Сломанные люди

Денис не спускает глаз. Лежит рядом, облокотившись о руку, гладит мягкие волосы и расслабленно улыбается, впитывая каждый его вздох. Марио открывает глаза и неловко привстает на кровати, отводит взгляд и обволакивает Черышева чудом своей робости, когда в смущении осматривает номер и замирает, полусидя на постели. — Извини, я заснул, — говорит совсем тихо, опустив голову. Сидит в рабочей одежде, чуть растрепанный и бледный со сна, так что Денис не может сдержаться: придвигается ближе и окутывает Марио собой, заключая в объятия. Фернандес дышит ему куда-то в шею, обжигая жаром сбившегося дыхания, по-детски утыкается кулаками в грудь Дениса и не смеет пошевелиться, словно при одном неловком движении что-то лопнет в воздухе, и его счастье разлетится, ударившись о пол и превратившись в груду осколков. Марио боится. Боится до потемнения в глазах, до отчаянного неверия и болезненного отрицания, что наступит когда-нибудь его самый последний день, и Черышев с чертовски обаятельной улыбкой закроет перед ним дверь, растопчет его окончательно, освещая при этом дьявольски злым и обманчивым светом, который для всех одинаково ярок и одинаково холоден. Марио боится, и этот страх пульсирует по телу ледяными брызгами, взламывая внутренности и стуча в голове сокрушительным эхо, и Фернандес не шевелится, почти не дышит, уткнувшись кулаками в чужую грудь, считая, впитывая моменты, когда Денис все еще его греет. Временность бьет по сердцу раскаленной лавиной обреченного ожидания, и Марио хотел бы жить этим моментом, погружаясь в него с головой, но временность ставит границы, размытые и нечеткие, но заставляющие быть на чеку, словно каждую секунду ожидая удара в спину. Черышев рядом. Совсем-совсем близко, и можно невесомо коснуться поцелуем его шеи, почувствовав мягкие прикосновения к спине и трогательный плен теплых объятий. Можно броситься на него с разбегу, отдаться полностью и подчиниться каждой сжигающей ласке, потому что он должен успеть, почувствовать и взлететь, несмотря на то, что когда-нибудь, может, придется падать. Это временно, временно, и от этого каждая секунда кажется золотой, врезается в душу огненной сказкой и тлеет там пожизненно, вечно, никогда уже, кажется, окончательно не потухнет и не остынет. Денис чувствует его напряжение, отстраняется, и Марио давится внезапной отделенностью, пока Черышев не обхватывает его кулаки и не целует поочередно каждую руку, так что Фернандес расслабляется, расцепляя пальцы, и позволяет себе посмотреть Денису в глаза, а потом мягко коснуться поцелуем уголка его губ. Потому что Черышев его. И плевать, что это может быть временно. Денису тепло. Все еще тепло, все еще сердце ходит ходуном в грудной клетке, и каждый робкий шажок Марио ему навстречу отражается яркими всплесками оглушительной правильности и должности происходящего, будто жизнь Черышева дополнили недостающими звеньями, сделав, наконец, полноценной. — Поужинаем вместе? — предлагает тихо, не выпуская рук Марио и не разрывая зрительного контакта, и звенящая тишина не давит на плечи, а окрыляет, потому что растрескивается оглушительной беззвучностью утвердительного кивка. — Тогда я приду к закрытию кафе после того, как сам закончу с делами. Фернандес снова кивает, и Денис выпускает его руки, но не отстраняется сразу, а мягко целует в висок, еще раз врезаясь пальцами в помятые со сна кудри. Марио хочет ответить, хочет восполнить свою неловкость и робость, сам тянется к Черышеву и застывает в паре сантиметров от его лица, лихорадочно изучая каждую частичку, каждую морщинку. Болезненно хочет, чтобы это продолжалось как можно дольше, но Денис мимолетно целует его нос и, нежно коснувшись плеча, встает с постели, накинув на шею полотенце, направляется в душ. Марио откидывается на подушку и несколько минут лежит неподвижно, жадно вслушиваясь в шум воды, осматривает номер, впитывая в себя каждый предмет интерьера, потому что все здесь — плод мыслей и чувств Дениса, осколки его души, и каждая деталь — любимая, уже потому что она просто придумана Черышевым. Марио жмется у двери, поправляя чуть влажные волосы, и когда Денис накидывает пиджак, оба покидают номер: Черышев отправляется на четвертый этаж в свой кабинет, а Марио спешит к открытию кафе. Игорь находит Артема за рабочим столом, подходит со спины и кладет ладони на плечи. Целует в затылок, и Дзюба блаженно прикрывает глаза, разлетаясь по комнате сочащимся чувством стабильности и их принадлежности друг другу. Они не виделись буквально пару-тройку часов, но уже необходимость получить такой обязательный поцелуй выливается чистым трепетом и неописуемым счастьем. Артем поворачивается на стуле и берет Игоря за руки, заглядывает в глаза и утопает в происходящем, даря Акинфееву расслабленную улыбку и умиротворенный взгляд. У них все хорошо. Хорошо, потому что сейчас они вот так просто держатся за руки, находясь в кабинете Дзюбы, и Акинфеев, его Акинфеев наклоняется, даря глубокий и чувственный поцелуй. Выдыхает в самые губы разряд теплого воздуха и выпрямляется, обходит Артема и демонстрирует на его компьютере нужные новостные ленты, пестрящие статьями о деловой встрече Кутепова, и в каждом заголовке крупного издания так или иначе мелькает название их гостиницы. — Головин сказал, что только за утро пришлось отказать новым постояльцам на ближайшее время. Все номера забронированы, — говорит Акинфеев, не скрывая довольной улыбки. Дзюба, пробежавшись глазами по строчкам, вновь поворачивается к мужчине и сжимает его руки, притягивая к себе, дарит очередную порцию ласки, касаясь губами щеки, прикрывает глаза и мечется в идиллии их отношений, которые идеальны, несмотря на опасения Игоря, несмотря на отсутствие проявления их родства. Они идеальны для Артема, уже потому что просто существуют в контексте них, и Дзюба имеет полное право любить Игоря, касаться Игоря и жить Игорем. Его Игорем. Раньше врезается в душу болезненным снарядом воспоминаний, и когда за Акинфеевым закрывается дверь, Артем откидывается на спинку кресла и пару раз хлопает себя по щекам, отгоняя непрошеные мысли, но они вспарывают сердце настойчивостью, и каждая деталь пережитого