Сломанные люди

Кутепов болезненно морщится, сидя на заднем сидении автомобиля и изредка окидывая уставшим взглядом Артема. Обжигает лоб холодной ладонью и рвано выдыхает, тут же прислоняясь к стеклу и прикрывая глаза, отчетливо ощущая дикие перебои в собственной голове. — Сегодня я работаю последний день, — будто невзначай напоминает Артем, сворачивая на широкую трассу и ускоряясь, — послезавтра мы открываем гостиницу. Илья прерывисто дышит, игнорируя деловые звонки и сообщения, откладывает подальше ноутбук, пестрящий рабочими файлами, глубже устраивается на сидении и закрывает лицо руками. Небрежно потирает глаза и зачесывает назад волосы, смотрит вперед безжизненно и потерянно. — И как? — выдавливает из себя единственное, что сейчас способен сгенерировать стиснутый болью мозг, снова отворачивается и наблюдает, как быстро сменяют друг друга за окном безлюдные серые улицы. — Пока ничего неизвестно, — отвечает Дзюба, не отвлекаясь от дороги, расквашенной рыхлым снегом, — с клиентами, естественно, туго, а на хорошую рекламную акцию денег нет. Крупные предприниматели не рискуют становиться первыми посетителями. Кутепов приподнимается на сидении, кладет ноутбук на колени, с невероятным усилием пытаясь прийти в себя и возобновить работу, но экран пляшет перед глазами размытым пятном, и сгусток отчаянной боли разрубает надвое все попытки взять себя в руки. Слова не вяжутся в предложения, и переговорные скоро пустеют после недовольного приказа Ильи перенести все совещания на другой день. Оглушительные трели телефонов и оповещений рушат все на своем пути, и Кутепов, придавленный к полу порывами боли, с трудом ведет деловой разговор, преждевременно вешая трубку. Каждый стук в дверь кажется садистским орудием пыток, и Кутепов, в отчаянии глядя на нового посетителя, небрежно указывает ему жестом на выход, уже без слов давая понять, что сегодня ничего решать он не в силах. Секретарь не унимается, разгоряченная беспрерывной подготовкой к предстоящей встрече с будущими партнерами, переводит звонки на начальника и время от времени все-таки разрывает уединение Кутепова своим появлением в его кабинете, отравляя тому жизнь кипой бумаг и ворохом важных вопросов. — Илья Олегович, необходимо решить, где разместить гостей, — не унимается сотрудница, стоя над Ильей и протягивая ему заранее заготовленные бланки, — я забронировала номера в привычном уже отеле. Подпишите, пожалуйста. Кутепов на миг отвлекается от унылого созерцания пустого экрана компьютера, переводя измученный взгляд на девушку. Лихорадочно разносит по голове беспорядочные догадки, а потом выхватывает из рук секретаря нужные документы и откладывает их в сторону, проходится кругами по кабинету, придавливаемый к полу новой порцией боли, потирает виски и сообщает твердо, возвращаясь в рабочее кресло: — Рядом с бизнес-центром послезавтра открывается гостиница для деловых кругов, — девушка утвердительно кивает, в силу своих профессиональных обязанностей уже об этом осведомленная, — вот и забронируйте там номера и переговорные. Договоритесь о разрешении участия журналистов. Девушка окидывает начальника удивленным взглядом, потому что ранее Кутепов и близко к себе не подпускал представителей прессы, общаясь с корреспондентами в силу крайней необходимости, а сейчас дозволяет журналистам даже присутствовать в эпицентре предстоящих переговоров, сулящих крупное и долговременное сотрудничество. Кутепов корчится от прилива яркого недомогания, инстинктивно хватаясь за голову, недовольно сверлит подчиненную колким взглядом и спрашивает излишне резко, одергивая руку от обожженного болью виска: — Что-то еще? Та отрицательно качает головой и быстро покидает кабинет, захватив с собой кипу необходимых документов, тихо прикрывает за собой дверь, и Кутепов снова остается один. Проводит ладонью по рабочему столу, невольно воскрешая в голове мрачные мысли, неуклюже встает со своего места и медленно подходит к панорамному окну, безжизненно окидывая взглядом медленно потухающий город. Сползает вниз и садится в позу лотоса, пряча тяжелую голову в ладонях, задыхается очагом новой вспышки, прислоняется лбом к стеклу и прикрывает глаза, корчась в своем одиночестве и рушась в бесплодных попытках вернуть себе солнце, слепнет в безжизненном сумраке. Дзюба сворачивает в сторону дома Ильи, когда Кутепов, как и несколько дней до этого, приказывает остановить у небольшого ресторана, разрешает Артему не ждать и покидает автомобиль, сообщив, что доберется до дома на такси. Благодарит за его работу, и мужчины прощаются мимолетным рукопожатием.

