Сломанные люди

Кузяев долго всматривается в потолок, обессиленный и совершенно вымотанный. Липкое предчувствие чего-то недоброго въедается в душу навязчивым страхом после мучительной ночи без сна. Каждый раз он, задремав с невероятным усилием, через час или полчаса просыпался, ворочался с боку на бок, не справляясь с внезапно опутавшей его бессонницей, и сейчас мысль о возможном повторении такой ночи бьет в голове неприятными опасениями. Лунев открывает глаза чуть позже, сгребает его в охапку и нежно целует, гладя рукой по впалой щеке. Синяки и припухлость под глазами давят на Андрея стойким беспокойством, и он топит Далера в своей заботе, буквально вынуждает того лечь на себя, душит теплом и уютом, дарит порывистые поцелуи в щеки и нос. Спрашивает тихо, лаская спину и забираясь пальцами под футболку: — Маленький, ты хорошо спал? Кузяев отводит взгляд. Обхватывает его лицо и мягко целует в губы, прикрывая глаза и вплетаясь в Лунева порывами нежности, шепчет в самые губы, стараясь показаться бодрым и отдохнувшим: — Конечно. Лунев ловит каждую эмоцию, и беспокойство на любимом лице отражается ярким сигналом: что-то не так. Скомканное «конечно» отдает яркими нотками фальши, и Андрей хочет было докопаться до правды, но молчит. Теребит приятно мочку уха и переворачивает Далера на спину, нависая сверху. Мягко проходится поцелуями по шее и ключицам, возвращаясь к губам и щекам, а после все же прерывает тягучую ласку, привстает на кровати и сонно потягивается. Улыбается Далеру мягко и любяще, сообщает, стоя у двери с полотенцем в руках: — Я приготовлю завтрак. Кузяев, как только Андрей покидает комнату, откидывается на подушки и мучительно долго потирает глаза, силясь хоть как-то привести себя в чувство: голова тяжелая, и оглушительная усталость со вчерашнего дня возымела накопительный эффект, подкрепленная отсутствием здорового сна. Далер внушает себе, что это разовая проблема, и встает с кровати, мысленно готовясь к новому рабочему дню. Игорь просыпается раньше, лежит неподвижно, наблюдая за спящим Дзюбой, и не в силах отпустить вновь въевшиеся в голову мысли. Ворочается на кровати, потирая глаза, будто пытается отогнать прочь мрачные предчувствия и замирает, когда Артем привстает на постели, возвышаясь над Игорем, смотрит требовательно и несколько строго. Понимает без слов и спрашивает, с силой сжимая в руках край одеяла: — Ты опять думаешь об этом? Произносит сухо, устало и вымученно, так что Игорь садится на кровати рядом с ним и осторожно трогает за плечо, будто боится сделать что-то не так и вызвать у Артема раздражение. — Прости, Тем. Не могу не думать. Дзюба скидывает его руку со своего плеча, резко встает и проходится кругами по комнате, ловя на себе потерянный взгляд Акинфеева. Игорь опускает голову, сжимая руки в кулак, говорит тихо и быстро, будто желает проглотить половину фраз: — Не могу отделаться от страха, что у тебя проявится связь с кем-то другим, и ты будешь мучиться, — Артем недовольно и раздраженно вздыхает, хочет уже перебить, но Игорь договаривает, вцепившись руками в волосы, — а я ничем не смогу помочь. Дзюбе становится крайне душно, и будто воздуха на некоторое время перестает хватать, голова кружится от злости и раздражения, и лицо начинает предательски гореть от нервного напряжения. Он подходит к столу, облокачивается о него руками, с силой врезаясь ладонями, загнанно дышит и зажмуривает глаза, но не выдерживает все-таки, резко поворачивается к Игорю и встречается с его виноватым, потерянным взглядом. Остывает даже, уже не плавясь в очаге раздражения. — Игорь, — произносит как можно мягче и снова возвращается в кровать, подсаживается совсем близко и сильно сжимает его руки, — просто поверь, наконец, что мы и есть друг для друга родные. Хватит зацикливаться на выдуманной проблеме, я тебя прошу. Акинфеев отводит взгляд, безуспешно высвобождая руки, но Дзюба лишь сильнее удерживает его и вновь начинает злиться. — Почему для подтверждения нашей любви тебе обязательно нужно какое-то доказательство? Игорь вырывается все же, вскакивает на ноги и отходит подальше, смотрит хмуро и старается сохранить спокойствие в голосе, произносит тихо: — Ты меня не слышишь, Тема, — он прислоняется спиной к стене и вскидывает голову, устремив взгляд куда-то под потолок, — я не сомневаюсь в нашей любви. Я сомневаюсь в том, что судьба к нам благосклонна. И мне страшно представить, что будет, появись у тебя или у меня связь с кем-то другим. Как мы сможем нормально жить, если кто-то из нас постоянно будет чувствовать боль? Дзюба поднимается с кровати и подходит вплотную, обхватывает плечи Игоря, его лицо находится так близко, что их носы соприкасаются. — Игорь, просто быть не может, что мы связаны не с друг другом, слышишь? — он говорит это как истину в последней инстанции: абсолютно уверенно, без колебаний и сомнений, прижимает Акинфеева к себе, шепчет уже ему на ухо, пытаясь заглушить в душе очаг раздражения. — Не могу понять, как ты вообще можешь думать о том, что мы друг другу не родные. Игорь обнимает его, обхватывает руками за талию и утыкается в плечо, сам