Сломанные люди

Андрей просыпается рано, тут же натыкаясь на Кузяева: тот сидит на кровати к нему спиной, держась за голову. Лунев привстает, потирая глаза, придвигается к Далеру ближе, опустив ладонь на его плечо, заставляя тем самым очнуться от своих мыслей и обернуться. В комнате темно, и только отсвет луны позволяет Андрею натолкнуться на совершенно замученный взгляд и страдальческую улыбку — слабую попытку скрыть явное недомогание. У Лунева в душе ураган рушит спокойствие на своем пути, заставляя все внутри полыхать порывами крайнего напряжения. Он аккуратно берет лицо Кузяева в руки и заставляет его повернуться. — Я очень волнуюсь, — говорит тихо, в самые губы, боясь снова натолкнуться на яркость фальшивости, гладит по щекам и проваливается в усталый взгляд, — ты плохо спал? Далер нежно берет его за руки, отстраняя ладони от своего лица, мягко целует губы и тут же отстраняется, шатко идя к двери. Включает свет, и, накинув на плечо полотенце, произносит у входа: — Все нормально, — это «нормально» вспарывает Луневу внутренности, но Далер продолжает рушить его спокойствие, искрясь очевидной неискренностью, — просто сегодня день открытия, и я немного не в себе. Когда за Далером закрывается дверь, Андрей в бессилии откидывается на постель, разводя руки в стороны, прикрывает глаза, и вспышка за вспышкой фразы Кузяева врезаются в душу новой волной беспокойства. Андрей злится на себя за то, что не может выпытать правду, на Далера за то, что эту самую правду зачем-то скрывает, заслоняясь шатким «нормально», которое режет все между ними острием очевидной нелепости. Лунев Кузяева чувствует. Проснувшись посреди ночи от жажды, натолкнулся на его бодрствование, на рваное дыхание и на судорожно сжатое в руках одеяло. Мысль о том, что Далер не спит так довольно продолжительное время, пугает своей очевидностью, и непонимание причины скрывать эту проблему захлестывает здравые мысли. Лунев боится больше всего, что из-за длящейся бессонницы, если его догадки оправданы, Кузяев рискует заснуть посреди дня в его отсутствие, и тогда пелена диких кошмаров снова вскроет недавно зажившие раны. Андрей садится на постели, похлопав себя по щекам, опускает руки и бесцельно смотрит в окно, лихорадочно перебирая самые мрачные перспективы. Кузяев не хочет его беспокоить, боится или не может впутывать в свои проблемы? — вертится в голове буйным смерчем, и каждая такая догадка колет в самое сердце глубокой обидой. Потому что доверять и помогать друг другу — это ли не то, ради чего они вместе. Далер боялся сказать ему об их связи, боится сейчас, и эта его неспособность открыть Луневу проблему, дозволив протянуть руку помощи, бьет Андрея по лицу хлесткой пощечиной. Лунев отгоняет догадки прочь, потому что все его внимание должно быть сосредоточено на том, чтобы в нужную минуту оказаться рядом, но крамольное и разрушающее «он боится, что меня это отпугнет?» въедается в душу промерзлой тоской, и каждое обрушенное на него «нормально» все более придавливает к земле. Кузяев греется под струями горячей воды, бездумно вспенивая шампунь. Каждое собственное «нормально» взращивает ком в горле, и с каждым днем опасения очутиться в плену пожирающих ужасов перекрывают здравые мысли. Страх, забытый почти, но въевшийся в душу с новой силой, вгрызшийся в легкие и перекрывший кислород, оказывается настолько мощным и пагубным, что делиться им с Андреем видится Кузяеву непомерным эгоизмом. Он любит Андрея, и эта любовь отражается в открытом отрицании возможности произнести вслух свои тревоги, выпустив на свет демонов, пожирающих душу, потому что тогда они вполне смогут добраться и до души его любимого человека. Далер слишком долго жил, замуровавшись в понурой серости четырех стен. Окутанный боязнью людей, съедаемый до костей одиночеством, он совершенно забыл, каково это — быть с людьми, и сейчас перспектива резкого перехода из мира маленькой комнатки, где существуют только он и Андрей, в огромный и шумный мир множества новых лиц обрушивается на него всей мощью оглушительного удара, не давая спать по ночам. Кузяев медленно одевается, неуклюже поправляет прическу и возвращается в комнату, в коридоре столкнувшись с Андреем и тут же опустив взгляд. Смолов открывает не сразу, закутавшись в теплое одеяло и не желая покидать нагретую постель раньше времени. Недовольно морщится, потирая глаза, и все же медленно бредет к выходу, наталкиваясь на полностью одетого Игоря. Тот кивает в знак приветствия и проходит в комнату, оставив на кровати отлично выглаженный костюм, сразу направляется к выходу, и уже в коридоре оборачивается, произносит с теплой улыбкой, опаляя Федю участием и заботой: — Не пойдешь же ты в свой первый рабочий день в свитере. Соответствуй занимаемой должности. Смолов улыбается, благодарно кивает и прикрывает дверь, тут же беря в руки подарок, отмечая отличную ткань и хороший дизайн. Вкупе с часами и неплохими ботинками, которые сам Федя приобрел не так уж и давно, его облик действительно должен соответствовать должности: Смолову снова предстоит постоянно быть на виду и вести переговоры как с деловыми партнерами, так и с клиентами. Антон просыпается раньше брата. Переворачивается на бок и несколько минут лежит неподвижно, невесомо касаясь виска Леши, проходится по щеке и мягко целует в уголок губ. Все внутри у Антона клокочет и жарится, и с каждым днем разрастается буря, порождая перманентное извержение бурлящего негатива, потому