***

День перед открытием охватывает всех некоей нервозностью, и утром на почту Игоря поступает заказ на организацию делового приема крупной делегации из Москвы. Акинфеев, завершив все необходимые переговоры по телефону, собирает домочадцев в кухне и сообщает тут же после короткого приветствия: — Через час жду всех в гостинице. Поступил крупный заказ, и завтра все должно быть готово к приему гостей. Также необходимо заключить трудовые договоры и познакомить вас с новыми сотрудниками, которых порекомендовал Черышев. Все они — бывшие работники ресторана его отца, и в данной сфере имеют необходимый опыт, — Игорь окидывает присутствующих строгим взглядом, и когда некоторые утвердительно кивают, продолжает. — Я и Смолов лично убедились в их профессионализме, проведя несколько собеседований. Здание светится обновлением: на смену обветшалости и опустошенности приходит креативное оформление и приличный дизайн. Фойе встречает просторностью, залитой ярким светом нескольких люстр. Небольшие диванчики и округлые столики придают помещению уюта и душевности. Ресепшен, расположившийся у центрального входа, не выделяется из общей картины по цветовой гамме и хорошо вписывается в общий дизайнерский план. Первый этаж — расширенное кафе, выполненное в светлых тонах без вычурного антуража, несколько переговорных и фойе. Второй и третий этажи — вереница со вкусом обставленных номеров без явных излишков и ненужного лоска: аккуратные спальни, деловые гостиные с обязательным наличием рабочих мест. Четвертый этаж — административный, сотканный из нескольких отдельных кабинетов для каждого работника, занимающего должности в управляющем органе. Здание кипит жизнью, когда все новоиспеченные сотрудники оказываются внутри и разбредаются по местам работы, окунаясь в перспективу будущего труда и профессиональных забот. Марио и Рома исследуют обновившееся кафе, отмечая полное преображение и совершенную непохожесть на их маленькую кофейню. Прямоугольные столики и кожаные диваны с длинными спинками создают атмосферу изолированности друг от друга каждой компании посетителей, и общее убранство, отвечающее требованиям делового подхода, искрится необходимым настроем на рабочий лад. Кухня в разы увеличилась, и Марио встречает несколько рабочих позиций, обновленное меню красуется на одном из столов, и Фернандес с любопытством пробегается по списку, отмечая заметно расширившийся перечень блюд и напитков: теперь заведение будет потчевать гостей и сытной пищей, перемежая первые, вторые блюда с десертами Марио. Зобнин заходит за барную стойку и обводит взглядом привычное оборудование, отмечая наличие новых средств и инструментов, знакомится со списком напитков, который накануне составлял лично, исходя из новых реалий и возможных потребностей будущих посетителей. Кучаев ходит за ним хвостиком, получая ценные указания и объяснения, как пользоваться тем или иным прибором, пробует по настоянию Ромы приготовить напиток сам, и с третьей попытки ему удается добиться от Зобнина утвердительного кивка. Рома старается ничего не трогать и отойти подальше, как только Костя налаживает свои эксперименты и больше не задает рабочих вопросов, потому что сильно подрагивают руки, и каждая попытка включиться в работу и заварить банальную чашку кофе оборачивается опрокинутой чашкой или пролитым стаканом воды. Зобнин снимает фартук и отходит к окну, долго всматривается в объятую серостью улицу. Душу грызет, выворачивает наизнанку царящее там беспокойство, и каждая секунда отдается в голове рваным всполохом мрачных мыслей, которые уже кажется невозможным заглушить, задушить в зародыше или просто не обращать внимания. Несколько дней он живет в ощущении крайнего беспокойства, когда поселившаяся в теле дрожь не отступает ни на минуту, но собственная обида, разъедающая душу очагом убийственного отчаяния, не позволяет снова очутиться на пороге ненавистного дома. Зобнин не может видеть Кутепова, но каждый день без него тлеет в сердце убийственным страхом и разрушающим чувством вины до сжатых кулаков и окончательно потухшего взгляда. Он будто с разбегу врезался в человека, забрав его часть души и отдав взамен осколок собственной, смешался с Кутеповым чувствами и утонул, когда при соединении двух субстанций каждая оказалась для другой смертельно опасной. Недавние робкие слова Марио о возможности дать Кутепову шанс каждый раз разрывают душу своей наивностью, потому что у Ромы внутри выжженная земля, и новый глоток кислорода — очередная попытка представить, поверить, что жизнь все еще продолжается. Кутепов холодный до потемнения в глазах, до гниющего в сердце отчаяния и изувеченной детской мечты, растоптанной и выброшенной за дверь за ненужностью. Зобнина пробирает до костей собственное неудержимое стремление снова оказать помощь, но отчаянный страх натолкнуться с разбегу на его безразличие рушит каждый зачаток намерения кинуться в чужие объятия. Он чувствует себя маленьким мальчиком, испуганным воем собаки, и теперь боящимся подойти даже к самому безобидному щенку, снующему возле ног и скулящему отчаянно громко. Шанс отзывается в сердце перспективой снова