снова врезается в голову оглушительными снарядами все еще отчетливых кадров. Дзюба долго не заходил в его кабинет после отчаянно брошенной фразы о том, что ему все ясно, и Акинфеев сам не проявлял инициативы вызвать его к себе, чтобы, делая вид, что ничего не происходит, дать очередной глупый приказ. Дзюба не приходил и тогда, когда Игорь сломался, передавая через секретаря вызовы в его кабинет, и каждое такое сообщение Артем неизменно игнорировал, даже не поднимаясь с места, потому что делать вид, что ничего не происходит, стало уже невозможным. Его захлестывало и сбивало с ног чувство открытой влюбленности, острой и стремительно въевшейся в сердце осколками своей неправильности и обреченности. Дзюбе временами хотелось плакать, а потом метаться по комнате, раскидывая попадающиеся под руку вещи, выть раненым зверем, топчась в безысходности и остервенении, обрезаясь чужой притворной холодностью и напускным безразличием. Дзюба игнорировал, оставляя без ответа каждый настойчивый вызов, продолжая усердно работать на благо компании и умирать в порывах собственного отчаяния, пока Игорь однажды сам не пришел в его кабинет, переполошив своим визитом рядовых сотрудников, с интересом наблюдавших невиданный порыв нескрываемой злости у обычно невозмутимого и каменного Акинфеева. Игорь горел в ненавистном пламени сокрушающей необходимости прийти, невзирая на последствия, потому что не прийти оказалось для него непосильным. — Артем Сергеевич, вам, я вижу, надоело работать в нашей компании? — начал сразу с наскока, с грохотом прикрыв за собой дверь, прошел стремительно к рабочему месту Дзюбы и остановился напротив, облокотившись горящими ладонями о столешницу. Артем оторвался от дел, сцепился взглядами с Игорем и зашелся в немом торжестве. Он пришел. Сам пришел. — Не понимаю, о чем вы, Игорь Владимирович, — слова давались тяжело, и каждая фраза съедалась пламенем оглушительных чувств, но Артем продолжал, с улыбкой пролезая взглядом в самую душу, выбивая из Акинфеева весь кислород, — разве вас не устраивает качество моей работы? Артем — победитель. И Игорь, возвышаясь над ним, ярко чувствовал свой проигрыш, обрушиваясь к ногам Дзюбы еле скрываемым притяжением. — Вы не исполняете элементарного поручения явиться ко мне, — звучало совсем по-детски выстрадано и неестественно слабо, словно ребенок хватался за последнюю соломинку, не желая падать, но все же с огромной скоростью летел вниз. — Вы не мой непосредственный начальник, Игорь Владимирович. И я считаю неприемлемым перешагивать через голову своего руководителя. По регламенту именно через него вам следует отдавать распоряжения, — Игорь захлебывался воздухом, растекался по полу жидкой субстанцией и варился в своем же бессилии, пока Дзюба не добил окончательно, разрубив надвое остатки его самообладания. — Игорь Владимирович, не нужно искать предлог, чтобы увидеть меня. Достаточно просто не играть на публику и делать то, чего вы хотите. Довольно трусливо прикрываться мнимыми и из пальца высосанными поручениями, лишь бы только не дать мне понять, что вас ко мне тянет. Акинфеев вытянулся тогда в струну, отклеив ладони от столешницы, бродил обезумевшим взглядом мимо Артема и тщетно пытался взять себя в руки, потому что он проиграл. Проиграл с самого начала, когда в первый раз позволил себе нарушить субординацию и пригласить Артема в свой кабинет. А сейчас проиграл окончательно, вручив Дзюбе ключи от крепости, потому что сам пришел сюда, стоял по стойке смирно перед ним и выслушивал крамольные истины, бьющие по лицу одержимой правдивостью. Что-то треснуло, рассыпалось в душе звенящими вспышками, и Игорь, обгладываемый неконтролируемой яростью, схватил тогда монитор и с силой, размахнувшись, разбил его о пол, демонстрируя еще более очевидно собственный проигрыш, сгорая в неспособности перестать жить Артемом и хотеть Артема. Вылетел из кабинета ошпаренным и сломленным окончательно, не глядя в глаза столпившимся у двери подчиненным, лицезревшим сцену в панорамное окно кабинета Дзюбы, не задернутого предусмотрительно жалюзи. И это раньше сейчас бьет Артема по сердцу, не врываясь в легкие клокочущей бурей, а оседая в душе потемневшим началом их счастья. Слышится короткий стук в дверь, и в кабинет снова входит Игорь, берет со стола забытый планшет, и прежде чем покинуть Артема, снова быстро целует его в висок, ловя на выходе блаженно-родное: — Люблю тебя, — оборачивается и кивает, озаряя улыбкой мир вокруг них и окончательно выводя Артема из плена воспоминаний. Далер поднимает затравленный взгляд, когда Лунев ближе к обеду показывается в его кабинете. Избегания и недомолвки действуют на обоих одинаково пагубно, и Кузяева тянет к земле чувство собственной неполноценности, а Андрея сжирает день за днем ощущение своей бесполезности. Далер мучается на его глазах, ворочаясь по ночам на кровати и целыми днями не находя себе места, но продолжает молчать, прикрываясь фальшивой улыбкой и фразой, убивающей наповал. Все нормально. Лунев ходит за ним кругами, прикусывая язык, сверлит взглядом сутулую спину и не может ухватить за рукав, развернув к себе и заставив сказать что-то прямо. Андрей молча наблюдает, захлебываясь бессилием, слушает болезненные выдохи по ночам и умирает в чужом страдании. И вот, наконец, решается. Проходит в кабинет и берет-таки Кузяева за руку, присаживаясь на корточки и снизу вверх заглядывая в глаза. Далер смущенно отворачивается, стараясь не вспыхивать перед Луневым болезненной бледностью и скопищем потемневших мешков под глазами, но Андрей все видит, Андрей все чувствует и ломается каждый раз, когда Кузяев снова отводит взгляд и пытается закрыться в себе, отделяясь и прячась в собственном лживом «нормально». — Маленький, собирайся, — Лунев говорит как можно мягче, поглаживая Кузяева по колену, старается поймать его взгляд и проникнуть через него в самую душу, не дав возможности снова капитулировать, — я отпросил нас у Игоря, и мы пойдем к врачу. Далер вздрагивает, болезненно морщится и отъезжает в кресле назад, сбрасывая ладонь Лунева со своего колена, но тот ловит его за бедра и держит крепко, не позволяя больше отдалиться, придвигается сам и