подрагивает в своем чувстве вины и глупых страхах и опасениях, которые изо дня в день вытягивают неминуемо душу и не дают дышать полной грудью. Артем — его все, Артем — его жизнь, они друг другу — родные по-настоящему, но это по-настоящему отчаянно требует подтверждения, без которого, как бы Акинфеев ни старался с этим бороться, он не может спокойно жить. — Прости меня, — Игорь произносит это тихо и искренне, понимая прекрасно, что изменить его мыслей и опасений ничто не способно, и даже все слова Дзюбы, застревая в сердце правильностью и правдивостью, не избавляют от липкого страха и одновременно назойливого желания докопаться до сути и развеять свои сомнения. Игорь боится проявления связи так же сильно, как и желает этого, потому что их родственность подарит ему возможность дышать полной грудью, а связь с кем-то другим разорвет в клочья шаткий мир спокойствия и благополучия. Акинфееву кажется, будто все время их отношений оба ходят по минному полю, успешно обходя мины, но в любой момент рискуют шагнуть в самый эпицентр разгрома их личного счастья. Дзюба выпускает его из объятий, заглядывает в глаза, отчаянно желая отыскать в них очажок уверенности, но захлебывается все в том же страхе. Игорь отворачивается, не выдерживая этого проникновенного контакта, говорит нарочито бодро, пытаясь сменить тему и переключиться на рабочий лад, чтобы не думать хоть какое-то время о том, что постоянно разбивает ему сердце. — Пора приводить себя в порядок. Скоро должен приехать Черышев, и мы вместе обсудим его идеи. За обеденным столом собираются Игорь, Артем, Смолов и Черышев. Рабочие закончили ремонт, и обновленное здание требует качественного оформления, так что потребность в интересных дизайнерских решениях Денис удовлетворяет сполна, представляя проект номеров, коридоров, фойе, нескольких переговорных и обновленного кафе с расширенным залом и кухней. У Дениса горят глаза, и каждое свое решение он обосновывает с различных точек зрения, с удовольствием вступая в дискуссию, обдумывая общие сложности и внося необходимые коррективы. Изнурительный разговор заканчивается подведением общего итога, и подоспевший Чалов представляет примерные подсчеты общего бюджета, обозначая сумму, которую допустимо потратить на предметы интерьера. Кузяев и Лунев также предоставляют перечень необходимых технических средств, и после общего обсуждения оправданности закупки всего предложенного, Чалов уходит к себе с внушительным списком, готовый сделать новые подсчеты. — Вы уверены, что этой суммы нам хватит на все, что мы запланировали? — интересуется Черышев, всматриваясь в цифры, выведенные Чаловым и, по его мнению, допустимые к затратам с учетом необходимости закупать все остальное и не менее необходимое. — В обычные цены мы не уложимся, — Смолов прерывается на секунду, обращая внимание на вошедших в кухню Миранчуков. Братья быстро здороваются и приступают к приготовлению завтрака, не вклиниваясь в разговор, и Федя продолжает: — но у меня остались нужные связи. Обычно я занимался закупкой в соседнем городе, и главный директор, мой хороший приятель, уверен, сделает неплохую скидку. Думаю, пары дней нам с Денисом хватит, чтобы съездить туда и сделать заказ. Доставят все тоже довольно быстро. Игорь одобрительно кивает, но близнецы смотрят с подозрением, оторвавшись от плиты, вклиниваются в разговор, и Антон произносит крайне безапелляционно, так что Смолов не спешит возражать: — Мы поедем с Федей. Леша кивает, также твердо смотря то на Смолова, то на Игоря, добавляет тут же: — Мало ли что: вдруг вы задержитесь, и Феде станет… нехорошо. Дзюба удовлетворенно хмыкает, и все соглашаются с целесообразностью и необходимостью их предложения, так что вялые возражения Смолова тонут во всеобщем убеждении. — Я закажу вам номера в гостинице неподалеку, чтобы вы переночевали в нормальных условиях, — вставляет напоследок Артем, и все согласно кивают. После небольшого обсуждения деталей предстоящей поездки Смолов первым выходит из кухни. Откладывать незачем, и можно решить все вопросы уже сегодня, так что Федя находит старый контакт и успешно договаривается с директором о встрече и предстоящей закупке. Черышев некоторое время неуверенно мнется у двери, силясь постучать, и когда уже собирается с духом, натыкается у входа на Зобнина. Рома окидывает его крайне недружелюбным взглядом и ни слова не говорит, проходит к себе, и Денис, помедлив еще немного, оказывается в комнате Марио. Фернандес сидит на постели, потирая со сна глаза. Смотрит на Дениса несколько растерянно и смущенно, поспешно встает с кровати и теряется в неуверенности, сжимая в руках край пижамы, опускает взгляд в пол и не знает, как вести себя с человеком, от одного присутствия которого в радиусе нескольких метров кружится голова. Черышев греется его теплотой и смущением, все еще привыкая к искрящей чистоте и слепящей невинности, каждый раз его будто затягивает по-детски скромное поведение и потрясающее, дурманящее все, что связано с этим солнечным мальчиком. Денис подходит к нему медленно и неслышно, будто боится, что от резких движений или