обрушенного на него груза отчаяния, тотального унижения и уничтожения все еще тлеющего в душе, но с каждым днем угасающего самоуважения. Зобнин возвращается в реальность, когда Игорь настойчиво тормошит его за плечо, и Рома натыкается взглядом на обеспокоенный взгляд рядом стоящего Дзюбы. Все собираются в одной из переговорных за длинным столом, и во главе восседает Акинфеев, касаясь взглядом каждого из присутствующих, останавливается на троих новичках. — Хочу представить вам коллег, с которыми, думаю, еще не все успели познакомиться. Георгий Джикия — новый повар кафе, — мужчина на это открыто улыбается и кивает присутствующим в знак приветствия, — Ильзат Ахметов — его помощник и по совместительству официант. Костя, ты теперь тоже берешь на себя эти функции. Ильзат также приветливо кивает и пожимает руки рядом сидящим Чалову и Кучаеву, после чего уже Смолов указывает на последнего новичка, представляя: — Иван Обляков. Головин, он будет работать с тобой в паре на ресепшен. Вторая смена — Миранчуки. Ерохин поднимается с места и кладет перед каждым присутствующим его трудовой договор, после чего продолжается недолгое обсуждение последних деталей. Многие сразу подписывают необходимые документы и возвращают Александру бумаги. — Остальные могут сдать документы до вечера, — тихо сообщает Ерохин, складывая стройной стопкой бумаги рядом с собой. — Предлагаю всем изучить будущие места работы и окончательно подготовиться к завтрашнему дню, — командует Игорь, поднимаясь с места и окидывая присутствующих довольным взглядом, — с утра ожидается крупная делегация из Москвы. Зобнин, кивнув утвердительно, покидает переговорную первым. Бесцельно прогуливается по зданию, заходит в отдельные номера и долго всматривается в крупные окна, облокачиваясь ладонями о широкие подоконники. Бурлящие чувства клокочут внутри несгораемым пламенем, и с каждой минутой жить в отдалении и незнании становится мучительно больно, так что к вечеру он окончательно не выдерживает, в очередной раз проглотив ком не тлеющей обиды, выходит на улицу и вызывает такси. Ерохин, очутившись в новоявленном кабинете, с головой погружается в кипу бумаг с твердым намерением довести до ума все запланированное. Игорь также закрывается в своем кабинете, изучая детали предстоящего первого рабочего дня. Дзюба же берет шефство над новенькими и решает провести им необходимый инструктаж, попутно ознакомив со всем необходимым. Смолов спешит в свое убежище и сразу погружается в рабочий компьютер, изучая детали будущего приема гостей и необходимого размещения журналистов. Миранчуки отпрашиваются у Игоря и вскоре исчезают из поля зрения, а Лунев за руку ведет Кузяева в свой кабинет, который теперь располагается по соседству с кабинетом самого Далера. Андрей усаживает парня на свое рабочее место, а сам садится рядом на стол, внимательно всматриваясь в болезненный вид парня и мягко проводя ладонью по его впалой щеке. Кузяев отводит взгляд и нежно касается руки Лунева, заметно нервничает и готовится к ожидаемому вопросу, и Андрей, стараясь говорить как можно более спокойно, спрашивает, наконец: — Любимый, что с тобой происходит? Далер неосознанно сильнее сжимает его руку, а потом одергивает ладонь и закрывается, чуть отодвигаясь, отворачивается в сторону и пугает Лунева своей отстраненностью и нервозностью. Тотальная усталость и повышенная раздражительность грозят серьезными последствиями, и Андрей не может оставить без внимания болезненно бледный вид и яркие синяки под глазами. Встает и подходит вплотную, прижимая Далера за голову к своему животу, нежно вплетает пальцы в мягкие волосы и, наклонившись, врезается носом ему в макушку. — Маленький, не пугай меня, — он целует его, мягко касаясь шеи, берет за руки, — что тебя беспокоит? Кузяев поджимает губы и опускает голову, не в силах снова обрушить на Лунева очередную копну своих проблем, злясь на себя за новую порцию непонятного нечто, так некстати ворвавшегося в его жизнь и затмившего идеальность и солнечность их совместного существования. Далер будто толкает собственную проблему в темный чулан, захлопнув дверь в раздражении, отрекаясь и сам от ее насущности и серьезности, снова и снова вбивает в себя уверенность в том, что ничего плохого не происходит. Он просто уже несколько ночей подряд не в силах нормально уснуть, ворочается с боку на бок, пожираемый духотой, а днем обреченно борется с последствиями бессонницы, отчаянно боясь уснуть где-либо в одиночестве и снова окунуться в омут кромешного ада. Ему страшно до одури, и каждый раз, когда уставшие глаза заволакивает молочной дымкой, с агрессией бьет себя по щекам, потребляя не первую чашку крепкого кофе. Вечером, кажется, ложась в постель полуживым и сумев-таки отключиться, через пару часов открывает глаза и до утра мучается в бесплодных попытках урвать у себя же крупицу нужного отдыха. — Все в порядке, — говорит с фальшивой улыбкой, и Лунева колет острое понимание его неискренности, но Далер смотрит твердо и прямо, говорит совершенно серьезно, высвобождая руки из мягкой хватки и поднимаясь на ноги: — все, правда, в порядке. Лунев стискивает зубы в раздражении