снова настойчиво ловит потупленный взгляд. — Солнышко мое, только ничего не бойся, — одной рукой продолжает удерживать, несильно сжимая ногу, а второй мягко проходится по щеке, ударяясь взглядом о ярко выраженные синяки под глазами, — это безобидные обследования в частной клинике. Я боюсь, что ты просто истощен, и тебе обязательно пропишут витамины. Все будет хорошо, родной. Кузяев отвечает что-то беззвучно одними губами, порывается встать, туша головную боль ярким отчаянием, но Андрей ловко ловит его посреди кабинета и обхватывает со спины, вжимаясь всем телом, сцепляет пальцы в замок на животе Кузяева и ни за что не выпускает. Шепчет на ухо, мягко целуя мочку, боясь спугнуть Далера неосторожно брошенной фразой или опрометчивым словом: — Маленький, это просто обычный медосмотр. Повернись ко мне, — нежно целует шею, проходится губами по плечу, мягко поглаживает живот, и Кузяев кладет ладони поверх его рук, замирая, — ну же, родной. Я ни в коем случае не сделаю тебе что-то плохое, ты же знаешь. Давай, солнышко, повернись ко мне. Кузяев медлит, лихорадочно перебирая пальцы Андрея, мелко дрожит в его руках, и невысказанные страхи катаются по языку ядовитой пилюлей, отравляя их жизнь. Медленно разворачивается в руках Лунева, и тот тут же притягивает его, сталкиваясь носами, врезаясь взглядом в лихорадочно бегающие глаза, и гладит по спине успокаивающе, стараясь унять его беспокойство. — Пойдем, маленький, — улыбается в самые губы, а потом обхватывает голову Далера и мягко целует каждый синяк под потухшими и безжизненными глазами, словно пытаясь вобрать в себя всю его усталость и болезненность. — Пойдем? Далер несмело кивает, и Лунев улыбается, оживая от собственного успеха, чувствуя возможность хоть как-то помочь и облегчить его положение, потому что смотреть на такого Кузяева — худшее, что случалось за всю его жизнь. Они выходят в фойе, и Лунев впервые, кажется, отмечает, четко видя перед собой всю степень обрушившейся на них проблемы. Кузяев жмется к нему, лавируя между людьми и ворохом камер, болезненно морщится и рвано дышит, сжимает руки в кулак и будто мечтает провалиться сквозь землю, лишь бы только не находиться в этом шумном и ярком помещении, полном посторонних людей и вьющихся разговоров. Кузяев слишком долго утопал в своем мире, впустив в маленькую комнатку одного единственного человека, который ошибся, решив вдруг, что проблемы Далера вдруг испарились сами собой. Далер, его маленький стеснительный мальчик, боится людей, все еще боится нового и неизведанного и жмется неосознанно ближе к Луневу, хватаясь за его локоть и стараясь как можно быстрее выйти наружу, потому что все здесь причиняет ему дискомфорт. Его маленький мальчик еще не готов вливаться в новую жизнь так стремительно, вдруг встретившись лицом к лицу со всем, чего он так долго и мучительно избегал, а Лунев этого не приметил. Лунев упустил это, и теперь его родной человек лишился сна, боясь признаться Андрею в том, что он все еще боится, что он все еще не может быстро переключиться и отбросить в одночасье так долго бьющие по сердцу страхи. Лунев берет его под локоть и выводит на улицу, усаживает на заднее сидение такси и садится рядом, незаметно крепко сжимает его руку и всю дорогу нежно поглаживает чуть шершавую кожу, словно извиняясь за то, что был так непростительно невнимателен. Больничный коридор пуст, и на уютном диванчике они размещаются вдвоем, ожидая вызова врача. Лунев не выпускает руки Далера ни на секунду, смотрит совсем виновато и вдруг мимолетно целует в висок, придвигается близко и произносит тихо на ухо, кладя ладонь на его колено, поглаживая: — Маленький мой, прости. Я сам должен был догадаться, — Кузяев вскидывается, несколько загнанно смотрит Андрею в глаза и тут же отворачивается, давясь чувством собственной неполноценности, плавится в своей ненормальности, и Лунев ненавидит себя за то, что снова сделал все не так, пробив словами хрупкого мальчика. — Ничего не бойся, слышишь? Я с тобой. Родной мой. Любимый. Обхватывает лицо Кузяева и насильно поворачивает к себе, проходится поцелуями по красным щекам и отстраняется, когда в кабинете слышатся шаги. Выглянувшая медсестра приглашает к врачу, и Лунев неохотно отпускает Кузяева одного, провожая его ободряющим взглядом. Когда все анализы сданы и обследования пройдены, Далер после долгих уговоров и увещеваний, требовательных поцелуев и мягких касаний все же позволяет Андрею зайти к врачу вместе с ним и выслушать всю подноготную. Обрывки фраз специалиста врезаются в голову Кузяева рассеянным эхо: он сидит молча, потупив взгляд, пока Андрей внимательно слушает врача и делает записи в блокноте, не надеясь разобрать в одиночку нечитаемый почерк доктора. — Нервное перенапряжение… необходимы прогулки на свежем воздухе… здоровый сон… поменьше нервничать… уколы один раз в сутки… по одной таблетке два раза в день… — отражается у Далера размытым пятном, в то время, как Лунев уже полностью составляет примерный перечень необходимых мер и требуемых препаратов и витаминов. Далер мнется в аптеке, когда за столиком для покупателей Лунев складывает ворох купленных средств в пакет. — Что такое, родной? — мягко спрашивает Андрей, снова беря его за руку, и Кузяев не спешит с ответом, поэтому Луневу приходится немного подождать, не прекращая невинной ласки. — Я не буду ходить на уколы, — отвечает Далер, выдергивая руку и плавясь в стыдливости, злясь на себя же за собственное поведение. Лунев лишь умиляется, осторожно кладет ладонь на его плечо и говорит с улыбкой, врезаясь в Кузяева отголоском будущей тотальной неловкости: — И не надо. Я прекрасно сделаю их тебе сам. Когда они возвращаются в гостиницу, Лунев ведет его за руку, лавируя между снующими повсюду людьми и камерами, а через некоторое время, не сказав ни слова, перемещает рабочее место Далера в свой кабинет, а потом уводит следом Кузяева. Сажает в рабочее кресло и снова опускается перед ним на корточки, по-хозяйски оглаживает колени, говорит полушепотом: — Теперь будешь всегда со мной, — встает и целует Кузяева в лоб, уводя за собой в сторону выхода, кидая по дороге заботливо: — врач сказал тебе хорошо питаться, а