быстрых шагов тот испарится, и Черышев не сможет взять его за руку, мягко сжимая кисть. Но Марио ему это вновь позволяет, смотрит открыто по-доброму, и это становится для Дениса его личным наркотиком. — Доброе утро, — Черышев улыбается, смотрит завороженно, как переплетаются их пальцы, и невероятная легкость снова разливается в душе надеждой на единение, — мы с Федей и Миранчуками на пару дней уедем за мебелью. Марио быстро щекочет взглядом лицо Дениса, сильнее сжимая руку, и Черышев нежно гладит его по голове, вплетая пальцы в спутанные со сна кудряшки. — Могу я попросить, — Денис тушуется в неуверенности, потому что до сих пор чувство отвращения к себе бьет по голове всей своей тяжестью, и ему кажется в такие моменты, будто он пачкает белый снег грязными сапогами, — когда мы вернемся, могу я попросить о свидании? Марио, кажется, еще ниже опускает голову, так что Черышев не может видеть его улыбки. Фернандес тает под мягкими прикосновениями к своим волосам, от того, что Денис сжимает его руку, и детская наивность снова берет над ним верх. Опять невинные и открытые надежды туманят разум и здравый смысл. Марио слепо идет вперед, будучи уверенным в гладкости и стройности тропинки. — Хорошо, — ему снова кажется, что рытвин и ям впереди быть не может, и Марио будто позволяет Денису в который раз надеть на глаза повязку, старательно поправляя темную ткань так, чтобы по-честному ничего не было видно. Черышев мягко обнимает его, и Фернандес льнет к нему слепым котенком, пряча улыбку в изгибе шеи, слышит тихое и грустное: — Пока, — а потом провожает взглядом Дениса до двери. Уходит в свою комнату, где все это время нервно прохаживается из угла в угол Зобнин, готовый в любой момент разорвать в клочья человека, способного сломать Марио как карточный домик. В комнату стучат, и Зобнин вопросительно смотрит на Дзюбу, который, держа телефон в руке, сообщает несколько хмуро: — Звонил Кутепов. Сказал, что сегодня машина ему не потребуется, — Артем считывает понимание в чужом взгляде, но все же добавляет: — думаю, ему опять плохо. Рома сжимает руку в кулак, нервно касается пальцами шеи и говорит все же: — Я съезжу к нему. Дзюба кивает и уходит к себе, пока Зобнин бегло собирается и, быстро позавтракав, покидает дом. Кучаев сидит на кровати, бездумно листая ленту новостей, заходя по несколько раз на одни и те же сайты, а утеряв интерес окончательно, откладывает телефон в сторону и впивается взглядом в Федину спину. Чалов сидит, склонившись над письменным столом, выводит старательно новые цифры, неумолимо приближая себя к нервному напряжению, потому что второй день подряд работает практически без отдыха. Костя ходит кругами вокруг него, бросая взгляды на уже неаккуратные записи и ловя рваные выдохи крайней усталости. Садится рядом на стол, переключая на себя все внимание Чалова, и под его недовольный взгляд выхватывает письменные принадлежности, откладывает их на край стола и говорит вдруг серьезно: — Одевайся. Чалов смотрит на него с подозрением, недовольно цокает и снова укладывает перед собой все необходимое, пытаясь не обращать внимания на чужое присутствие, возобновляет работу, но Костя опять отнимает бумаги и на этот раз, встав со стола, откладывает документы подальше. — Одевайся давай, говорю, — Кучаев подходит к окну и всматривается некоторое время в окутанную снегопадом улицу, поворачивается к недовольному Феде и произносит с улыбкой: — нельзя столько времени работать без отдыха. Пойдем, познакомлю тебя с детскими радостями. Чалов не пытается больше сопротивляться чужому напору, хоть чувство незаконченного дела и бьет по голове потребностью завершить все как можно быстрее. Но это же Костя. И это же снова внезапная вспышка его дружелюбия, его желания сделать что-то вдвоем. Чалов просто не в силах упустить такой момент, потому что каждая такая возможность становится необходимым глотком воздуха, без которого Федя, кажется, не может больше существовать. Каждый раз в такие моменты он чувствует себя невероятно слабым и ведомым, и это давит на него страхом, однажды потеряв его, не смочь оправиться и снова начать жить без странных всплесков его участия. Федя идет за ним по пятам, стоит Кучаеву только поманить его пальцем, и каждый раз под конец становится мучительно больно натыкаться на стену, сотканную из чужого желания сделать вид, что ничего не было. Федя послушно заходит с ним в магазин и удивленно наблюдает, как придирчиво Костя выбирает ватрушку для катания с горки, приносит на кассу двухместную и расплачивается. Чалов удивленно шагает по заснеженным непролазным закоулкам, где сегодня явно не ступал ни один человек, и свежевыпавший снег упорно холодит кожу, пробираясь в ботинки. Федя останавливается на вершине, когда они оба поднимаются по крутому холму и оказываются подле линии железной дороги. Впереди — огромное заснеженное пространство, обрамленное двумя параллельными возвышениями с путями: поезда ходят здесь крайне редко, но Чалов все же с опаской оглядывается по сторонам, пока Костя находит заметенную снегом горку. — Иди сюда. Метель усиливается с каждой минутой, и