и ловит его за локоть у выхода, снова притягивает к себе и держит за плечи, порывисто целуя в уголок губ, не может спокойно смотреть на донельзя уставший, болезненный вид, говорит строго у самого уха, пройдясь поцелуями по виску: — Далер, пожалуйста, не скрывай ничего от меня, — в голове совершенно некстати всплывает Кузяев, кричащий в никуда и поглощенный мраком кошмара. Лунев помнит и никогда уже не забудет, с каким отчаянием тормошил тогда Кузяева, заходившегося на кровати всхлипами кромешного ада, помнит ужас в его глазах и тотальное угнетение. Кузяев сжимается, неловко смотрит перед собой и снова отстраняется. Боязнь разрушить их хрупкое счастье мечется перед глазами бешеным пламенем, и каждое слово дается с трудом, буквально вырванное из недр обожженного страхом сознания: — Андрей, не волнуйся, — он улыбается вяло, еще сильнее добивая этим Лунева, так что у того на мгновение вовсе опускаются руки, — у меня все в порядке. Лунев не останавливает, когда Кузяев прикрывает за собой дверь и влетает в собственный кабинет, не включая свет. Далер садится в рабочее кресло и утыкается лбом в столешницу, вытянув руки перед собой. Загнанно дышит и сдерживает себя из последних сил, давя поминутно предчувствие скорого краха чего-то настолько ценного, что потерять — сродни самой зрелищной пытке. Толкает себя в спину своим же: в этом нет ничего страшного, и скоро все прекратится, снова и снова пуская по венам надежду на то, что еще немного, и рваное бодрствование по ночам обязательно сменится сном. Он не может позволить себе, уставшему и окончательно вымотавшемуся за эти несколько дней, заснуть в отдалении от Лунева, потому что каждое случайное выключение из реальности неминуемо точно вернет его в пучину, кажется, давно оставленного кромешного ада. Далер врезается в свои волосы, больно впиваясь в виски, потирает глаза и пытается взбодриться, ударяя себя по щекам. Необходимость изворачиваться и увиливать давит на сердце, стягивая и разрушая. Очередная фальшивость еще больше укореняет в Андрее его подозрения, но Далер не может, не может привязать его к себе беспокойством, потому что слишком больно постоянно быть для кого-то источником глупых проблем. Некоторое время копается в собственном рюкзаке и всматривается задумчиво в упаковку недавно купленного успокоительного средства, надеясь, что таблетки смогут хоть как-то сгладить его положение. Лунев садится за стол и с трудом изучает необходимые документы, тут же откладывает их в сторону и врезается взглядом в загоревшийся монитор. Бесцельно щелкает мышкой, а после откидывается на спинку кресла, прикрыв глаза и заложив руки за голову. Страх за Далера вооружает фантазию, и та чеканит беспорядочно одну выдуманную проблему за другой, отравляя каждую минуту новым пугающим опасением. Черышев проходит в кухню, после того как все вопросы по интерьеру успешно разрешены. Некоторое время не издает ни звука, стоя в дверях и наблюдая за тем, как Марио и Джикия распределяют между собой будущие пространства и инструменты. Фернандес замечает Дениса не сразу, опускает взгляд и заканчивает разговор, а потом, извинившись, подходит к Черышеву и тихо здоровается, получая в ответ снова эту въевшуюся в душу солнечную улыбку. Денис берет его за руку и медленно ведет за собой, не выпуская до тех пор, пока они не оказываются у прикрытой двери одной из комнат на четвертом этаже. — Я теперь тоже буду работать здесь, — произносит Черышев, не спеша приглашать Марио в свой кабинет, — креативным директором. Фернандес неловко кивает, пряча за спиной руки, мечется взглядом и все еще чувствует себя перед Черышевым крайне неловко, не в силах поверить, что это все происходит действительно с ним. Денис отмечает каждую эмоцию на его лице, каждый сокрытый подтекст и опущенный взгляд, и в груди бушует неистово щемящая душу нежность. Он снова берет его за руку и заводит в кабинет, щелкает выключателем, и комната погружается в тусклый свет небольшого торшера. Марио удивленно оглядывается кругом, когда Черышев выпускает его руку, отмечая, что кабинет Дениса нисколько не походит ни на одно помещение: все здесь отдает теплом и уютом, и будто само сердце гостиницы поместили сюда, укрыв как в одеяло мягким оттенком тепла. Денис заходит за небольшую ширму, и Марио идет следом, когда слышит тихое приглашение. Обмирает на месте, смотрит обескураженно то на Дениса, то на приготовленный им сюрприз. Перед Марио у большого окна разворачивается целый мирок из их совместного путешествия: небольшой столик, их столик из Петербурга, сейчас красуется перед ним, уставленный пирожными с малиновым джемом и двумя чашками кофе. Фернандес касается собственного плеча, в смущении пряча лицо в ворот свитера, а Денис подходит ближе и за руку ведет его к столику, усаживая на тот самый стул, сам садится напротив. — Увидел и не смог не купить, — подает голос Денис, окидывая взглядом мебель, протягивает Марио чашку ароматного кофе, — помнишь? Марио невольно всхлипывает, объятый чем-то невероятно приятным, отчего сводит внутренности и хочется плакать, теряется в собственной слабости. Неуклюже принимает из рук Дениса