я слышал, что Джикия готовит просто замечательно. При входе в фойе, пользуясь пустотой коридора и отсутствием посторонних глаз, обнимает Далера, прижимая к себе, и тот доверчиво льнет к нему, расслабленно выдыхая в шею. Лунев улыбается в пустоту и говорит мягко, попутно жаля поцелуями губы: — Ничего не бойся, — Кузяев неловко кивает, ухватывая Лунева за край свитера, и тот тут же перехватывает его руки, проводя пальцами по своей щеке, — я всегда с тобой. Так что никогда ничего не бойся. Далер идет за ним следом, и в гуле всеобщего делового порыва Андрей слышит, как в спину врезается тихое, но меткое и искреннее: — Спасибо. В кафе людно. Обеденный перерыв притягивает партнеров обсудить дела за едой, и вскоре не остается ни единого свободного столика. Смолов сидит в одиночестве, медленно поглощая большими глотками остывающий кофе, сжимает холодные пальцы в кулак и старается не думать, не осмысливать и не приходить к однозначному выводу. Не получается. Мысли смешиваются в мутную субстанцию из однообразного и тянущего чувства необходимости того, чего он так внезапно и неожиданно лишился. Это выбивает из колеи, оставляет в замешательстве стоять на покинутой трассе и все еще по инерции протягивать руку в ожидании, что они снова настойчиво притянут его к себе и насильно согреют в плену горячих прикосновений. Это превратилось в насущную необходимость — их забота, их настойчивый стук в его дверь и огненные порывы стать ближе. Их присутствие стало неотъемлемой частью его жизни, и каждое касание Миранчуков отдается в сердце правильностью и нужностью. Их внимание к Смолову стало для него обязательным, словно братья действительно должны, каждый раз натыкаясь на его надменность и пренебрежение, продолжать взламывать замок за замком, топча собственную гордость, бросая все чувства к Фединым ногам. Но они не должны, они не обязаны. И эта очевидная истина, ранее словно сокрытая для Смолова за семью печатями или просто отторгаемая им, проходится по сердцу хлестким ударом, окатив его ледяной водой. Феде никто ничего не должен. Леша не должен каждый раз успокаивать его взбунтовавшийся нрав и, переступая через собственные «хочу», улавливая каждое «хочу» Смолова, отдавать ему все свое тепло и заботу, ничего не получая взамен. Антон не должен, защищаясь колкими фразами и обрушаясь к его ногам всем грузом накопившихся недомолвок, снова и снова идти навстречу, наступая на горло собственной гордости, только потому что Смолову может быть холодно. Миранчуки не должны были делать ничего из этого с самого начала, но делали. Протягивали руки и заключали в греющие объятия. Спасали от самого себя, спасали от вселенского холода и исцеляли жаркими пулями настойчивой, зрелой заботы. Спасали и каждый раз оказывались не у дел, как только Федя получал от них то, что, как ему казалось, должен был получать безвозмездно и обязательно, потому что… Почему же, Федя? Смолов нервно ерошит волосы, отставляет в сторону недопитый кофе, слабо улыбается, пряча лицо в ладонях, и ослабляет галстук, оставляя который звонок без ответа. Мерзкое чувство собственных промахов, собственной вины в том, что теперь перед ним закрыли дверь, заслуженно оставив без нужной, необходимой помощи, окутывает неприятным облаком сокрушенности. Федя теряется в себе, в попытках не думать и не анализировать, потому что результат рефлексии не утешает, колет в душу отчаянной правдой: он сам во всем виноват. Отношения на троих не делятся? Правда, не делятся. Они образуют единое целое, обволакивая заботой и чувственностью тех, кто связан судьбой и родством, и выкидывают, в конце концов, на обочину тех, кто активно сопротивляется, даже не стараясь внести посильный вклад в то, что стало необходимым. Федя любит себя. Любил в прошлой жизни успешного и амбициозного Федора Смолова, принимая как должное людское внимание. Любил разбитого Федю, оставшегося ни с чем в маленькой серой комнатке в обнимку с бутылкой спиртного, обвиняя в своих неудачах скорее плохих друзей и могучих врагов и только в последнюю очередь себя самого. Любит и сейчас возродившегося из пепла и начавшего новую жизнь нового Смолова, который вроде не должен за кем-то бегать и добиваться чужого внимания, потому что… Почему же, Федя? Каждый здравый порыв сделать самому шаг навстречу крошится под натиском самовлюбленности, и признаться Миранчукам означает в его понимании сдаться, постучать в их дверь — проиграть, извиниться — расписаться в собственной слабости и неспособности жить без них. Смолов плавится в очаге мутного месива собственных чувств, и настойчивое, громоздкое осознание того, что он, и правда, больше не представляет себя без них, бьется о стену тугого порыва высокомерия и ядовитой гордыни. Федя любит себя, но любовь эта неправильная, разбивающая на осколки и его самого, и двух людей, родных людей, его людей. И Смолов это понимает. Понимает и не принимает. Федя бьется в порыве встать и уйти, убежать домой и ломиться в их комнату, потому что страх потерять их всерьез оглушает невиданной силой. Но что-то застревает внутри неподъемным балластом, удерживая на месте, и отголосок глупой и разрушающей все на своем пути гордыни зарывает любую здравую мысль однозначно нелепым и диким нежеланием быть побежденным. Смолов уже побежден, уже поражен наповал, уже приклеен к Миранчукам всеми мыслями и эмоциями, болезненным желанием и насущной необходимостью их заботы и участия. Он уже их всецело и полностью. Сжимает кулаки, потирает виски грубыми движениями, утягивает галстук и не встает с места, бурля в собственной нестабильности, потому что Федя Смолов любит себя и всегда любил. Вот только раньше он никогда не любил еще и кого-то другого. Зобнин захлебывается в себе же самом, не отрывая взгляд от Кутепова, который сидит во главе столика, окруженный партнерами, обсуждает детали предстоящего сотрудничества. Илья по-прежнему холоден и строг, окутан деловой дымкой и мерцает ледяным спокойствием, обрушивает на Рому неверие в произошедшее еще вчера вечером. Он сидит здесь, в его кафе, окруженный людьми и документами, непринужденно делает заказ и кидает ленивый взгляд в сторону барной стойки, устало скользит по