колючий снег врезается в кожу снарядами холода. Чалов сильнее укутывается в шарф и все же подходит, скептически осматриваясь кругом. — Да ладно тебе. Не будь занудой, — Кучаев тормошит его за плечо, а после усаживается на ватрушку, призывно хлопая рукой по свободному месту сзади, — садись. Чалов мнется некоторое время, но под взглядом Кучаева не выдерживает и устраивается за его спиной, ухватив неумело надувные края. — Обними меня, — просит Кучаев, уже повернувшись вперед, и эти слова утопают в порыве ветра, кажутся его отголосками, так что Федя, силясь сохранять спокойствие, обхватывает Костю за талию, прижимаясь чуть ближе и врезаясь щекой в его шапку. — Поехали? Первый раз получается смазанным, и из-за обилия снега они оба опрокидываются на полпути, утопая в обилии снежного слоя. Второй раз идет лучше, и Кучаев слышит за спиной живой смех, улыбается открыто, и конца горки они достигают без приключений. Третий, четвертый и пятый разы идут по накатанной, и каждый раз Федя обнимает его со спины. Прижимается замерзшей щекой к ледяной шапке, усыпанной снегом, и думает, что это лучший день в его жизни. — Можно теперь я спереди? — говорит вдруг, когда оба оказываются на вершине горки, а Кучаев уже готовится занять свое место. Чалов ни за что не признается, что просто хочет почувствовать себя в его объятиях. Костя обхватывает крепко, так что, кажется, Чалов пропускает глоток кислорода. Кучаев отталкивается ногами, и оба летят вниз под свои же громкие вскрики радости и свободы. Валятся в снег, и Костя горит в ощущении чужой непринужденности, словно тактильно осязает смех Феди и прикрывает глаза, давая возможность колким снежинкам врезаться в замерзшие щеки. Они лежат голова к голове, и Чалов всматривается в молочное небо, смаргивая назойливые хлопья разыгравшегося снегопада. — Ты вообще немощным стал со своими вечными уроками, — Костя явно ухмыляется, наблюдая за тем, как неуклюже Чалов поднимается на ноги, то и дело спотыкаясь о скрытые в снегу препятствия. — Спорим, я первым доберусь до верха? — тут же парирует Федя, указывая взглядом на верхушку горки. — Спорим, — тут же азартно отвечает Костя, уже готовясь одержать верх. — На желание. Кучаев отстает всего на пару шагов, и Чалов, жадно глотая морозный воздух, чувствует себя победителем. Костя смотрит несколько недовольно, картинно поднимая перед собой ватрушку, утверждает вдруг: — Я был с утяжелителем. — И что? — тут же отвечает Чалов в запале своего выигрыша. — Это не обговаривалось заранее, и ты сам потащил ее за собой. Кучаев довольно быстро сдается, картинно закатывая глаза, и оба скатываются еще пару раз, так что Чалов еще немного позволяет себе почувствовать, каково это: быть обнимаемым человеком, который заставляет день ото дня утопать в бессилии, а потом воскрешает всплеском живительного участия, тут же туша радость снова. Они неуклюже и устало бредут в сторону дома, и теперь ватрушка осложняет ход самому Чалову. Когда они подходят к двери, Кучаев останавливается. Скинув с головы капюшон, ожидающе смотрит на Чалова, спрашивает: — Что там у тебя за желание? Федя тушуется сразу, отводит взгляд и долго катает на языке глупую фразу, заранее принимая неисполнимость смелой идеи, но все же режет Костю уверенностью и произносит порывисто: — Покрась волосы в светлый цвет. Звучит крайне абсурдно, и под удивленным взглядом Чалов даже сжимается весь, крутя нервно в руках собачку от молнии куртки. — Ладно, забудь, — тут же капитулирует и резко направляется к дому под шутливо-раздраженное в спину: — Что, Чалов, блондины больше нравятся? — и когда уже входит в дом, слышит ожидаемое и безапелляционное. — Да ни в жизнь. Чалов полностью избавляется от промокшей насквозь одежды, но Кучаева, кажется, это совсем не устраивает, и он буквально силой заталкивает Федю в ванную, командуя живо: — Согрейся. Иначе заболеешь. Ждет у входа с охапкой теплых вещей. Прислонившись к стене и опустив голову, улыбается. Когда Чалов заканчивает с душем, стучится и в приоткрытую дверь протягивает свои же носки и свитер, командуя недовольно: — Надевай, — Чалов вяло сопротивляется, бросая из-за двери, что ему и так неплохо, но Кучаев настойчиво заставляет его взять вещи в руки, наигранно устало пробурчав: — не капризничай. Костя ставит чайник, и когда Федя, одетый в теплые вещи Кучаева, показывается в кухне, тот окидывает его беглым взглядом, поворачивается снова к столу и несколько нервно нарезает бутерброды, пытаясь скрыть от проницательного Чалова свою нелепую улыбку. Ставит перед Федей кружку горячего чая, наблюдает исподлобья за тем, как с аппетитом он поглощает приготовленную им еду. Под вечер Костя без предупреждения покидает дом, и Чалов пытается не задохнуться в ожидании новой порции холодности и привычно болезненного «ничего не было» или «в том, что было, ничего особенного», и это сдавливает внутренности в тугой узел бессилия перед неспособностью Кости идти только вперед, не сворачивая. Чалов снова погружается в работу, безуспешно пытаясь унять горящие впечатления от сегодняшнего дня, закапывая их бездушностью цифр и расчетов.