чашку и тут же снова отставляет ее на столик, закрывает лицо руками, и Черышев испуганно подсаживается ближе, обнимая за плечи и притягивая к себе. — Я был там, — доносится глухое признание, которое Марио шепчет в собственные ладони, — на Новый год снова был там с Ромой. И, знаешь, наш столик был занят. А еще там все было не так, совсем не так. Ему стыдно за собственный прорыв чувств, и каждое несуразное слово самого Марио режет пополам никчемностью и жалкостью, но всего слишком много, чтобы удержать в себе столько оглушительных мыслей. Марио щедро делится ими, выплескивая из себя потоками несвязанных фраз, вбирая жадно каждое мягкое касание Черышева, когда он, сидя совсем вплотную, мягко поглаживает по спине, другой рукой открывая лицо Марио, схватив за запястья дрожащие руки. — Мой солнечный мальчик, — шепчет на грани слышимости, нежно касаясь губами виска, обнимает за плечи, — я так перед тобой виноват. Они сидят долгое время в молчании, и Марио, положив голову на плечо Черышеву, прикрывает глаза, с упоением ловя каждое касание и приятное поглаживание по волосам, каждый трепетный поцелуй в щеку и лоб, жмется к нему котенком, а когда немного отстраняется, Денис подносит к его губам кусочек пирожного. Фернандес теряется рядом с ним, и каждое свое действие кажется ему неуклюжим и глупым, смущение опаляет лицо заметным румянцем, который Денис сцеловывает сухими губами. — Марио, дай мне шанс? — произносит, смотря прямо в глаза, подносит к губам его руку и нежно целует каждый палец. — Мне без тебя ничего не нужно. Последняя фраза вылетает надрывно, с хрипотцой и толикой отчаяния в голосе, потому что искренность бьет по щекам осознанием, что никто Марио не заменит сейчас, и любая мысль о ком-то другом рождает в душе Дениса стойкое отторжение. Фернандес сидит напротив, в каких-то пяти сантиметрах, и кажется, будто сейчас весь мир Дениса сосредоточен в непослушных кудряшках и очаровательно скромной улыбке, милой растерянности и удушающем притяжении. Марио будто тянет на самое дно его же собственных страхов, потому что недавняя «дикость», «свобода» и встреча с однозначным намерением в номере отдается болью в его голове, но он снова и снова, как и много раз до этого думает, что однажды Черышев начнет светить ему одному. Грузом на плечи ложится давно уясненное и принятое как должное, что умирать рядом с Денисом для Марио лучше, чем потухать без него. Фернандес улыбается. Улыбается, даря Денису этой улыбкой все, что уцелело в закромах разломанной и покалеченной души: всю свою влюбленность, всю свою чистоту и искренность, потому что по-другому уже нельзя. По-другому уже не получится. Марио честно не знает, когда надоест или наскучит Денису, когда тот захочет пойти на интимный контакт, а когда его привлечет кто-то другой, и с лучезарной улыбкой однажды утром он выставит Марио за дверь, как и многих людей до этого. Марио не знает, не хочет знать, опускаясь, возможно, на самое дно, но решив насладиться полетом. Улыбается. Отвечает мягко и трепетно, собираясь в единое целое под лучистым взглядом Дениса: — Хорошо. И тот снова мягко целует его в висок, отстраняется и садится напротив, беря в руки остывшую чашку крепкого кофе. Головин, закончив дела, бесцельно прохаживается по этажам и останавливается у кафе, невольно становясь слушателем разговора на повышенных тонах. В опустевшем помещении Чалов наступает на Кучаева, буквально вжимая его в стену, после ничего не значащей, на первый взгляд, просьбы Кости чуть натянуть рукав и не показывать всем метку на запястье. Федю обжигает волна обиды, и он больше не может молчать, закрываясь от Кости понурой послушностью и покорным принятием его поведения. — Зачем тогда вообще все это нужно было? — Чалов размахивает руками и снова упирается взглядом в Кучаева. — Я сказал тебе тогда: или мы пробуем что-то, или проваливай к черту, и ты поселился в моей комнате, дав мне надежду. А теперь ведешь себя постоянно по-разному, и то идешь мне навстречу, то снова сворачиваешь в кусты. Кучаев некоторое время молчит, сверля Чалова недобрым взглядом, а потом грубо толкает в грудь, вынуждая отойти на несколько шагов, и теперь уже сам наступает. — Ты вообще видишь кого-то кроме себя? — выплевывает в лицо, и Федя слушает, жадно хватая воздух. — Нашему Феде нужны поцелуи и розовые объятия? Я такой эгоист, по твоему мнению, но ты сам хоть раз спросил, как у меня дела или что мне нравится? Ты хоть раз приготовил мне завтрак или проверил температуру? Подбодрил, когда я устраивался на работу или вернулся после первого рабочего дня? Мы обсуждаем твои оценки, готовим тебя к сессии, и каждый раз мне приходится тебя уговаривать выйти на улицу или оторваться от работы и провести вместе время. Каждый раз ты сидишь и ждешь, когда же я сделаю шаг, в то время, как сам постоянно стоишь на месте. Осекается, вспоминая мрачные сцены добровольного принятия Федей оглушительных ударов от бывших Костиных друзей и помощь Чалова, когда он его, еще незнакомого, притащил на себе в больницу, а потом снабжал апельсинами. Но сейчас все чувствуется слишком остро, каждое действие отзывается искаженной