что его брат — самое ценное, самое хрупкое и дорогое, что есть у Тоши, что он держит в руках, прикрывая от ветра и непогоды, но не в силах прикрыть от Смолова. Леша разрушается у него на глазах, разламывается и растрескивается под самоуверенной наглостью, под открытым раздражением и нескрываемым пренебрежением, потухая и падая к ногам Антона истерзанными осколками. Антон придвигается ближе, нежно гладит близнеца по плечу. Стараясь не разбудить, проходится губами по щекам и зависает около губ, касаясь кожи и не отстраняясь, всматривается, как подрагивают ресницы брата, слушает его размеренное дыхание. Антон Лешу любит. Так любит, что рассыпается от каждой колкости Смолова, от каждого его надменного взгляда или очередного щелчка двери перед их с братом носами, потому что для Антона это всего лишь глупое упрямство, а для Леши — разрушительное уничижение. Рассыпается, потому что после каждого ухода Феди или его бесцветной отмашки от их действий брат потухает у него на глазах, расчленяясь на атомы. Рассыпается, потому что Леша снова и снова наступает на свою гордость, получая удары высокомерия и пагубной надменности, и проваливается в бездну отчаяния на глазах у Антона. Антон его любит. Так любит, что, если бы не замерзание Феди, готов бы был в любую секунду оборвать все мосты к Смолову и взять Лешу в охапку, увести за собой в их собственный мир, так нещадно разрушенный в одночасье осознанием, что в их личное единение ворвался третий. Нелишний, судя по родству душ, но лишний, судя по тотальному уничтожению всего, что так долго держало на плаву. Леша падает. С каждым днем его улыбка тускнеет, и Тошу разрывает на части бессилие, потому что любые уговоры и просьбы разбиваются о неизменное и набившее оскомину: «Тоша, он же наш родной человек». Леша влюблен в Смолова. Хрупкий, чувствительный и невероятно упрямый в своем стремлении помочь, разрушает нещадно себя, наталкиваясь с разбега на закрытую перед носом дверь, уничтожая своей опустошенностью Антона до основания. Потому что больше всего на свете Антон любит Лешу. Старший Миранчук шевелится спросонья, натыкаясь на брата, так и застывшего губами на его коже, сам подставляется под поцелуй и лениво потягивается, позволяя Антону захватить себя в плен горячих прикосновений. Тоша напористый: нависает над братом, не придавливает к кровати, облокачиваясь на руки по обе стороны от его головы, всматривается в лицо, заставляя Лешу отвести взгляд, и тут же откидывается на спину рядом, снова и снова ранится своим же бессилием. Леша привстает на кровати, потирает глаза и возвращается к брату, придвигается вплотную, заключая Тошу в крепкие объятия и мягко целуя губы, безуспешно силясь поймать его взгляд. — Братик, что такое? — проводит тыльной стороной ладони по щеке, и Антон тут же перехватывает его руку, врываясь в душу остервенелой решимостью, и Леша знает все, что снова будет говорить брат, поэтому высвобождает руку и отстраняется, опережая. — Антон, пойдем и проведаем Федю. Тоша ловит его у двери и резко разворачивает к себе, несильно ударяя спиной о стену, проходится хлестким взглядом по лицу и ловит усмиренную горечь в глазах, норовящую снова взорваться внутри фосфорной бомбой, потому что каждый раз Леша продолжает стучаться туда, где их с братом по-прежнему не принимают. Антон любит Лешу до одуряющей боли при виде его бесчисленных неудачных попыток и грузных падений. Любит его до потемнения в глазах и ярких вспышек гнева на Федю, прорывающихся в колких словах и агрессивных стычках. Антону бы нравился Смолов, возможно, он был бы в него даже влюблен, если бы каждый раз не падал на груду разбитого стекла при виде растерзанных чувств любимого брата. — Хватит бегать за ним послушной собачкой, — цедит в самые губы, жадно глотая воздух, проваливаясь во взгляде Леши, полном неуемного желания снова попробовать, наивно стучась Смолову в сердце, — не могу смотреть, как ты мучаешься. Леша не отвечает, утыкается ладонями в его грудь, улыбается настолько неестественно легко, что груз этой фальшивости придавливает Тошу к земле, заставляя лишь усилить хватку, держа брата в железных тисках. — Я сказал, хватит, — снова цедит Антон брату в лицо, сердце клокочет в груди адовым напряжением, и Леша болезненно морщится, с силой вцепляясь в Тошины руки, так что у того белеет лицо, — тогда иди один. Антон отступает, отходит на два шага и пренебрежительно указывает на дверь, борясь с чувством невероятного желания приковать Лешу к себе наручниками и, собрав их вещи, покинуть навсегда этот дом. Трескается на части, как и каждый раз до этого, когда Леша снова вцепляется в его руку, жалко поджимая губы и сверля потерянным взглядом. Антон после такого постоянно брал его за руку и делал все, что было нужно, лишь бы братик на несколько минут обзавелся наивной надеждой. Тоша согревал Смолова, стучался в его комнату по ночам, укладывал его в их с братом постель и даже устраивался меж его ног, буквально насильно доставляя удовольствие, и сам при этом не будучи особенно против, сгорая от смешения чувств все сжигающей ненависти и пожирающего притяжения, потому что Смолов — его тотальная неудача и колоссальная головная боль. Смолов — их родной человек, значит, и его родной человек тоже. Он заставляет кровь стынуть в чарующем соблазне быть ближе, а потом разрушаться лютой агрессией, потому что для него поведение Феди — упертый характер и проявление эгоизма, а для Леши — орудие