***

Зобнин появляется у него на пороге не сразу. Выходит из автобуса многим раньше и проходится по объятым метелью улицам, съедаемый порывами ветра и стойким чувством приближающегося краха собственной нервной системы. Кутепов стоит перед ним бледный и уставший, подкошенный недомоганием и очередной нехваткой его, Зобнина, рядом. Впускает внутрь, ничего не говоря, и идет следом, ступая по полу босыми ногами. Рома останавливается посреди гостиной, некоторое время не поворачивается к Илье, то сжимая руки в кулак, то снова разжимая пальцы. Поворачивается все же, быстро подходит вплотную и порывисто обнимает, притягивая к себе, чувствуя, как тут же сам оказывается в плену чужих прикосновений. Они стоят долго посреди комнаты, и Зобнин утыкается лицом в плечо Ильи, снова с ненавистным упоением жадно впитывая запах его парфюма. Пытается отстраниться, но Кутепов не спешит выпускать его из объятий, и когда Рома все же выворачивается из хватки, Илья крепко берет его за руку и ведет в спальню. Рому смущает обстановка не застеленной кровати, но Илья морщится в холоде, переминаясь с ноги на ногу на холодном полу, и залезает на постель, утягивает за собой Зобнина. — Останься ненадолго, — говорит тяжело и вымученно, и Рома делает вывод, что он недостаточно пришел в себя, и, скорее всего, боль все еще его беспокоит. Кутепов садится, вытягивая ноги и упираясь спиной о стену, притягивает за руку Зобнина к себе, и тот садится меж его разведенных ног, упираясь спиной в грудь Ильи. Кутепов тут же обхватывает его за талию, сцепив на животе руки в замок, говорит тихо куда-то в шею. — Посиди со мной так немного. Зобнину мучительно плохо в его объятиях, потому что они совсем не такие, каких бы ему хотелось. Кутепов принимает его как таблетку от головной боли, выуживая пилюлю из коробочки так же, как вытягивается из Ромы жизнь каждый раз, когда он находится так близко, что может осязать при этом, насколько они все еще далеки. — Мне некомфортно здесь, — вдруг начинает он севшим голосом, и Кутепов плотнее прижимает его к себе, кажется, губами еле ощутимо касаясь шеи. Место прикосновения горит жгучим отчаянием, — терпеть не могу этот дом. Зобнин осматривает спальню, в которой когда-то выгибался под выверенными прикосновениями и изливался в прохладную ладонь под обжигающе ледяным взглядом. Дверь в ванную приоткрыта, и Зобнина прорезает насквозь воспоминание о том, как он корчился в яркой истерике, пытаясь унять, затушить собственное отчаяние под градом холодного душа. Рома помнит, как в остервенении крушил ненавистную кухню, разрушая все на своем пути, потому что его самого разрушили до основания. Каждая клеточка этого дома врезается в душу осколками рваных воспоминаний, и всплески пережитой здесь боли мешают Зобнину нормально дышать. — Я ненавижу этот дом. Сказать «Я ненавижу тебя» не поворачивается язык, и даже сейчас, кажется, уже ни на что не надеясь и со всем смирившись, отчаянием взрывается в голове внушительно и оглушительно понимание, что эта фраза в любом случае была бы лживым прикрытием для честного и правдивого «Ты мне нужен», которое Рома не способен бросить к его ногам и наблюдать, как Илья снова и снова топтал бы это признание с холодной расчетливостью и деловым подходом. Кутепов кладет подбородок на его плечо, устало прикрывает глаза и, кажется, сжать Рому в руках сильнее не представляется возможным. Илья чувствует с облегчением, как в голову возвращается желанная легкость, но в груди что-то трескается под наплывом чужого неверия, неспособности слушать и слышать, поэтому Кутепов сомневается, стоит ли сейчас говорить. Зобнин в его руках неподвижен, словно остекленел, смотрит в одну точку, будто бы даже не дышит, и Илье хочется задушить себя в собственной боли, потому что он сломал то, что все это время его чинило. — Рома, — Илья не мечтает сейчас достучаться, потому что сооруженная Зобниным перегородка импровизированной защиты от его бесчеловечности выросла в кремлевскую стену, но все же говорит тихо, снова касаясь губами его шеи, не целуя, а лишь позволяя себе почувствовать и запомнить эту тактильную близость. — Рома, я тебя полюбил. Это звучит не сорвано, не нервно, не на выдохе или эмоциях. Это звучит буднично и по делу. Будто Илья сообщает, какая нынче погода на улице. Словно в подтверждение произносит еще раз тише, целясь точно Зобнину в сердце, но промахиваясь: — Я тебя полюбил. Зобнин прикрывает глаза и улыбается грустно, сумасшедше неуместно, потому что внутри все проваливается в тартарары, и это признание ударяется о душу ледяной интонацией и деловым подходом. Зобнин не верит. Или до него не доходит смысл сказанных слов, потому что все вертится в голове зашифрованной тучей, и каждый самый незначительный порыв Ильи блокирует вселенский страх пережить то, что когда-то чувствовал Рома, сидя на его рабочем столе и толкаясь в бессилии в его руку. Зобнин кладет свои руки поверх его, расцепляет пальцы и выбирается из объятий. Некоторое время сидит на крае кровати спиной к Илье, а потом встает на ноги. Прежде чем уйти, снова произносит безжизненно, словно кидая фразу в промерзлую пустоту: — Я ненавижу этот дом. Кутепов ловит его у двери за руку и заставляет повернуться к себе лицом, натыкается на льдинки в чужих глазах и тонет в собственном отчаянии. Медленно становится перед Зобниным на колени и смотрит невидяще перед собой, пока Рома старается унять сильную дрожь. — Не надо этого, — Зобнин говорит тихо и все же покидает дом, еле слышно стукнув входной дверью, утопает в снегу и бредет нетрезвой походкой в сторону остановки, пока Кутепов прислоняется лбом к двери и несколько раз ударяет рукой о холодный пол. Илья поднимается медленно и обходит каждую комнату. Обводит потухшим взглядом спальню с не застеленной постелью, заходит в ванную и долго сжимает в руках одежду, которую носил когда-то Рома, оставаясь до утра. Проходит в кухню и наливает крепкий кофе в кружку с изображением кота из глупого мультика. Опирается локтями о стол и врезается пальцами в волосы, больно оттягивая назад, сжимает челюсти, чувствуя, как болезненно скручивается в тугой комок собственное нутро. Кутепов разрывается в своем одиночестве и бессилии. Зобнин прислоняется лбом к холодному окну полупустого автобуса, всматривается в посиневшие улицы, объятые сумраком раннего вечера. Заходит в магазин и закупает несколько видов различных сладостей. Находит Марио в комнате и подсаживается к нему на кровать, протягивая увесистое ведерко мороженого. Оба сидят в тишине, прерываемой репликами героев из фильма. Рома отставляет свой десерт на тумбочку и устраивается головой на коленях Фернандеса, несколько успокаиваясь от его мягких прикосновений.