Роме, не задерживаясь на нем ни на секунду, отчего у Зобнина кружится голова. Кутепов рядом, еще вчера был совсем близко, а сейчас будто все повторяется заново, и его отдаленность крушит каждый зачаток только что проявившейся веры. Зобнину плохо, и собственное отчаяние захлестывает здравые мысли, собственный страх снова наступить на те же грабли, доверившись и поверив, лопается в груди, разлетаясь на тысячи острых осколков. Рома сам относит заказ за столик, ставит горячий напиток перед Кутеповым, и тот лишь благодарно кивает, не поднимая взгляд, не прерывая начатой фразы, и Зобнин отходит на свое рабочее место, еле перебирая ногами. Он чувствует себя маленьким мальчиком, совсем беззащитным и одиноким, который, наконец, уцепился за край пальто любимого человека и получил его расположение, но тот снова развернулся спиной, идя своей дорогой. И Зобнин не знает, имеет ли право теперь не выпускать его из своих рук. Это глупо, наивно и нелепо, но он успел поверить, обзавестись хрупкой надеждой, а теперь, когда вроде ничего плохого еще не произошло, и Кутепов действительно окружен деловыми партнерами и не имеет возможности проявить к нему интерес, все кажется хрупким и эфемерным, еле удерживаемым в руках и норовящим разбиться в дребезги. У страха глаза велики, и Зобнин боится больше всего на свете снова разбиться о ледяную завесу, потому что, пожалуй, теперь это будет куда больнее и хуже, чем несколько раз до этого. Кучаев, полностью погруженный в работу, не останавливается ни на секунду, утопленный множеством заказов и клиентов, делит с Ахметовым столики и старается не смотреть в сторону Чалова, кажется, поселившегося в их кафе и забывшего о существовании собственного кабинета. Федя вновь сидит напротив Максименко, и это вовсе не выводит Костю из себя, он просто недовольно прыскает и направляется к новому столику, удерживая себя в руках. — Спасибо, что согласился помочь, — произносит Чалов, когда Максименко заканчивает с объяснениями наиболее трудного рабочего момента, и Федя откладывает документы в сторону, — я, наверное, оторвал тебя от дел. — Все нормально, — непринужденно отвечает Саша, отмахнувшись, посматривая в сторону кухни, — у меня есть свои причины ошиваться тут целыми сутками. Чалов не спешит с расспросами, а лишь ожидающе смотрит на Ильзата, взглядом приглашая его подойти, но Кучаев опережает. Сверлит недовольно то Федю, то Сашу, злясь на самого себя за непонятное желание обслужить Максименко как следует, но вместо этого улыбается нарочито вежливо и елейным голосом спрашивает: — Уже определились? Федя кивает Максименко, предлагая сделать заказ первому, и демонстративно ниже опускает рукав рубашки, прикрывая и так спрятанную от глаз метку, что не ускользает от колкого взгляда Кучаева. — А мне капучино, — подает голос Федя, выводя Костю из раздумья, и тот быстро кивает, отходя к барной стойке. Кучаева пробирает до изнанки, выворачивает и крутит из стороны в сторону неоправданная обида, жгучая неприязнь к Максименко и ядовитая злоба. Он с грохотом ставит поднос на стойку и просит Ильзата принять заказ у еще не обслуженных посетителей, плавится в ощущениях, ранее никогда ему несвойственных и непонятых до конца. — Это ревность, — как ни в чем не бывало сообщает Головин, который совершенно незаметно остановился поблизости, изучающе смотрит на понурое, объятое злостью лицо друга и сжатые в кулак руки. Словно мысли читая, добавляет тут же, давя смешок и заставляя Кучаева вспыхнуть в смущении: — ты его просто ревнуешь. Костя довольно болезненно толкает Головина в бок, но тот, в ответ несильно ударив его в плечо, остается на месте, следит с доброй улыбкой за тем, как Костя ястребом подходит к столику Чалова с подносом, ставит перед посетителями еду и совершенно случайно проливает на Максименко холодный кофе. Тот вскидывается от неожиданности, и Костя, бросив бесцветное: — Извини, — тут же отходит прочь, пока Чалов, смерив его неодобрительным взглядом, провожает Сашу до туалета. Головин встречает его смесью удивления со слабо скрываемой веселостью, порождая в Кучаеве новую порцию негодования и смущения, он заходится в неловкости и чуть вздрагивает, утопая в лавине особенно острых и неконтролируемых эмоций. Его ломает, выкручивает и сводит с ума, когда вдруг в зоне видимости Чалов оказывается за одним столиком с Максименко, когда Федя нарочито старательно прячет перед ним свою метку, когда Федя улыбается не ему и садится к кому-то другому непозволительно близко. — Боже, Кучаев, можно было просто предложить Феде встречаться. Необязательно отгонять от него людей таким способом, — Головин снова врывается в душу порывом отчаянной неловкости, и Костя силится что-то ответить, но беспомощно молчит. Кучаев внимательно наблюдает за тем, как Чалов и Максименко прощаются у входа, и тот покидает кафе, а сам Федя проходит мимо Кости, даже не посмотрев в его сторону. Ильзат вручает Головину заказ, и Саша уходит, одарив Костю весьма выразительным взглядом. Кучаеву стыдно до желания провалиться сквозь землю, потому что такое ребячество не делает ему чести, хотя в контексте их отношений Костя всегда оставался ребенком. Как ревнивый мальчишка поджидал Чалова в подворотнях и зажимал в темных углах, прыская насквозь лживой ненавистью, а сейчас как мальчишка мечется в одержимости ревности, не в силах вести себя адекватно, потому что Чалов всегда чувствуется особенно остро, особенно ярко. Федя — его родной человек, и на запястьях у них выведены метки имен друг друга. Они друг к другу привязаны чувствами, самой судьбой и неминуемым притяжением. Чалов шел к нему так мучительно долго, семимильными шагами измеряя расстояние между ними, в то время как сам Костя приближался небольшими шажочками, а теперь вдруг испугался опоздать, потому что, возможно, кто-то другой способен запросто его опередить, измеряя путь к Феде так же, как и сам Чалов. Зобнин подзывает к себе и просит заменить его, так что Кучаев с трудом отбрасывает в сторону мрачные, колкие опасения, принимаясь за работу, пока сам Рома стремительно покидает кафе и прислоняется к стене пустого лифта, болезненно выдыхая. Вскидывает голову, когда в почти