пытки. Антон сам себя ненавидит, сидя перед близнецом на кровати, наблюдая за его рваными шагами из стороны в сторону, потому что в Лешу сразу летят два снаряда: пренебрежение, источаемое Федей, разрывается в его душе, сталкиваясь с очередным нежеланием Тоши продолжать бесплодные попытки завоевать его расположение. Леша бессилен в своем стремлении, и каждый раз все снова и снова повторяется по одному и тому же сценарию, разрывая его на части необходимостью оказываться у ног брата, опускаясь на корточки, сжимать его руки и молить, заглядывая в глаза побитой собакой: — Тоша, пожалуйста. Он же наш родной человек, — Антон запрокидывает голову, раскалываясь о собственное лютое беспокойство за Федю и одновременное желание отомстить ему за страдания брата, — пожалуйста, Тоша. Ему может быть плохо. Леша, его хрупкий и чувствительный старший братик, врывается в душу разрушительной силой собственной слабости, и Антон в очередной раз поддается, вставая с постели и вынуждая подняться брата, берет его за руку и сам подходит к комнате Смолова, стучит настойчиво в дверь. В груди взрывается буйная неприязнь, отравленная неконтролируемым притяжением, и Антон с радостью ударил бы Смолова по лицу, тут же, правда, заботливо обработав рану. Он, наверное, даже влюблен в Федю, но всепоглощающее обожание брата и его страдание по вине Смолова порождает в Антоне одновременную неприязнь, и он каждый раз теряется в ворохе собственных мыслей. Федя открывает уже полностью одетый, с недовольством смотрит на Миранчуков, и Антон чувствует, как слабеет рука брата в его хватке, стискивает зубы и наблюдает, как Леша привычным жестом берет Смолова за руку и, почувствовав холодок, требовательно смотрит на Тошу. Антон недовольно цокает, подходит ближе и грубовато хватает Федю за запястье, выжидая необходимое время, и когда тепло окончательно обволакивает замерзшее тело, порывисто отстраняется. Леша уничтожается снова, и Антон сжимает руку в кулак, когда Федя бросает привычное: — Проваливайте, — захлопывает перед ними дверь, и Тоша тут же уводит трясущегося брата в комнату, грубо сажая того на кровать. Ходит по комнате мрачной тенью стараясь избегать взглядом брата, но Леша, опустивший голову на колени, такой беззащитный и сломленный, что у Тоши все переворачивается внутри. Он порывисто направляется к двери, и уже было выходит в коридор, как брат порывисто обнимает его со спины, повисая на шее, шепчет загнано и испугано: — Не надо, Тоша. Ему просто нужно время. Антона начинает трясти. Он выворачивается из цепких объятий и сжимает щеки Леши в руках, цедя в самые губы, прокалывая испуганные глаза окутанным яростью взглядом: — Сегодня же мы это прекратим. Ты меня понял? — Леша обмякает, обессиленный очередной порцией открытого отвержения их тройственной связи, и Антон не дает ему опуститься на пол, придерживая за плечи, выплескивает в лицо безапелляционно и окончательно. — Не могу смотреть, как ты мучаешься. И хватит мучить меня! Он сам придет, если захочет. А если не придет, значит, так и быть. Не можем же мы его вечно удерживать около себя насильно. Леша тихо всхлипывает, взрывая Тоше голову отчаянным эхом, и тот тут же припадает к губам брата чувственным поцелуем. Словно желая таким образом защитить его от каждой частички отчаянной боли, прислоняется губами к уху и шепчет, больно врезаясь пальцами в плечи: — Мы всегда будем друг у друга. И что бы ни произошло, это никогда не изменится.

***

Гостиница кишит гостями и вспышками фотокамер. Миранчуки ни на секунду не отходят от своих рабочих мест, с улыбкой регистрируя очередных постояльцев. Братья полностью погружаются в работу, изредка поглядывая в сторону импровизированного места интервью, где в данный момент внимание нескольких корреспондентов приклеено к Смолову. Вопросы падают один за другим, обрушая на Федю шквал забытых эмоций. — Федор Михайлович, спустя несколько лет затишья вы снова вернулись в бизнес? — Что заставило вас взяться за не самый, на первый взгляд, очевидный проект? — В первый же день открытия вам удалось заполучить такого неоднозначного и важного клиента, как Илья Кутепов, в чем секрет? Смолов улыбается, поглощенный вниманием, отвечает без явных запинок, в минуты особого волнения касаясь кончиками пальцев подаренных братьями часов и тут же находя в себе силы продолжать дальше. Ближе к полудню, когда начальный накал несколько спадает, и гости разбредаются по своим номерам или переговорным, в фойе остаются лишь журналисты. Но когда в гостинице показывается Кутепов, вновь воспламеняется суета. Илья проходит сразу в одну из намеченных ранее переговорных, слегка пошатываясь, но стараясь всеми силами скрыть явное недомогание, отмахивается от журналистов и скрывается за дверью, оставив представителей прессы ждать в коридорах и фойе, беря интервью у освободившихся гостей. Дзюба несколько раз обходит гостиницу, с удовлетворенной улыбкой наблюдая за тем, как в каждом уголке недавно отстроенного мира закипает жизнь, струясь потоком деловых речей и смелых предложений. Подходит к кабинету Игоря и стучит пару раз, не дожидаясь ответа, проходит внутрь и осматривается, будто находится тут впервые. У Акинфеева светло и уютно, комната не отягощена лишними предметами интерьера, и вычурного антуража, который преследовал когда-то Игоря по пятам, здесь нет и в помине. Акинфеев отрывается от бумаг и улыбается Артему по-домашнему, тепло, так что у Дзюбы щемит в груди от яркого