***

Смолов заполняет необходимые документы, обмениваясь со старым приятелем любезностями, пока Миранчуки бесцельно прогуливаются по необъятному помещению, с интересом рассматривая причудливые предметы интерьера, а Черышев в другом конце, сопровождаемый продавцом, вдруг замирает у небольшого столика. — Приглянулся? — спрашивает сотрудник с энтузиазмом, наблюдая за нескрываемым интересом Дениса. — Довольно интересная модель. У нас их закупали несколько видных отелей Москвы и Петербурга. — Я лично хочу купить несколько предметов, — тут же отвечает Черышев, указывая взглядом на нужные товары, — оформите заказ на меня. К вечеру все четверо появляются в заранее обозначенной Дзюбой гостинице, и приветливая администратор, проверив по базе бронь и вернув паспорта, протягивает им ключи от номеров. — Один одноместный и один трехместный номер, — с улыбкой оповещает она, сталкиваясь с суровым и растерянным взглядом Смолова, — что-то не так? Федя облокачивается о стойку двумя руками, грудью ложась на поверхность, под смешки Миранчуков и Черышева заявляет, готовый отстаивать свои интересы: — Нам должны были заказать два двухместных номера. Сотрудница отрицательно качает головой, но под внушительным напором Феди сдается и проверяет все еще раз, а потом будто что-то припоминает и говорит уверенно: — Нет-нет, я точно помню этот заказ: мужчина разговаривал лично со мной и уточнил все детали: один одноместный номер на имя Черышева и один трехместный на Смолова, Миранчука Антона и Миранчука Алексея. Братья так открыто улыбаются, что Федя недовольно морщится, высвобождая свое плечо из цепкой хватки Антона, снова коршуном нависает над девушкой и произносит твердо: — Тогда я сам выкуплю другой номер. Дайте мне одноместный. Сотрудница некоторое время работает на компьютере, а потом тушуется, смотрит на Федю несколько испуганно, съедаемая его недовольством, говорит тихо: — Все номера заняты. Федя открывает было рот для новой тирады и намеревается в случае чего подыскать себе другую гостиницу, но Антону эта сцена порядком надоедает, и он, закатывая глаза, забирает их паспорта и силой уводит Смолова от ресепшена, пока Леша, мягко улыбаясь девушке, произносит: — Извините, пожалуйста. Нас все устраивает. Вечером Смолов устраивается на утепленном балконе с планшетом в руках, утопая в мягком кресле и снова листая перед глазами кадры из другой жизни. Собственная неуверенность давит на него неподъемным грузом, и каждый новый снимок из прошлого врезается в сердце отчетливой мыслью, что ничего не получится. Когда близнецы неслышно оказываются за его спиной, видят на экране увеличенную фотографию. Федя всматривается задумчиво в выражение своего лица на снимке, проводя рукой по костюму и останавливая палец на увесистых наручных часах, красующихся у него на запястье. Смолов блокирует гаджет и вздрагивает от неожиданности, когда вдруг оказывается зажат в коконе крепких объятий. Братья садятся перед ним на корточки, сжимают его руки и мягко заглядывают в глаза. — У тебя обязательно все получится, — Леша, более проницательный и чувствительный, читает Смолова как открытую книгу, подмечая каждую трещинку в его самообладании и уверенности в себе. Феде слишком неловко, слишком ненормально и неправильно чувствовать себя потерянным и оглушенным чужой заботой. Он высвобождает руки и скрывается в номере, тут же капитулируя в ванную и оказываясь под душем. Все смешивается внутри яркими красками. Собственная неуверенность и неспособность сделать шаг туда, где когда-то его пожирали до костей сильные мира сего, перемежается с проникновенным теплом требовательной заботы. Братья окутывают его собой, и каждая мысль так или иначе сходится на их именах, каждое их прикосновение проходится пламенем по саднящей коже, и каждая крупица заботы давит на него необъятным желанием просто окунуться с головой и провалиться в их понимание. Они нравятся Смолову так же сильно, как старательно он пытается это скрыть от самого себя, каждый раз выкручиваясь из плена их тесноты и потухая под струями холодного душа, громя в себе любое проявление дикого необузданного желания. Даже не сопротивляется, когда братья подводят его к двуспальной кровати и укладывают между собой, ложатся по обе стороны и целуют поочередно в разгоряченные под горячими струями плечи. Смолов лежит между ними в одном полотенце, неуклюже повязанном