нелепостью, и Костя снова произносит на повышенных тонах, не в силах сдержаться: — Да, ты спас меня тогда и навещал в больнице, но мы не были знакомы. Получается, о постороннем человеке ты заботился больше, чем о родном? — Кучаева бьет лихорадкой бушующей ярости, и он продолжает сбрасывать на голову Феди затаенные в сердце снаряды. — А когда пришел к моим друзьям и нарвался на избиение? Что ты пытался доказать? Что ты не трус, понимаешь? Тогда тоже думал, в первую очередь, о себе. Чалов хочет возразить, выставляет руку вперед, но Кучаев грубовато бьет его по запястью и наступает, продолжая бросать в лицо невысказанным ранее ворохом собственных мыслей: — Ты не видишь ни единой моей попытки. Такое ощущение, что для тебя отношения сводятся лишь к сексу, или чего ты так от меня добиваешься? — Чалов разворачивается, еле дыша, уже хочет было вылететь из помещения, но Костя грубо ловит его за руку и заставляет повернуться. — Я все это время шел тебе навстречу и пытался привыкнуть, как-то проявить заботу, но ты постоянно обиженно сопел и грыз меня своими упреками. Кучаев также резко выпускает его руку, и прежде чем Федя скрывается за дверью, кидает в спину: — Может быть, я просто не готов еще к чему-то большему. А если так хочешь просто с кем-то потрахаться, вперед и с песней. Громкий хлопок двери несколько отрезвляет, и Кучаев в остервенении кидает полотенце на стол, проходится кругами между столиками и, остывая, пролистывая в голове ворох сказанных слов, больно сжимает руки в кулак, потому что вышло совсем уж грубо. Головин, стоя в углу фойе, наблюдает за тем, как быстро покидает кафе Кучаев, идет за ним, проходя следом в один из номеров на втором этаже. Костя валится на кровать и не сразу замечает Сашу, который молча протягивает ему бутылку холодной воды. Улыбается слабо и привстает на кровати, уступая место рядом с собой, делает глоток, опаляя горло болезненным холодом, и через некоторое время произносит тихо, укладывая голову на соседнюю подушку, в то время, как и сам Головин ложится рядом: — Когда все успело так поменяться? Саша поворачивается к нему и с задорной улыбкой ерошит светлые волосы, отвечает тут же: — Даже не знаю. Костя отстраняется наигранно недовольно, убирая руку друга со своей головы, а потом оба долгое время лежат в тишине, пока Кучаев не произносит задумчиво: — Только представь. Скажи нам кто-нибудь в школе, что так все сложится, и мы бы от него мокрого места не оставили. Головин кивает лишь, приподнимаясь и делая глоток, а потом Кучаев добавляет с ухмылкой: — Особенно ты, — устремляет взгляд в потолок, и, объятый пеленой воспоминаний, добавляет вдруг: — ты был самым отбитым из нас. Вообще на всех плевал. Головин прикрывает глаза и улыбается грустно, потому что последняя фраза режет по живому, и сознание окрашивается давно забытой, но так часто произносимой ранее фразой, будто она являлась когда-то его девизом по жизни: Мне все равно. Головин помнит себя в классе девятом, когда приходил в школу в потертых джинсах и необъятной кофте, скрываясь от мира в объятиях черного капюшона. Садился на заднюю парту к Кучаеву и беспечно досаждал впереди сидящему парню, совершенно не вслушиваясь в слова учителя. Ни разу не проходил мимо первой парты, не задев скромного парня по голове, грубо толкнув в плечо или бросив с презрением очередную колкость. Сидел на педсовете в окружении недовольных взглядов и поучительных монотонных речей, разъяренных матерей и покалеченных учеников, на каждую угрозу или замечание отвечал вполголоса: — Мне все равно. Проводил перемены и время после уроков в унылых скопищах гаражей в окружении таких же понурых и озлобленных подростков. Встречал вечера в подворотнях, идя на конфликт и врезаясь в драки, бурля агрессией, бился до самого конца и отступал, когда Кучаев остужал его пыл громким окликом. Опустошал банки пива, сидя на ступеньках в еле освещенных подъездах, выхватывая из рук друзей недокуренные сигареты, затягивался, прикрыв глаза, а потом возвращался домой под аккомпанемент пьяно-веселых возгласов. Рушил обшарпанную комнатку в стычках с опустошенным отцом, пропахшим насквозь спиртным и сигаретным дымом. Уклонялся от сильных ударов, и когда мужчина в агонии злости брался за нож, сам ускользал из дома или прятался, сжимая челюсти, у Черчесова. Забивался в угол, когда отец ломился в дверь, проклиная, круша все перед собой заржавевшим лезвием топора. Пропадал ночами в чужих квартирах, грубо и бездушно вжимая в кровать девицу, до одури желавшую встречаться с самым крутым мальчиком школы. Сидя в коридоре на следующий день в окружении Кучаева и остальных приятелей, даже не смотрел в сторону девушки, а если та была излишне настойчивой, говорил с ухмылкой Косте, стоило ему проявить интерес: — Не советую, брат. Я ее пользовал: не зашло. Смотрел в сочащиеся слезами глаза и отрывал от себя дрожащие женские руки, плюя на все всхлипы и возгласы: — Мне все равно. Разбивал пустые бутылки о чужие головы, вырывая из глаз остро заточенный страх, без причины вступал в конфликты и под одобрительные смешки приятелей втаптывал в грязь человека за человеком, каждый раз отвечая