контраста ассоциаций. Он подходит со спины и мягко касается плеч, массажными движениями проходится по шее, оставляя на щеке Игоря нежный укол поцелуя. Отстраняется и поворачивается к окну, задумчиво всматривается в заснеженный город и лишь улыбается, когда Акинфеев обнимает его сзади за талию. Его Акинфеев обнимает его со спины, и это стреляет в упор и на вылет осознанием яркого счастья, потому что раньше каждый их контакт причинял Артему несусветную боль и заставлял чуть ли не биться о стену в агонии собственного отчаяния. Дзюба прекрасно помнит их первый откровенный разговор, и сейчас каждая сказанная тогда фраза врезается в душу разрывной пулей, рождая внутри ощущения нереальности происходящего здесь и сейчас. Артем помнит, как выглядел кабинет Игоря на прежнем месте работы, и темные пятна громоздких шкафов, рабочих столов и излишне роскошных кресел придавливали к земле всякое чувство, скомканное и раздавленное под вечно угрюмым взглядом и напускным безразличием. Дзюба не являлся тогда работником, непосредственно подчиненным Игорю, и все вопросы они должны были решать без прямого контакта, но Акинфеев упрямо несколько раз в день вызывал его к себе, и строго указав на одно из кожаных кресел, дождавшись, пока Артем займет это место, начинал давать указания. Это было надоевшей игрой, въевшейся в сердце осколком стекла, забиравшей у Артема последние силы и самообладание, разрушавшей его выдержку и самоконтроль, потому что, несмотря на придирчивость, строгость и напускное безразличие он читал Игоря как раскрытую книгу, умудряясь вникать между строк и улавливать каждую искорку мрачного взгляда. — Игорь Владимирович, может быть, наконец, поговорим начистоту? — вырвалось совершенно внезапно, выгнанное из легких бушующим пламенем невероятной тоски и все сжиравшего напряжения. — Вам не надоела эта игра? Акинфеев тогда с неоправданной силой отложил в сторону ручку и больно ударил Артема свирепостью взгляда, в тот же миг увенчав каждую его догадку однозначной правдивостью. Они нравились друг другу так продолжительно, что Дзюба к тому моменту уже успел обзавестись привычкой жить вполсилы и умирать в нелепости своих чувств, натыкаться на наигранную отчужденность и свирепую холодность, обрезаясь об острые взгляды и рабочие встречи. Нравились друг другу настолько сильно, что Игорь слеп в своей одержимости, молча хватая ртом воздух и силясь прожить день без Артема Дзюбы в своем кабинете, но каждый раз разрываясь в попытках оправдать его присутствие перед собой надуманным поручением. Акинфеев болел им, кляня все на свете за собственную неизлечимость, и угрюмо шел против ветра день за днем, проглатывая годы и месяцы тусклого одиночества и неспособности переступить через себя самого. — Я и так с вами предельно честен, — ответил, может быть, излишне грубо, потому что понял всю суть процеженной фразы, и горло обожгло желанием ответить иначе, — или вам неясны мои указания, Артем Сергеевич? Игорь тогда откинулся на спинку стула, обжигаясь Артемом, утопая в Артеме и любя Артема всем сердцем, проклиная Артема и ненавидя его всей душой, потому что хорошие люди не страдают непростительной одержимостью и не пачкаются грязным влечением. Дзюбу прожгло насквозь, и он впервые посмотрел Акинфееву прямо в глаза, осмелившись, встав на ноги, четко произнести вслух, так что фраза прорвались Игорю в сердце раскаленной лавиной пугающей невозможности все это прекратить: — Мне-то как раз все ясно, Игорь Владимирович. Ушел, громко хлопнув дверью, и ближайшую вечность не заходил в его кабинет, потому что, казалось, Игорь забыл о его существовании. А сейчас его Игорь его обнимает, и Дзюба разворачивается к Акинфееву лицом, словно желая убедиться в насущности этого чуда, цепко хватает за плечи и долго целует, погружаясь с головой в омут завоеванного права вот так просто проявлять чувства к тому, кто ранее выворачивал душу. — Пойду работать, — говорит, неохотно отстраняясь от Игоря и утопая в нежности его взгляда, плавится от каждой улыбки и кивка головой, добавляет у входа, любовно обведя взглядом светлое помещение, — до вечера, Игореша. Дзюба прохаживается по оживленным коридорам и ближе к обеду показывается в кафе, где к этому времени не остается ни одного свободного столика. У окна, заблаговременно заказав себе кофе, погрузившись в ворох бумаг, прячется Чалов. Оправдываясь перед собой тем, что собственный кабинет съел его излишней тишиной, сидит за столом и выводит необходимые цифры, периодически кидая беглые взгляды в сторону, и столкнувшись с Кучаевым, поспешно возвращается к своему занятию. — Не помешаю? — раздается над головой, и Чалов приветливо указывает Максименко на свободное место напротив. — Привет. — Привет, — отвечает Чалов, и Максименко располагается за столиком, вскоре получая меню из рук Кучаева. Костя коршуном прохаживается в некотором отдалении, наблюдая за оживленной беседой своего родного человека с парнем, который еще в процессе подготовки гостиницы к открытию с большим энтузиазмом отзывался на предложение Черышева оказать помощь в перестановке мебели или расстановке предметов декора. Максименко, как оказалось, сам закончил экономический факультет и несколько раз охотно помогал Чалову производить наиболее сложные подсчеты. Костя давится воздухом, когда тот подсаживается на диван к Феде и берет ручку из его рук, сам оставляет на черновике записи и что-то тихо объясняет Чалову в непосредственной близости от