на бедрах, и это заставляет его тонуть в тотальной неловкости. — У тебя все получится, — снова шепчет Леша ему на ухо, проходясь по оголенному животу под одеялом жаркой ладонью. — Не смотри на дорогие часы и красивый костюмчик из прошлой жизни. Не это же делало тебя классным специалистом. Он мягко гладит его по голове. Антон согласно кивает, и пока Леша обжигает его плечо влажными поцелуями, Тоша забирается рукой под полотенце, проходится пальцами по внутренней стороне бедра, заставляя Смолова тут же плотно сдвинуть ноги, рукой помешав ему продвинуться дальше. Леша поворачивает его лицо к себе, заставляя встретиться взглядами, нежно целует в уголок губ, и Федя слышит на постели возню. Антон нависает сверху, шепчет в ухо, срывая со всех одеяло: — Мы просто поможем тебе расслабиться, — Смолов неумолимо ловит его руки и требовательно отталкивает от себя, но тот продолжает шептать, пока Леша касается губами разгоряченной щеки: — давай же. Ничего страшного не случится, если я сделаю тебе хорошо. Миранчуки не пошли бы дальше, если бы лицо Феди не сквозило фальшивостью отторжения. Его глаза выдают всю яркость желания, и каждая рваная попытка отстранить Тошу от себя выглядит настолько наигранным сопротивлением, что Леша вдруг врезается в него требовательным поцелуем, попутно схватив в цепкий плен руки Феди, а Антон развязывает полотенце и требовательно раздвигает ноги, тут же оказываясь между ними. Смолов рвано дышит и смотрит потерянно перед собой, все также повернув голову к Леше. Тот привстает и садится на кровати, прислонившись спиной к изголовью, цепко удерживая его руки, подносит к губам и мягко целует каждый подрагивающий палец. — Федь, хотя бы раз позволь себе делать то, чего по-настоящему хочется, — Леша смотрит на него со всей своей нежностью, и Смолов захлебывается стоном, когда влажные губы Антона оказывается у него между ног. Вздрагивает всем телом и хочет скинуть Тошу с себя, невзирая на явное возбуждение и животное желание продолжения. Леша снова читает все, видит все, поэтому продолжает удерживать руки, шепча задушевно и сам возбуждаясь от красочного вида Антона, разместившегося у Смолова между ног и требовательно ласкающего его умелым ртом. — Просто расслабься и ни о чем не думай, хорошо? Федю откровенно ведет, и каждое движение чувственных губ, языка Антона на его возбуждении переливается тысячей разных эмоций, Федя не решается смотреть вниз и упирается обескураженным взглядом в Лешу, который все также ласкает мягкими поцелуями его пальцы, сжимая запястья в одной руке, а второй гладит Смолова по взмокшему лбу. Наклоняется и касается поцелуем вспотевшего лица, приходясь по щекам, а потом останавливаясь на губах и ловя громкие стоны. Федя высвобождает руки, и пока Антон доводит его до исступления, больно впивается в плечи Леши, позволяя ему сцеловывать каждый стон со своих губ, шептать бессвязно: — Феденька наш. Родной, — Смолов вскрикивает то ли от этих слов, то ли от особо умелых ласк, ощущая, как плавится весь, и в душу врываются колким смущением пошлые звуки внизу, когда Тоша ненадолго высвобождает его из плена своего рта, доводит до разрядки, вовремя отстраняясь и кусая в плечо, пока Федя заходится вскриком. Миранчуки впитывают в себя каждую его оргазменную ломку, в четыре руки оглаживая заходящееся судорогой тело, задерживаясь на метке и сходя с ума от того, что у Смолова на теле выбита их фамилия. Антон улыбается, оставляя на шее еле заметный засос, говорит на выдохе, утопая в собственном возбуждении: — И зачем надо было столько ломаться. Под локти уводят обмякшего и обессиленного Смолова в душ и сцеловывают все его смущение и сожаления, доводя себя до разрядки руками, не выпуская Федю из омута дурманящей близости до самого последнего вздоха подкатившего удовольствия. Федя лежит между ними, потому что братья буквально силой снова затащили его в свою постель. В голове совершенно ничего нет, и невероятная легкость не позволяет привычно назойливым мыслям снова затмить собой пережитое возбуждение. Смолов лишь вяло старается выровнять дыхание, шепчет капризно, грубовато, толкаясь локтями: — Этого больше не повторится. Братья лишь улыбаются в темноте, а когда Смолов проваливается в сон, Антон, укладывая голову на его груди, шепчет Леше: — Следующий ты. Леша на это лишь мягко целует Смолова в плечо, обхватывая его поперек торса.

