнимает его со спины. Не может уснуть, сжимает в руке под подушкой лист, а после нащупывает телефон на тумбочке, складывает аккуратно письмо и прячет между чехлом и крышкой смартфона. Смолов бесцельно слоняется по дому, кружит вокруг комнаты братьев, но те упрямо не показываются в коридоре, и Феде прожигает внутренности их необычная отрешенность. Он заглядывает в кухню, где ужинают уставшие Далер и Андрей, наблюдает, прислонившись к стене, как Лунев нежно ерошит волосы Кузяева, и как тот открыто ему улыбается. Головин возится у плиты, и Смолов, закатывая глаза, отстраняет его и сам заканчивает приготовление какао, потому что Саша, по его мнению, делает все не так. Тот лишь благодарно кивает и скрывается из виду с кружкой сладкого напитка, проходит в комнату и ставит угощение перед Ерохиным. — Решил тебя подпитать немного. А то ты целый день от стола не отходишь, наверное. Александр благодарно улыбается и делает глоток, тут же протягивая кружку и Саше. Тот берет напиток в руки, а потом, словно вспомнив что-то, покидает комнату на пару минут, возвращается с двумя трубочками. Их лица оказываются так близко друг к другу, что оба впервые чувствуют что-то не то, будто невидимая сила притягивает их с каждым днем все плотнее и плотнее, намертво сшивая между собой. И обоим это нравится. Ерохин отстраняется первым, предоставляя Головину возможность допить какао, говорит, смущенно почесывая затылок: — Не привык возиться с Трудовым кодексом. Все Уголовный да Уголовно-процессуальный. Головин отставляет кружку и мягко берет Александра за руки, вынуждая подняться. — Давай ложиться спать? У тебя глаза совсем сонные, — он ощущает вдруг, как сжимает в ответном жесте Ерохин его руки, и в голову ударяет теплотой, — а завтра с новыми силами за работу. Ерохин отправляется в душ, пока Головин моет кружку, и Смолов, все это время просидевший в кухне, все же не выдерживает, плюя на собственные «нет», подходит к заветной двери и стучит уверенно громко. Миранчуки явно в комнате, но открывать не спешат, и Федя собирается сдаться и обреченно уйти, но острое чувство необходимости и нуждаемости в них рвет в клочья привычное самолюбие. — А я хотел вам кое-что показать, — говорит нарочито громко, стоя у самой двери, уже мысленно проклиная себя за этот порыв, потому что показывать, скорее всего, окажется крайне неловко, но упрямо продолжает даже наперекор самому себе и своему здравому смыслу, — у меня тоже кое-что появилось. Ответа не следует, и Федя собирается уходить, как вдруг дверь раскрывается, и Антон требовательно тянет его за руку в комнату. Оба брата стоят напротив, недружелюбно всматриваясь в его лицо, и Смолову под такими пристальными взглядами становится крайне не по себе. — Если это очередная твоя уловка, — начинает было Тоша, но старший брат снова проявляет чуткость, изучающе смотрит на Федю, а после чуть отходит, уводя за собой брата, и их взгляды перестают действовать на него так гнетуще. Смолов неловко приподнимает свитер, но выражение лиц братьев не меняется, и Федя опускает взгляд на свой живот, с досадой понимая, что сокровенный секрет скрыт под джинсами. Стягивает с себя свитер, а потом принимается за джинсы, расстегивая ширинку, чуть приспускает вместе с бельем, открывая доступ к небольшой метке, проявившейся, как назло, в самом низу живота. На нежной коже красуется теперь отчетливое и судьбоносное: «Миранчуки». Федя крайне смущен, порывается закрыться и уйти, чувствуя себя идиотом, но братья как-то неожиданно оказываются слишком близко, и Смолов, опутанный их руками, тут же тонет в жадном поцелуе Леши, в то время как Антон бесстыдно опускается перед ним на корточки и, придерживая за бедра, проходится губами, кажется, по каждой букве их с братом фамилии. Смолов слишком вяло сопротивляется и оказывается зажатым между братьями на кровати, краем сознания уловив, что лежит уже без штанов. Леша бережно проводит по волосам, целует в плечо, пока Антон продолжает изучать его метку, оставляя на каждой букве ожог от прикосновения своих губ. Федя рвано дышит и вспыхивает между ними несусветным влечением, пока близнецы меняются положением, и уже Леша проходится поцелуями по недавно проявившейся природной татуировке, пока Антон вовлекает Смолова в новый поцелуй, действуя грубее и глубже брата. Федя беспорядочно бродит руками по простыне, все еще сходит с ума от поцелуев Тоши, стонет бессвязно в его губы и напрягается, когда Леша мягко разводит его ноги и проходится поцелуями по внутренней стороне бедра. Смолову настолько жарко, что, кажется, сейчас он бы не отказался от порции холода. Заметно нервничает и отстраняется от губ Антона, упирается ему в грудь и откидывается на подушку, потому что Леша не прекращает оставлять на внутренней стороне бедра влажные дорожки смазанных поцелуев. Антон мягко касается груди, обжигая каждым прикосновением, и Смолов давится стоном, когда его губы оказываются на соске, в то время как Леша снова переключается на заветную метку. До болезненности хочется дальше и больше, но вселенский страх и неготовность здесь и сейчас опрокидывают Федю в реальность, и он с усилием воли отстраняет сначала Антона, а потом и Лешу, рассыпая по комнате ворох спутанных фраз: — Не сейчас, — дыхание сбито окончательно, и перед глазами яркими вспышками кружится мир, — не готов еще. Они не останавливают его, когда Смолов с трудом поднимается с кровати и пьяной походкой подходит к двери, возвращается тут же и собирает в охапку джинсы и свитер. Смотрит на них мутным взглядом, и те улыбаются дружелюбно, давая понять, что теперь все нормально. Снова дают время, прощая грубость и вредность характера, за что Федя мысленно им благодарен. Он быстро юркает в душ и избавляется от накатившего возбуждения под холодными струями, возвращается в свою комнату и долго не может прийти в себя: страшная духота опоясывает всю ночь, и от яркости, остроты пережитого кружится голова. Чалов сонно потирает глаза, отключает настольную лампу и откладывает подсчеты на завтра, когда за спиной слышатся шаги. Кучаев подходит сзади и вдруг обхватывает порывисто, погружая в кокон неожиданно крепких объятий, из-за чего у Чалова, кажется, не остается ни капли здравого смысла. Костя стоит неподвижно, сжимая его в цепких руках и вдруг уверенно произносит на ухо: — Мне нравится. Чуть поворачивает голову Чалова в бок и касается губами его виска, отчего у Феди и вовсе пропадает связь с реальностью, а потом Кучаев отстраняется как ни в чем не бывало и устраивается на кровати, поворачиваясь лицом к стене. Бурчит куда-то в подушку: — Ложись спать. Чалов закрывает лицо руками, практически истерично еле слышно смеется, не понимая уже, радоваться или огорчаться ему таким внезапным скачкам напряжения. Последними выключают свет Игорь с Артемом. Дзюба ложится рядом, требовательно придвигая Акинфеева к себе, целует в плечо и говорит с воодушевлением: — Процесс пошел, — Игорь кивает довольно, касается нежно щеки, и Артем спрашивает, устало зевая: — ты уже думал над названием? — Считаю правильным выставить этот вопрос на всеобщее обсуждение, — отвечает Игорь уставшим голосом. Артем утвердительно кивает и, напоследок поцеловав Акинфеева в макушку, прикрывает глаза.