его лица. Федя активно кивает, улыбается и снова делает необходимые заметки, после чего ситуация повторяется, и когда Костя с небольшим грохотом оставляет их заказ на столике, прожигая взглядом обоих парней, их бурная деятельность прекращается. Чалова больно бьет по глазам до кисти натянутый рукав рубашки Кучаева и его постоянное активное желание скрыть метку, собственное запястье также надежно прикрыто тканью свитера, потому что вчера Костя настойчиво попросил его не демонстрировать всем подряд их родство. Разговор за столиком возобновляется, и Кучаев, бросив что-то излишне резкое Ильзату, оказавшемуся некстати в непосредственной близости, старается больше в их сторону не смотреть, разнося заказы в противоположной стороне помещения. Головин появляется в кафе чуть позже. Задерживается у входа и наблюдает с улыбкой за тем, как Кучаев продолжает незаметно испепелять взглядом злосчастный столик, снуя из стороны в сторону диким зверем и чуть ли не сшибая подносом все и вся на своем пути. Когда Костя приносит Саше его заказ, тот смотрит с таким видом, что Костя, закатив недовольно глаза, говорит с затаенной агрессией: — Получил свою еду? Вот и иди, куда шел. Головин на это лишь посмеивается, стрельнув взглядом в сторону Чалова и тут же снова прожигая пониманием Костю, так что тот заметно тушуется и лишь легко толкает Сашу в плечо, отвлекаясь на Зобнина, который просит подойти к барной стойке. Головин проходит в кабинет после непродолжительного стука в дверь, с трудом протискиваясь с большим подносом. Натыкается на уставший взгляд и замученный вид, тут же проходит вглубь помещения и ставит на рабочий стол перед Ерохиным обед, который только что получил из рук Кости. Проходится ласкающими движениями по голове Александра, и тот ловит его руку, мягко сжимая в своей, опускает взгляд и чуть отстраняется, заставляя Сашу снова напрячься. Головин наступает, оказываясь в непосредственной близости, мягко поглаживает лицо и опускается перед Ерохиным на корточки, с трепетом заглядывая в глаза. — А я был у Сергея Богдановича, — сообщает вдруг, не переставая трепетно касаться подушечками пальцев щек и уголков губ, — мне сняли одно ограничение, и теперь я смогу работать на ресепшен в ночное время. Александр кивает, и Головин ловит его улыбку, отмечая, что снова что-то не так, и Ерохин явно мучается в очередном скопище собственных мыслей, не в силах озвучить то, что прибивает его к земле. — Что такое? — Саша дорожит им до потери пульса, до головокружительной слабости, и каждый взгляд, окутанный тайной тоской, подрывает в нем всякую жизнь, потому что родной человек страдает. — Что не так? Головин чувствует в себе силы сделать все, что угодно, лишь бы согнать навсегда с Александра всякую горечь, снующую в душе и оседающую в легких невысказанным снарядом собственных огорчений. Тишина давит на обоих неизвестностью, и Саша обволакивает поцелуями лоб Ерохина, все также не выпуская из рук его щеки, проникает в душу через взгляд и говорит полушепотом, плавясь в собственной нежности: — Скажи мне, что тебя беспокоит? Александр как маленький мальчик в теле состоявшегося мужчины, который боится взрослого мира, шатаясь долгое время в промерзлой серости и найдя, наконец, оазис благополучия, боится затоптать его грузной поступью. — Ты хороший, — говорит совсем тихо, опустившись со стула на пол и обрушившись снова в объятия Саши, продолжает колоть фразами его шею: — мне так жаль, что я… Трется носом о теплую кожу, ощущая нежные поглаживания по спине, и пытается выудить из опаленного жаром сознания здравые мысли, облаченные стройной конструкцией слов, но фразы не складываются в предложения, вылетая рассеянным всполохом яркости чувств: — Плохой для тебя. Я недостоин быть с тобой рядом, потому что омрачаю все. Головин хочет было оторвать его от себя, смотреть в глаза и разрушать раз за разом несусветные глупости, но вместо этого лишь сильнее прижимает Александра к себе, проходится сухими поцелуями по его виску и шепчет на ухо, опаляя кожу сбитым дыханием: — Дурак. Хочется сказать совсем не это, и данное слово режет пространство нелепостью ответа, но Саша чувствует колоссально много, и каждое признание дается ему чудовищно тяжело, так что последующие фразы вылетают через паузы, обволакивая Александра чарующим жаром и оглушительной твердостью: — Ты знаешь, кем я был без тебя? Знаешь, как я жалею, что был таким? Ты спас меня гораздо раньше, еще в тюрьме, и я готов был волосы на себе рвать, потому что ты где-то страдал без меня, а я сидел там за свою тупость, — Ерохин прижимается к нему ближе, прикрывая глаза и сгребая в охапку теплых объятий. — Каждый день с первого пореза я жил только с мыслью о том, что когда-нибудь тебя найду. Он вдруг особенно резко отстраняется и смотрит на Александра обиженно, так что у того больно сжимается сердце. — Впервые захотел жить, когда узнал, что у меня есть ты, — смягчается, улыбаясь и приставляя палец к губам Ерохина, не давая тому перебить, — знаешь, как я жил без тебя? Я не жил без тебя. Отползает в сторону и прислоняет ладонь ко лбу, кривится в попытке сдержать возрожденную боль, и Александр накрывает его собой, беспорядочно целуя щеки, нос, лоб, макушку, прохаживаясь руками по спине и плечам, успокаивая, сам трясясь от переизбытка чувств и волнения. Головин перехватывает его руки, строго смотрит в глаза и произносит несколько резко, так что Александр замирает: — Никогда больше такого не