закрывшиеся двери протискивается человек, и Зобнин врезается взглядом в Илью, который молча нажимает на третий этаж, и когда они трогаются, останавливает кабину. Рома окончательно повисает в воздухе. Илья стоит перед ним неподвижно, внимательно изучая измученное лицо и потупленный взгляд, а потом Рома не сдерживается и позорно, как ему кажется, всхлипывает, совершенно повержено опускаясь на корточки и пряча голову на коленях, обхватив затылок ладонями. Минуты летят мучительно долго, разбивая о пол клочки вселившихся страхов, и Зобнин вздрагивает, когда Илья опускается перед ним и заключает в объятия, даря — Боже — тепло. — Ромочка, что случилось? — шепчет устало, замучено, так что Зобнин замирает в его руках, плавясь в чувстве вины за собственное глупое поведение. Илья работает, целыми днями находясь в плену переговоров и развернутых интервью, под прицелами множества глаз и десятков камер, а Рома просто придумывает себе несуществующих демонов и прячется от них в своей скорлупе. — Извини, — Рома отвечает также шепотом, и Кутепов садится на пол, утягивая Зобнина за собой, прижимает его лицо к груди и покачивается из стороны в сторону, словно баюкает маленького ребенка. Его Зобнин сломлен из-за него, и это давит на Илью сильнее головной боли, — извини, Илья. Я просто не могу. Зобнин болезненно всхлипывает, плавясь в собственной слабости, беспочвенном беспокойстве и боязни снова быть сломанным, разрушенным до основания и отброшенным в ад одиночества. — Просто не могу не бояться, — это кажется жалким и глупым, и Зобнин в своих же глазах превращается в пыль, никчемный осадок от прежнего человека, но не сказать он не может, — мне страшно, что ты снова будешь вести себя так. Воздух трескается при каждом обрушенном слове, и Илья лишь сильнее прижимает его к себе, вскидывая глаза к потолку, больно прикусывает губу и ненавидит себя за то, что превратил саму жизнь в груду безжизненных страхов. — Ни за что, Рома, — говорит после минутной паузы, когда Зобнин отстраняется, усердно пряча лицо, и садится рядом к стене, пока Кутепов в замок сплетает их пальцы. Илья разглядывает их руки, сцепленные в едином порыве, и снова произносит то, что говорил уже когда-то, прорывая каждое слово через болезненно сжавшуюся грудную клетку. — Я тебя полюбил. Звучит как обреченная истина в последней инстанции, как последняя пуля, угодившая ровно в цель, как глоток свежего воздуха, потому что это — единственное сейчас важное и неизменное, прорвавшее все его заслоны и разрубившее айсберг напополам, заставившее ледники таять. Кутепов поднимается на ноги и утягивает Зобнина за собой, утыкается губами в его макушку и позволяет Роме буквально повиснуть на себе. Возобновляет движение лифта, и когда они оказываются снова на первом этаже, Зобнин, кажется, оживает. Капитулирует, не найдя подходящих слов и утопая в смущении, позволяя Кутепову вновь погрузиться в дела и сметь надеяться, что его Рому все еще можно спасти. Головин проходит в кабинет Ерохина после короткого стука, привычно уже находит его уставшим и голодным за столом, ставит перед Александром горячий обед и садится поодаль, с нежностью наблюдая, с каким аппетитом тот поглощает еду. Александр морщится, касаясь затекшей шеи, и Саша незамедлительно оказывается сзади, опуская прохладные руки на плечи, проходится аккуратными массажными движениями по беспокоящим участкам, вызывая у Ерохина взрыв чарующего удовольствия. Александру Головин нравится. Так нравится, что в его присутствии он забавно теряется и смущается под такими невинными и исцеляющими касаниями, хочет большего, потому что Саша вселяет доверие, вселяет уверенность в нем, и Ерохин иногда думает, что именно с ним он снова однажды сможет зайти далеко. — Приятно? — мягко спрашивает Саша, проходясь подушечками пальцев по шее, и Ерохин прикрывает глаза, не дыша, ощущая, как воздух вокруг них накаляется. — Саша? — зовет неуверенно, потому что совсем не знает, что хочет сказать, но сказать что-то нужно. Головин обходит его и замирает напротив, обхватывая руки и поглаживая кожу, отчего у Александра сбивается дыхание. Он смущен в своем порыве и нуждаемости, не знает, как подступиться и может ли делать шаг навстречу, потому что не уверен в своей способности действительно начать что-то большее, но оставаться на одном месте кажется ему вовсе невыносимым, потому что Саша врывается в сердце стремительным чувством влюбленности и желанием ощутить, что он, и правда, его. Головин читает его как открытую книгу, потому что все эмоции и порывы Ерохина слишком четко отражаются на его лице и во взгляде. Саша улыбается совсем уж счастливо и медленно наклоняется, чуть подрагивая в предвкушении, в последний момент все же не решается на что-то большее и поэтому просто целует уголок губ, тут же выпрямляясь. Хочет уже отойти, но Ерохин, как испуганный мальчик, хватает его за руку и смотрит настолько неуверенно и умоляюще доверчиво, что у Головина не остается ни единой причины остановиться. Саша наклоняется снова, соприкасаясь с Александром носами, и чуть наклонив голову, вовлекает его в невинный, детский совсем поцелуй, не проникая языком, а просто изучая, пробуя на вкус мягкие губы и разлетаясь в невероятности и волшебстве происходящего. Он его целует. Боже, он, наконец-то, его целует. Ерохин обхватывает его плечи, заставляя буквально вжаться в себя, согнувшись в три погибели, и Саша, не разрывая поцелуй, все так же трепетно касаясь его губ, усаживается к нему на колени, обхватывая шею и вжимаясь в грудь. Чуть отстраняется, отмечая в глазах Александра лихорадочный блеск, проводит ладонью по горящей щеке и целует снова, более откровенно и интимно, позволяя проникнуть внутрь и сцепиться языками, напористо изучать его. Исследует каждую деталь. Александр отвечает, обволакивает его собой, проходится ладонями по спине и блаженно прикрывает глаза, все еще плавясь в нереальности и кажущейся мнимости происходящего. Головин целует мягко, но глубоко, вцепляясь в душу и снося все барьеры, и Александр вжимает его в себя, чувствуя стойкое головокружение, потому что ему слишком ярко и хорошо. Саша отстраняется, сталкиваясь лбами, глубоко дышит и лениво