***

Вернувшись с работы, Головин застает Ерохина за работой: тот сидит к нему спиной за письменным столом и слишком погружен в дела, чтобы услышать шаги. Саша мягко кладет руки на его плечи и упирается подбородком в макушку. Александр вздрагивает от неожиданности, а потом улыбается, накрывая руки Саши ладонями, поворачивается на стуле и с нежностью смотрит в раскрасневшееся на морозе лицо. Головин берет его руки в свои, нежно целует в висок. И это кажется абсолютно закономерным и правильным, насущной необходимостью. Это жизненно важно и обязательно так же, как глоток воды. Ерохин вдруг с ужасом думает, как он раньше жил без этого, и острая боль воспоминаний перемежается в душе с резким взрывом отчаянного омерзения и все еще острого сгустка сильного страха. Александр болезненно морщится, чувствуя неприятный укол боли и на обеспокоенный взгляд Головина отвечает лишь: — Целый день в таком положении. Спину скрутило, — Саша нежно касается пальцами его шеи, и Ерохин сжимает несильно его ладонь, встает и говорит с улыбкой: — разогрею тебе ужин. Головин согласно кивает, а сам убегает в аптеку, бросив у выхода, что забыл кое-что купить. После ужина он берет Александра за руку и подводит к кровати, аккуратно подцепляет его свитер и норовит снять. Ерохин смотрит на него непонимающе, во взгляде тая испуг, и Саша лишь проводит нежно по его щеке, говорит мягко: — Хочу обработать твою спину. Сними свитер и ляг на живот, — Саша даже отворачивается от него, не желая смущать, а Ерохин послушно избавляется от одежды, ложится на кровати и утыкается носом в подушку. Несколько нервничает, пока Головин возится с тюбиком только что купленной лечебной мази и греет субстанцию, растирая в руках. Мягко касается ладонями спины и аккуратно втирает средство в нежную кожу. Ерохин неровно дышит и шире распахивает глаза, вдруг ощущая себя неловко и крайне смущенно, лежа перед Головиным полураздетым и ощущая на себе его мягкие прикосновения. Саша видел его обнаженным и даже мыл, одевал, но тогда Александру в голову не лезли непрошеным ворохом странные мысли, и щеки не сгорали от ощущения его рук на обнаженном теле. — Все хорошо? — Головин вдруг разбивает вдребезги гнетущую атмосферу смущения мягким вопросом, на миг прекратив лечебную процедуру. — Тебе холодно? Ерохин дрожит под ним как осиновый лист и не может признаться, что делает это вовсе не от озноба, лишь хрипит в подушку еле внятное: — Нет, — и снова с жадностью поглощает каждое прикосновение. — Иди сюда, — тихо зовет Головин, и Ерохин привстает на кровати, послушно позволяя Саше надеть на себя теплую кофту, — должно стать получше. Ложись, я тебя укрою. Ерохин не может оторвать глаз, упиваясь его заботой и немея под каждым прикосновением. Головин укутывает его в одеяло и скрывается за дверью, а через некоторое время возвращается с влажными после душа волосами. Ложится рядом. Александр поджимает босые ноги, чувствуя неприятный холодок, возится на кровати. Головин включает свет, подходит к шкафу и достает теплые носки. Сам натягивает каждый на Ерохина, и тот краснеет в смущении. Ощущает себя перед ним маленьким беззащитным ребенком. Саша оказывается слишком близко, обхватывает его в кольцо рук и согревает своим теплом, но когда слышит рваный вдох и ощущает небольшую дрожь Александра, снова обеспокоенно приподнимается и нежно гладит того по голове: — Ты плохо себя чувствуешь? — касается лба ладонью, и Александр перехватывает его руку, сжимая и безуспешно пытаясь остановить себя от прорывающихся наружу слов. — Саша, — он так нервничает, что Головин начинает беспокоиться сильнее, уже предчувствуя новый взрыв панической атаки, ложится на спину и кладет его голову себе на грудь, так что Александр прячет лицо, хотя в темноте и так ничего не видно. — А что если ты нравишься мне не просто как… Ерохин тушуется, и Головин улыбается ярко в потолок, ероша непослушные волосы Александра, но дает ему время выбрать подходящие слова, греясь теплотой его… взаимности? Ерохин решается все же спросить: — Что, если ты нравишься мне как парень? Головин гладит его по голове, и это тоже стало своеобразным негласным правилом, насущной потребностью обоих и жизненно важной необходимостью. — Значит, твои чувства взаимны. Ерохин вскидывает голову, и Саша мягко целует его в лоб, снова укладывая себе на грудь, шепчет мягко, счастливо улыбаясь и прикрывая глаза: — Спокойной ночи. Александр чувствует себя совсем маленьким, выброшенным на берег умирающим несмышленышем, которого неравнодушный человек подобрал по доброте душевной и вдруг разом объял всей своей светлостью, привязав к себе намертво, привязавшись также крепко и, наверное, навсегда. Ерохин до сих пор абсолютно беспомощен и сломлен. Каждый день отзывается в нем болезненной судорогой пережитых кошмаров, и только в такие моменты, окутанный теплотой этого человека, он может позволить себе ненадолго прийти в себя. Чалов уже проваливается в сон, когда слышит за спиной возню, поворачивается на кровати и понуро следит за чужими телодвижениями. В свете полной луны глаза, привыкшие к темному освещению, натыкаются на светлую макушку, и Федя даже вскакивает на кровати, заставляя Кучаева вздрогнуть от неожиданности. Чалов подходит к выключателю, и в облаке яркого света Федя обескураженным взглядом впивается в светлые волосы Кости. Тот даже краснеет заметно, быстро преодолевает расстояние между ними и останавливается так близко, что Чалов чувствует на себе теплоту его дыхания. Костя тянет руку вперед, и Федя не дышит, ожидая прикосновения, но Кучаев щелкает выключателем, и комната снова погружается во мрак. — Только не надо ничего выдумывать себе, — наигранно недовольно, скрывая смущение, бурчит Костя, укутываясь чуть ли не с головой в одеяло, — спор есть спор. Чалов довольно прыскает и тоже забирается в кровать, не в силах убрать с лица донельзя счастливую улыбку. Вскоре дом затихает, и сон, окутав всех призрачной дымкой, снова обходит Кузяева стороной. Тот лежит неподвижно, боясь разбудить Лунева возней, нервно смахивая ладонью со лба капли пота. Прикрывает глаза и пробует все варианты уснуть, но бессонница вновь обхватывает его горло болезненным бессилием, и Далер лежит, не шевелясь в своих мучениях, потому что Андрей его обнимает, а спугнуть мирный сон любимого человека Кузяев совершенно не хочет.