говори. Потому что ты — все, что у меня есть. Ерохин дрожит, и Саша касается его рук поцелуем, успокаивая, снова мягко улыбается и обволакивает теплотой. Вынуждает подняться и усаживает в кресло, сам придвигает стул и садится рядом, вкладывает в руку Ерохина ложку и требовательно указывает на поднос со все еще горячей едой. Лунев весь день проводит в колоссальном напряжении, практически не шевелясь, прислушивается к звукам за стенкой и умирает в собственном волнении за любимого человека. Нервно прохаживается кругами по комнате, заламывая руки, и срывается с места, когда из соседнего кабинета доносится первый болезненный вскрик. Андрей трясет Кузяева за плечо, заставляя очнуться, и тот совершенно потерянно смотрит на него, виновато отводя взгляд сразу же, как только сознание вновь приобретает оттенки осмысленности. Далер не находит слов, не в силах снова врать и оправдываться, пытается отойти от пелены только что подступившего было кошмара, когда Андрей подхватывает его на руки, и не терпя возражений, относит к себе, укладывает на диванчик и садится рядом на стул, не выпуская руки. Далер смотрит виновато и загнано, порывается что-то сказать, но Андрей сильнее сжимает его руку, улыбается мягко и произносит, не давая возможности возразить: — Просто отдохни, солнышко, — наклоняется и целует Кузяева в губы, — а когда ты выспишься, мы поговорим. Далер долгое время ворочается, не в силах уснуть. Бродит по комнате Андрея кругами, избегая зрительного контакта, и засыпает, наконец, сидя за его столом, подложив локоть под голову. Лунев до дрожи боится его разбудить, поэтому не перекладывает на диван, а лишь накидывает на плечи снятую с себя кофту. Старается не издавать громких звуков, прислушивается к размеренному дыханию Кузяева и сам выдыхает с облегчением. Смолов, вырванный из вороха дел настоятельной просьбой поговорить, сидит в кафе, недовольно оглядывая Миранчуков и пытаясь выказать им все свое нежелание присутствовать здесь и вести разговор. Антон болезненно ухмыляется, сжимая под столом руку брата, плюет в лицо откровенно грубо: — Не переживай так, надолго мы тебя не задержим. Леша порывается было встать, но брат удерживает его на месте и оглушает внушительным взглядом, затем обращая все свое внимание на Федю, и выдавливает из себя давно затаенные в сердце слова, которые в глубине души никогда не хотел произносить вслух, но Тоша слишком любит своего старшего братика: — Хватит с нас. Утомились бегать за тобой послушными песиками, — Смолова словно обливают ледяной водой, и он сверлит непонимающим взглядом сначала Антона, а потом Лешу, который сидит, не издавая ни звука, даже не пытаясь поднять замученный взгляд. — Отныне будем просто помогать тебе с твоей проблемой. Так что можешь обращаться, как только станет холодно. Федя хмыкает, силясь скрыть растущее напряжение, но Тоша мечтает поскорее закончить с этим, потому что его брату больно, и пластырь необходимо сорвать резко, без промедлений: — А в остальном мы тебя больше не трогаем, и ты — ура! — наконец-то, можешь вдохнуть свободно, — Антон встает и тянет за собой Лешу, бросая напоследок нож Смолову в спину: — можешь возвращаться в свою прежнюю жизнь. Отныне мы на тебя не претендуем. Федя оборачивается, провожая их взглядом, а потом осушает стакан воды и нарочито дерзко улыбается, направляясь в скопище неразрешенных рабочих моментов. Вот и отлично, — вертится в голове бушующим эхо, — не этого ли он добивался? Остаток дня тлеет обрушенной серостью, и разговоры совершенно не клеятся, мысли не вяжутся, и все искрящиеся чувства будто замерзли, расползаясь огромными льдинами в прицельно подстреленных чувствах. Смолов ухмыляется, ероша волосы и наблюдая издалека, как приветливы братья с клиентами, бьется в собственной нестабильности и взрывается всеми «за» и «против», так что к исходу дня оказывается совершенно опустошенным. Марио скромно кивает и улыбается на похвалу Джикии: опытный повар с улыбкой пожимает его руку, когда кухня полностью прибрана, и кафе готово к закрытию. — Марио, там клиент из шестого номера просит тебя лично отнести ему заказ, — сообщает напоследок Ильзат и направляется к выходу вместе с Джикией, попрощавшись со всеми. Фернандес красиво оформляет пирожное и выходит из кухни, кладет поднос на барную стойку и подходит к Зобнину, аккуратно трогая того за плечо. Рома бесцветно улыбается ему, абсолютно мертвыми движениями протирая посуду. — Иди, Марио, — произносит убито, и Фернандес рассыпается в беспокойстве, но Зобнин полностью отторгает все наступление и говорит еще тише, но более твердо, — иди, мне надо кое-что сделать. Фернандес кивает и медленно бредет по коридорам, стучится в нужную дверь и сталкивается на пороге номера с Черышевым, который берет из его рук поднос, а потом притягивает Марио к себе и закрывается. — Ты снял себе номер? — удивляется Марио, оглядываясь и улавливая непохожесть этой комнаты на все остальные, потому что даже за такой короткий срок Черышев успел пропитать помещение отпечатком своего «Я». — Зачем? Денис лишь улыбается, притягивая Фернандеса за руку вглубь комнаты и усаживая на широкую кровать, ставит поднос неподалеку, и настроив нужный канал, сам садится рядом. — Хотел посмотреть с тобой футбол, — мурлычет, проходясь ладонью по щеке Марио, и, отломив небольшой кусочек десерта, подносит ложку к губам Фернандеса, — и угостить тебя сладким. Черышеву тепло. Не жарко, как было всегда в постелях с