инспектору по делам несовершеннолетних: — Мне все равно. Возвращался домой как на плаху, снова и снова окунаясь в омут чужих голосов и вездесущего ада, укрывался от пьяных нападок и грузных ударов, кричал в пустоту, разлепляя среди ночи глаза, когда отец покидал комнату и упивался на кухне: — Плевать. Вообще все равно. Однажды налетел, возвращаясь один в пьяном угаре, на брата обиженной девчонки, которая просто пользованной быть не хотела, и после пары обжигающих реплик обрушил ему на затылок полупустую бутылку. Смотрел со скамьи подсудимых на посиневшего от водки отца, а потом произносил как заклинание после объявления приговора и предоставления последнего слова: — Мне все равно. Сидя перед начальником колонии, бездушно перебирал собственное дело, и на каждое увещевание Газинского отвечал неизменное: — Мне наплевать. Каждый раз ухмылялся, когда Юрий Александрович прикреплял к делу новый выговор, и на извечные наставления и убеждения вести себя правильно, чтоб иметь возможность наладить жизнь и вернуться домой по условно-досрочному, отвечал, ухмыляясь: — Нет у меня никого. И возвращаться не к кому. На известие об отце, который умер вскоре от цирроза печени, ответил бесчувственно односложно бесцветное: — Мне все равно. Первая проявившаяся сама по себе царапина на руке, маленькая и несерьезная, ударила по голове болезненным предположением, вторая врезалась в мысли странными подозрениями. Третий порез пробил оглушительным осознанием. Он не один, и где-то там живет его родной человек, поэтому как-то совершенно незаметно, порез за порезом что-то кардинально поменялось в сознании, и теперь в голове звучал новый мотив, чеканя стойкое желание выйти как можно раньше: Он не один. И все равно быть перестало. — Условно-досрочное освобождение? — с неподдельным удивлением спрашивал тогда Газинский. Смотрел во все глаза на Головина, соизволившего явиться по собственному желанию. — Серьезно? После всех твоих выходок здесь, бесконечных драк и нарушений внутреннего распорядка? Саша лишь губы поджал, сжимая болезненно недавние раны. — Мне очень надо. Пожалуйста. Избегал любых столкновений и вел себя тише воды, на медосмотрах стараясь вообще никак не выделяться и не заставлять ленивого медработника проявлять к себе повышенный интерес. Выкручивался из конфликтов чистым и каждый месяц, преодолевая порез за порезом, вживляющий в душу тревожное ожидание, неизменно сидел перед Газинским, покорно опустив голову, повторял как мантру: — Мне очень надо. Прошу вас. Каждый прожитый день откликался адовым громом, и каждый порез внушал ядовитый страх не успеть, потому что раз за разом раны прорезались на коже смелее и глубже, и кровавое месиво кричало в самую душу: Твой родной человек страдает. Единственный во всем этом проклятом мире родной человек страдает. Молитвенно сжал руки в замок, сильно зажмурив глаза, когда спустя мучительно долгие месяцы Газинский объявил, что выносит представление перед судом об условно-досрочном освобождении. И вышел немногим позже на свободу с чистой совестью. — Да уж, — тянет Головин, отставляя бутылку воды и поднимаясь с кровати, — все поменялось. Оставляет Кучаева одного, медленно поднимается на четвертый этаж и подходит к нужному кабинету. Стучит раза три и сразу проходит, заставая Ерохина на рабочем месте, окутанного кипой бумаг. Подходит и останавливается сбоку, нежно касаясь плеча, и когда Александр прерывается и поворачивается к нему, мягко берет его за руки. Садится на корточки и заглядывает в глаза, так что Ерохин теряется вдруг в творящемся во взгляде безумии, чутко вздрагивает и осторожно спрашивает: — Что-то случилось? Головин не отвечает, улыбается только и, высвободив одну руку, мягко проводит по щеке Александра, чувствуя, как внутри расползается жаром порыв необузданной нежности. — Пойдем домой? — спрашивает тихо и целует в лоб, поднимаясь на ноги. — Ты уставший совсем. Ерохин послушно кивает и быстро собирается, пока Головин стоит в стороне и наблюдает за ним, болезненно сжимая, как когда-то давно, сидя перед Газинским, ярко выраженные рубцы и порезы, скрытые под плотной тканью теплого свитера. Ерохин раскрывает дверь, и Головин следует за ним, медленно идет по длинному коридору, опустив голову. Кучаев проходит в кафе, желая закончить с делами, сразу натыкается на Чалова, который не замечает его, колдует над кофе-машиной. Костя переминается с ноги на ногу, а потом говорит все же, отвлекая Федю и заставляя его обернуться: — Я наговорил лишнего. Извини. Чалов не отвечает, долго стоит, опустив голову в пол, и напряжение нарастает с каждой минутой, так что, кажется, воздух трескается между ними, разрывая на части хрупкое единение. Но Федя вдруг улыбается виновато, жестом указывая на кофе-машину, произносит тихо: — Хотел тебе кофе приготовить и, кажется, все испортил. Костя подходит ближе, возится недолго у аппарата, и когда тот возобновляет работу, Чалов выдыхает с облегчением. Кучаев ставит перед ним на барную стойку кружку сладкого кофе, делая глоток из своей, и Федя благодарно улыбается, чувствуя, как напряжение постепенно сходит на нет. Домой они возвращаются молча.