бродит руками по лицу Александра, вбирая в себя каждый импульс и каждый вздох. Ерохин все также прижимает его к себе, не ослабляя хватки, словно боится, что Головин вдруг отстранится и быстро уйдет, и все это окажется смелой фантазией. Но вкус Саши застревает во рту, кажется, навсегда, и в голове набатом бьет безумное ощущение близости. — Мы будем встречаться? — спрашивает совершенно спонтанно, тут же испуганно прикусывает язык и прячет заалевшее лицо в шее Головина, и тот лишь счастливо улыбается, зарываясь пальцами в его волосы, отвечает тут же на выдохе, уже самостоятельно плотнее вжимаясь в своего Александра: — Мы уже давно встречаемся. Ерохин не хочет его отпускать, потому что… просто не хочет, но Головин, поцеловав напоследок в висок, все же выходит из кабинета, захватив с собой поднос, и Александр остается один плавиться в чарующем чуде отголоска недавней близости. Черышев приходит к ужину, когда Марио уже ждет его за заранее запримеченным столиком, и Ильзат тут же приносит заказ. Разговор не вяжется, и оба предпочитают молча поглощать пищу, пока воцарившееся напряжение то и дело прерывается оповещениями на смартфоне Дениса. Тот читает каждое сообщение, отвечает незамедлительно и откладывает гаджет в сторону, только чтобы через пару минут снова откликнуться на новый сигнал и погрузиться в общение с кем-то другим. Марио некомфортно, и он вжимается в диван, пряча руки под столом, опустив взгляд, и решается, наконец, спросить, когда очередное сообщение взрывает его терпение: — Что-то случилось? Черышев заканчивает с ответом, откладывает смартфон и только тогда отвечает, неумело пытаясь скрыть огорчение: — Ничего важного, — Марио теряется в недосказанности, но Черышев тут же добавляет, решив вдруг, что ответ действительно скомкан, — друзья зовут в клуб. У приятеля день рождения. Фернандес готов провалиться сквозь землю, потому что Черышев слишком явно и неумело пытается скрыть свое оглушительное желание быть не здесь и не с ним. Несмотря на зародыш их отношений и взаимность, жизнь Дениса и его друзья никуда не исчезли, и Марио снова чувствует себя лишним, мешающим, отчего, и правда, хочется раствориться. — Так поезжай, — говорит вдруг притворно уверенно, заставляя Дениса удивленно посмотреть на себя, — это же твой приятель. Конечно, ты должен его поздравить. Временность их отношений стреляет в Марио в упор, прицельно и точно, и каждый миг, проведенный вместе, по-прежнему кажется драгоценным, но этот миг не должен быть для Черышева вынужденным и обязательным. Марио бы хотелось, чтобы каждая секунда с ним для Дениса была желанной, поэтому смело отравляет себя настойчивым намерением заставить Черышева сейчас быть там, куда его тянет. — Только если ты поедешь со мной, — мягко отвечает Денис, и Марио замирает, сидя перед ним сгустком решимости и одновременной слабости, потому что Фернандес ненавидит клубы, но отвечает, с разбегу топча свои «люблю», «не люблю»: — Хорошо. Уходит следом, оставив недоеденный ужин, провожаемый неодобрительным взглядом Зобнина, потому что Рома не хочет вмешиваться и не имеет на это права, но друг, окутанный пеленой адской зависимости, слишком больно врезается в сердце своим отчаянием. Громкая музыка бьет по вискам, выбивая реальность и будничность, туманя разум и обрушивая на Марио весь груз накопившейся за день усталости. Яркий свет раздражает глаза, и Фернандес сидит рядом с Денисом в вип-ложе, ощущая себя совершенно лишним в кругу чужих людей и чужого Дениса. Тот улыбается, смеется над чьей-то шуткой, изредка под столом ловит руку Марио и сжимает кисть, крадет с его лица слабую улыбку и снова отдаляется, вовлекаемый в новый очаг веселости, пока самого Фернандеса особенно не замечают. Он не любит шумные сборища и нетрезвую веселость, взрывающиеся фейерверки света и оглушающую музыку, но он любит Дениса, поэтому тлеет в усталости, оживая, лишь когда Черышев снова сжимает под столом его руку и вынуждает подать признаки жизни. Денис сидит в непосредственной близости, но несоизмеримо далеко, окруженный вниманием и чуждой для Марио яркостью. Это выбивает воздух из легких, потому что такой Черышев — чужой Черышев, и их временность здесь и сейчас кажется особенно хрупкой и быстротечной. Черышев — благополучие, яркость и веселость, душа, источающая живительную энергию и всеобъемлющий свет. Человек, не знающий невзгод и проблем, окруженный морем внимания и любви и не ценящий ее так, как ценит сам Фернандес. А Марио — сломанный мальчик, источающий отголоски былого тепла и рушимый ощущением собственной неспособности стать для Черышева чем-то большим, чем просто временный… кто-то. Он грустит на всеобщем празднике жизни, потому что праздник совсем чужой, и это давит на него чувством вины, ведь разве он не должен улыбаться, когда улыбаются все. Он лопается напускной состоятельностью, когда Денис выпускает его руку и пересаживается к подозвавшему парню, что-то активно втолковывая ему, а потом осушая очередную порцию спиртного. Молча садится в такси и давится улыбкой, когда Черышев обнимает его за плечи и советует осторожно добираться домой, сам же остается еще ненадолго в клубе, окруженный компанией ярких приятелей — солнечных и светлых людей, а не разбитых и сломанных, как Фернандес. Он недостоин Черышева, потому что его присутствие в жизни Дениса отзовется тенью на светлом фоне искрящегося благополучия, поэтому проявление эгоизма Марио оправдывает временностью их отношений. Он будет рядом ровно до того момента, пока Денис будет в нем нуждаться, а после уйдет, потому что это, наверное, в его понимании и есть любовь. Медленно проходит в дом и тут же запирается в комнате, не имея сил и желания сейчас делиться чем-то с Ромой, потому что ничего не осталось, и сегодняшний день высосал из него все соки. Кучаев возвращается в комнату после непозволительно долгого нахождения в ванной, выгнанный из-под теплых струй недовольным бурчанием Смолова, и теперь смотрит глазами нашкодившего кота на Федю, который, кажется, вообще не придал значения его сегодняшней выходке или просто делает вид, что не придал. Чалов сидит к нему спиной, натягивая пижамные штаны, старается сохранять