теми, кто и должен был воспламенять чувства и заставлять тело кипеть в агонии страсти. Черышеву тепло. И это самое тепло отдается не оглушительной похотью, граничащей с сумасшествием, а мирным уютом, пропитанным вязкой нежностью, отчего, кажется, дышать становится легче. — Такой красивый, — Денис оставляет пустую тарелку, придвигается ближе и, наконец-то, врывается пальцами в волосы, с наслаждением перебирая кудряшки, — такой теплый. Целует совсем невинно, не намекая на продолжение, а будто греясь и согреваясь, проходится пальцами по оголенной шее и прислоняется к стене, укладывая голову Марио на своем плече. Тот некоторое время еще пытается вникнуть в суть творящегося на экране, сходя с ума от близости, которая до сих пор кажется чудом, но сегодняшний день камнем ложится на голову, и в тёплых объятиях Марио быстро проваливается в сон, на подкорке все еще чувствуя, как нежно Черышев гладит его по голове, целуя мягкие волосы. Зобнин находит его в одной из опустевших переговорных, оглушенного своей болью и слабостью. Подходит со спины и долго силится что-то сказать, проглатывая каждую фразу. Обходит кругом и становится ровно напротив, всматриваясь в искривленное болью лицо. Кутепов загнано дышит, облокотившись о спинку стула и запрокинув голову, закрывает лицо руками и практически стонет, так что Рома не выдерживает и наклоняется, норовя обнять, но Илья откатывается в кресле и старается осмыслить происходящее, борясь с диким приступом боли. Ему больно-больно-больно, и эта боль обрушивается крупными хлопьями снегопада, разрушая внутренности промерзлой тоской, потому что мигрень, смешанная с остервенелым одиночеством, разрушает его окончательно. Кутепов ненавидит себя, презирает себя, и каждый вдох причиняет ему боль из-за того, что он все еще дышит. — Рома, — Зобнин стоит в отдалении, не подходит, но смотрит внимательно, искрясь и плавясь в собственном отчаянии, в собственном фейерверке чувств, опрокинутых навзничь таким состоянием Кутепова, — Рома, я могу на что-то надеяться? Кутепов выдыхает с трудом, загнанный в угол очередной порцией ярких ударов, и каждое слово режет виски своей оглушительностью, каждый шорох разрывает в хлам барабанные перепонки. С усилием поднимает измученный взгляд и застывает под Зобниным, умирает под Зобниным, расклеиваясь и растворяясь в оглушительно беззвучном ответе. Илья встает и подходит к раскрытой настежь двери, на трясущихся ногах выходит в коридор, натыкаясь на Дзюбу, и, пошатываясь, направляется в фойе. Артем смотрит сурово, прожигая Зобнина насквозь, и тот вскидывает голову, кричит, жадно глотая воздух: — Ну, что? Что?! Дзюба лишь отворачивается, намереваясь уйти следом за Кутеповым, и лишь бросает через плечо: — Перебарщиваешь. Рома кричит, в порыве ярости скидывая со стола кипу документации, опрокидывает пару стульев и садится на пол, обхватив голову руками, больно врезаясь пальцами в волосы. Прислоняется лбом к паркету, пару раз стонет в никуда и, поднявшись, бежит в фойе. Теряясь в шуме и вспышках камер, не находит Кутепова среди гостей и подлетает к ресепшену, почти кричит в лицо Леши, теряя остатки самообладания: — Кутепов. Где Кутепов? — Илья Олегович уехал, — слышится за спиной, и Рома резко поворачивается на незнакомый голос, сталкиваясь взглядами с мужчиной в строгом костюме. — Я его личный водитель. Но он, ничего не сказав, сам сел за руль. Рома жадно хватает ртом воздух, словно задыхается, бесцельно смотрит перед собой, поворачивая голову из стороны в сторону, и устоять на трясущихся ногах оказывается невероятно трудно. Находит Дзюбу и трясет за плечи, дрожа всем телом, хрипло роняя впопыхах обрывочные фразы: — Он сам сел за руль, — Артем перехватывает его руки и удерживает за локти, встряхивая и пытаясь привести в чувство, но Зобнин рассыпается смазанным эхо, продолжая шептать, смотря куда-то сквозь Артема: — сел за руль в таком состоянии. Дзюба накидывает на него куртку, по ходу вызывая такси, выводит на улицу и некоторое время копается в телефоне, настраивая нужную функцию и впервые решив воспользоваться установленным когда-то соединением с навигатором на смартфоне Кутепова. Будучи его водителем, Артем опасался подобной ситуации, прекрасно понимая, что Илье в таком состоянии садиться за руль крайне нежелательно. Когда подъезжает такси, Рома тут же запрыгивает на заднее сиденье, призывно смотрит на Дзюбу, но тот лишь вручает ему смартфон с настроенным навигатором: на экране медленно движется небольшая красная метка. — Это ты должен сделать сам, — произносит Артем, закрывая дверь и отходя в сторону, показывая жестом водителю, что можно трогаться. Зобнина откровенно трясет, и он поминутно просит таксиста ускорить ход, гипнотизируя экран телефона, зачем-то достает собственный и выуживает из-под чехла когда-то спрятанную туда записку. «Прости меня за бесчеловечность» бьет Зобнина по лицу ярким чувством вины, и он несколько раз несильно ударяется лбом о стекло, сжимая кулаки, и снова врезается взглядом в навигатор. Если что-то случится, кто простит за бесчеловечность самого Зобнина? Воздух выбивается из легких, когда красная метка застывает на одном месте, и пустая трасса без единого пункта назначения, отраженная на картах дорогой смерти, врезается в Зобнина отчаянием. Весь оставшийся путь метка не возобновляет движение, и Рома больно прикусывает собственные пальцы, елозя на заднем сидении и обливаясь слезами, потому что осознание слишком