***

Зобнин несколько часов проводит на холоде. Ходит кругами вдоль забора, безрезультатно ожидая Кутепова, и не выдерживает, когда время близится к полуночи. Возвращается домой вне себя: совершенно опустошенный и потерянный в лабиринтах собственных страхов и опасений. Болезненно выдыхает, сползая по стене на пол, когда в комнату без стука открывается дверь, и на пороге появляется Дзюба. Бесцеремонно проходит внутрь, запираясь, садится на кровать и говорит после небольшой паузы, словно собираясь с силами или окончательно решаясь переступить через себя: — Я не должен этого говорить. Но, правда, не могу молчать, потому что сам он тебе этого не расскажет, — пару минут молчит, и оба сидят с закрытыми глазами, и Артем, наконец, захватив жадно воздух, произносит севшим голосом: — расскажу тебе о его родителях. Он ведь не просто так такой неприступный. Зобнин нервно прикусывает губу, не в силах остановить Дзюбу и сбежать, не дослушав, потому что все внутри клокочет и звереет от неведения и страха, сжимающего горло в железных тисках. Рома боится до одури окончательно его потерять. Черышев останавливается у входа, и Марио молча покидает машину, напоследок лишь одарив Дениса мягкой улыбкой. Необходимо просто пережить эту ночь, чтобы на утро окунуться во временный рай под названием Денис Черышев. Марио до остервенения хочется верить в призрачное навсегда, но даже природная детская наивность ему этого не позволяет. Федя открывает дверь неохотно, сонно потягиваясь, впускает Миранчуков внутрь. — Извини, что так поздно, — начинает Антон, выуживая из кармана увесистую коробку, — хотели подарить тебе это перед завтрашним днем. Он протягивает Феде предмет, и тот с любопытством открывает крышечку, врезаясь взглядом в довольно неплохие часы, удивленно смотрит на братьев, и Леша с улыбкой дает пояснение: — Мы видели, как ты смотрел на свои часы на фотографиях, но таких же найти не смогли. Поэтому выбрали на свой вкус. Смолов откладывает коробку и надевает подарок, отворачивается спиной, и близнецы начинают нервничать, когда Федя непроизвольно вздрагивает. Леша привычно уже берет его за руку, обжигаясь теплотой, и Смолов разворачивается к близнецам, обнимая за шеи сразу обоих, шепчет вдруг, опаляя кожу рваным дыханием: — Те часы вы не нашли бы. Они особенные. Мне их отец подарил перед тем, как родители уехали волонтерами и пропали без вести, — Миранчуки заметно напрягаются, а Смолов отстраняется и произносит уже более бодро, оглядывая подарок, — я их потерял. Будто лишился талисмана. Теперь эти снимать не буду. Сам стесняется проявленных чувств, и когда братья проходят вглубь комнаты, желая заночевать на кровати Смолова, тот снова облачается в маску надменности, толкает их за дверь и бурчит наигранно недовольно: — Мне выспаться надо. Проваливайте, — а потом добавляет все же, прежде чем закрыть дверь, — спасибо. Далер лежит неподвижно, уткнувшись носом Луневу в плечо, битый час пытаясь побороть бессонницу, но терпя тотальное поражение. Выпитой таблетки оказывается недостаточно, и провалившись в сон часа на три, он снова приходит в себя, до утра глаз совсем не смыкая. Акинфеев полночи ворочается с боку на бок, заметно нервничая, прокручивает в голове завтрашний день и собственные навязчивые опасения. Успокаивается, только когда Дзюба, недавно покинувший комнату Зобнина, сгребает его в кокон объятий, опутывая теплом, и Игорь, с улыбкой целуя его в губы, через некоторое время засыпает спокойно.