напускное спокойствие, но плавится под чужим взглядом, задыхается приятной истомой, потому что ему нравится все, что происходит в последнее время. Федя искрится нелепым и детским торжеством каждый раз, когда Кучаев на его глазах распадается на атомы ревности, не в силах держать себя в руках и контролировать собственные порывы. Чалов ни в коем случае не делает ничего специально, и Максименко, слишком часто и сам появляющийся в гостинице с момента ее открытия, действительно стал для него хорошим приятелем и верным помощником. Но Кучаев с из ниоткуда, кажется, взявшейся ревностью, окрыляет и дарит глоток кислорода, потому что Федя чувствует яркость и напряженность, царящую между ними, и предвкушение скорого взрыва порождает желание жить. — Слушай, сегодня, — зачем-то начинает Костя, сам не давая себе отчета, почему вдруг решил оправдаться. Но фраза обрывается сама собой, потому что вдруг чертов детектор лжи напоминает о себе очень вовремя, и недосказанное «я сделал это не специально» взорвалось бы порцией боли на Федином запястье, выдав Кучаева с головой. — Ничего, спать ложись, — недовольно бурчит Костя и сам укладывается на постели, поворачиваясь к стене. Чалов ложится рядом, сверля взглядом спину Кучаева, думает о том, что ему нравится эта игра, кажется, близкая к финишу. Смолов ходит кругами по коридору, который раз подряд разогревает в кухне воду и готовит кофе. Не пьет и выливает остывший напиток в раковину, чтобы через пару минут проделать то же самое. Комната Миранчуков притягивает к себе как магнитом, и Федя корчится в порыве, наконец, заглянуть внутрь, но что-то снова оттягивает назад, и он в который раз бесцельно прохаживается по коридору, натыкаясь на сонных жильцов. Леша сидит молча, окутанный объятиями брата, то и дело порывается отстраниться и выйти наружу, потому что волна беспокойства захлестывает с головой и уносит здравые мысли, но Антон лишь сильнее прижимает его к себе. — Не ходи, братик, — Тоша шепчет на ухо, чувственно прикусывая мочку, стараясь хоть как-то унять его беспокойство, но и сам боится за Федю не меньше, проклиная в душе мерзость его характера, — сам придет. Может, и не придет вовсе, захлебнется в порыве холода и снова пристрастится к бутылке — витает в комнате невысказанное опасение, и Леша снова порывается высвободиться из плотных братских объятий, гонимый к Смолову ярким чувством беспокойства, когда дверь распахивается с диким грохотом, и на пороге показывается злой и недовольный Федя. Смолов проходит вглубь и замирает, возвышаясь над братьями, разомкнувшими объятия, произносит предельно сухо, протягивая к ним руки: — Сами говорили, что будете помогать. Так помогайте. Их жар и забота снова лопают в сердце очередную препону, и Федя даже прикрывает глаза, чувствуя, как холодность сходит на нет, и жизнь снова разливается по венам долгожданным теплом. Федя бьется в собственной биполярности и все же опять молча уходит, закрыв за собой дверь, уже в собственной комнате прислоняясь к стене и сильно ударяясь затылком, потому что в этой глупой схватке с самим собой проигравшим оказывается именно Смолов. Леша обмякает, заключаемый в теплые объятия, прикрывает глаза и вжимается в Антона колкой обидой и острой болью, так что Тоша несколько раз беспорядочно целует его лицо, ложится на кровать и утягивает брата за собой, позволяя ему практически лечь на себя сверху, мягко гладит по голове и шепчет уверенно: — Он сам придет, братик. Просто чуть-чуть подожди. Кузяев жмется в углу, пока Лунев набирает шприц и отцепляет нужный кусочек ваты, а потом призывно протягивает руку, приглашая Далера подойти ближе, но тот слишком смущен и оглушен необходимостью обычной, казалось бы, процедуры. Андрей приближается к нему сам, отложив препараты на тумбочку. Подводит Кузяева к кровати и вовлекает в глубокий поцелуй, пробираясь руками под футболку, и мягко оглаживает живот, успокаивая, расслабляя. Далер млеет от каждой ласки, и Лунев аккуратно укладывает его на кровать, избавляет от одежды и нависает сверху, проходится влажными поцелуями по ключицам и шее. Кузяев расслабляется окончательно, так что Лунев переворачивает его на живот и изучает губами каждую клеточку обнаженной спины, задерживаясь на наиболее чувствительных точках, возбуждая и сводя с ума каждым прикосновением теплых рук к распаленной коже. Кузяев выгибается навстречу, издает рваный стон и сжимает в кулаках помятую простынь, когда Андрей поцелуями опускается к копчику и нежно оглаживает ягодицы. Кузяев горит под умелыми ласками и не сразу замечает, как Лунев, продолжая целовать его спину, проводит смоченной спиртом ваткой по коже, а потом, отстранившись, быстро берет в руки шприц. Кузяев успевает издать тихий стон, когда Лунев уже откладывает пустой шприц в сторону и также аккуратно протирает место укола, вновь припадая губами к разгоряченной спине. — Вот и все, мой хороший, а ты боялся, — Кузяев мало что соображает сейчас, настойчиво выгибается за новой порцией ласки, и Лунев достает из тумбочки небольшой флакончик, шепчет интимно на ухо, оглаживая свободной рукой бедро Далера, — приподнимись, маленький. Кузяев плавится под каждым движением, уже не закрываясь, как в их первый раз, а сам подается назад, насаживаясь на пальцы и пряча красное лицо в изгибе локтя. — Перевернись, солнышко, — громче просит Андрей, отстраняясь и лихорадочно избавляясь от одежды, — хочу видеть твое лицо. Кузяев мечется под ним, умирая в смущении, но раздвигает ноги, позволяя Луневу удобно устроиться и, подложив Далеру под спину подушку, наконец, заполнить его, остановившись и давая привыкнуть. — Нет, маленький, — Андрей улыбается пьяно, потому что сейчас слишком хорошо, отводит руку Кузяева от лица и мягко проводит пальцами по плотно сжатым губам, — не стесняйся меня. Будь собой. Делает пару толчков, и Кузяев обнимает его за шею, обвивая торс подрагивающими ногами, стонет в самые губы и со всей страстью и трепетом отвечает на поцелуй. — Я же сказал, что сам сделаю тебе все уколы, — тихо шепчет Андрей ему на ухо, когда оба уставшие и окончательно вымотанные лежат, плотно прижавшись к друг другу, и Кузяев смущенно прячет лицо у него на груди.