сильно врезается в сердце разрывной порцией боли. Таксист тормозит, и Зобнин вылетает из салона, хлопнув дверью, ошарашенный видом машины Кутепова, врезавшейся в фонарный столб. Таксист кричит что-то неразборчивое, срываясь с места и быстро исчезая из виду, скорее всего, не желая попасться в лапы бюрократического аппарата и выступать свидетелем ДТП. Зобнин беззвучно открывает рот, бьет кулаками себя по бедрам и не может идти вперед. Опускается на колени и около двух минут сидит, ослепленный аварийным миганием. Что-то оглушительно остро врезается в душу, и Рома подрывается с места, бежит к машине, несколько раз падая, обливаясь слезами и рыдая навзрыд, открывает дверь и боится смотреть на Кутепова до тех пор, пока не слышит его болезненный стон. Илья совершенно не поранился, потому что, почувствовав оглушительный приступ боли, сбавил скорость и врезался в столб без значительных повреждений не только для себя, но и для автомобиля. — Илья? — Рома плачет как маленький, трясет его за плечо, и когда Кутепов, силясь вернуть сознание, поворачивает к нему голову, Зобнин буквально ложится на него, беспорядочно целуя лицо и губы, пробираясь руками под пальто и врезаясь холодными пальцами и разгоряченную кожу, — Илья… Так совсем неудобно, и Зобнин падает спиной на дорогу, волоча за собой Кутепова, так что тот ложится на него сверху, съедаемый болевыми приступами, и Рома срывает с него пальто, пиджак, опрокидывает навзничь и нависает сверху, скидывая с себя куртку и свитер, оставаясь на морозе в одной футболке. Обнимает Кутепова, вжимаясь в теплое тело и постепенно разрушая каждую новую вспышку боли в его голове. — Прости меня, — плачет. Все это время плачет, проходится поцелуями по щекам, и взгляд Кутепова с каждым прикосновением все больше приобретает осмысленность, он слышит уже отчетливо отчаянное и сорванное: — ради Бога прости меня. Кутепов улыбается пьяно, сумасшедше, потому что боль, сковывающая его до желания вспороть вены, отступает под натиском жарких объятий и рваных касаний, и Рома, его Рома плачет над ним, лихорадочно осыпая лицо вспышками поцелуев. Снег крупными хлопьями окутывает пустую трассу, и холод опаляет замерзшую кожу. Кутепов, обхватив Зобнина за плечи, поднимает его с себя и поднимается сам, подталкивая к машине, и раскрыв заднюю дверь, вынуждает лечь на спину на сидение. Нависает сверху, врезаясь в губы глубоким и остервенелым поцелуем: жадно кусает, проникая языком вглубь, врывается в душу каждым осколком запрятанных ранее чувств и разрушая всякое сопротивление огнем чарующего напора. Это сумасшедшее помешательство, заставляющее Зобнина откинуть голову, и вцепляясь в плечи Кутепова, подставлять шею под жаркие поцелуи. Это неуемная тяга, побуждающая выгибаться под каждое прикосновение рук, желая будто срастись телами, раздвигать шире ноги и протяжно застонать, когда руки Кутепова оказываются на промежности. Это оглушительное желание, заставляющее ерзать и ловить холодный воздух, смешивая его с громкими стонами, когда Илья стаскивает с него брюки с бельем и припадает губами к болезненному возбуждению. Это созидательная любовь, заставляющая врезаться онемевшими пальцами в волосы Кутепова и, шире раздвигая ноги, насколько это позволяет салон машины, так громко, чтобы, кажется, слышал весь мир, стонать его имя: — Илюша, — Рома улыбается ненормальной правильности происходящего, широко раскрытыми глазами смотря перед собой и не выпуская из рук волос Кутепова, заходится оргазменным вскриком. — Илья! Выползает из-под него и сталкивается с таким же сумасшедшим взглядом, бесстыдно высвобождает Кутепова из одежды и доводит до разрядки руками, сталкиваясь лбами и врезаясь обожженным чувствами взглядом в его глаза, окутанные пьяной дымкой. Въедается жадными поцелуями в его шею, ловя сказанное на выдохе и вошедшее в самое сердце: — Ромочка… Кутепов сидит на водительском месте полностью одетый, облокотившись спиной о сидение, Рома полулежит сзади, трясущимися руками застегивая молнию на брюках и все еще силясь прийти в себя. Они возвращаются обратно в полной тишине, и Кутепов подает голос, лишь остановившись у дома Зобнина: — Хочу забыть все, что было между нами. Рома выдавливает из себя лишь тихое: «А», несколько раз прыскает с горя, и трясущимися руками пытается открыть дверь, но Кутепов выходит из машины первым, помогая Зобнину выбраться на улицу, и когда тот уже хочет сбежать, снова окунувшись в ад неминуемой гибели, не имея возможности уже когда-либо встать на ноги, Кутепов прижимает его к себе, врываясь в легкие любимым ароматом парфюма. — Хочу забыть все плохое, — отстраняется и с минуту стоит неподвижно, словно решаясь на что-то и борясь с самим собой, а потом все же снова, как когда-то до этого, становится перед ним на колени, — дай мне шанс, Рома. Зобнин пошатывается, разрываемый фейерверком чувств, а потом сам опускается перед Ильей на колени и обхватывает его за шею, выбивая у него воздух из легких, прячет лицо на плече и шепчет, пока Илья сам заключает его в объятия: — Завтра представим, что ничего этого не было. И попробуем начать все сначала. Они долго сидят на снегу, окутанные снегопадом, и Рома первым тянет Илью за собой, вынуждая подняться. Когда тот направляется к машине, хватает за руку и заставляет повернуться к себе лицом, произносит твердо: — Только при одном условии: ты не сядешь один за руль. Кутепов сильнее сжимает его руку и утвердительно кивает, вызывая такси.