Сломанные люди

Денис оказывается на ее пороге около четырех утра, изрядно вымотанный и пьяный. Проведя полночи под окнами Марио и ничего не добившись кроме наглухо запертой Ромой двери, не выдержал и купил в ближайшем гипермаркете несколько бутылок спиртного. Кристина смотрит удивленно и обеспокоенно, впускает его в квартиру и проходит следом в гостиную, поглубже утопая в халате. Тусклый ночник освещает слабо, и в полумраке Черышев сидит молча, ожидая ответа от девушки, поглощает вторую бутылку пива и безучастно наблюдает за тем, как та, не сделав и глотка, вертит напиток в руке. — Ты просто такой человек, Денис, — произносит вдруг вяло и сухо, опустив голову, устало улыбается и прикрывает глаза, отставляя бутылку на тумбочку, — знаешь, ты убиваешь людей и топчешь их, даже не замечая этого. Черышев чуть приподнимается, упирается локтями в колени и кладет подбородок в сплетенные кисти рук, смотрит на Кристину испытующе, и та говорит снова, указывая взглядом на непочатую бутылку: — Вот, например, ты знаешь, что мне нравится светлое пиво? — Денис кивает несколько неуверенно, не улавливая логику их разговора, но Кристина ухмыляется и продолжает. — А тебе нравится темное. И сейчас ты пришел ко мне поделиться своей проблемой, вместе выпить, захватив только свое любимое. Темное. Черышев нервно теребит край рубашки, опустив взгляд, и не говорит ничего, давая девушке, ранее никогда не позволявшей себе таких откровений, наконец, докопаться до сути. — Ты знаешь, что в школе я была в тебя влюблена так сильно, что, казалось, мой мир рассыпается у твоих ног? — Черышев снова молча кивает, осушая бутылку, достает следующую и ловким движением срывает крышку, делает глоток. — И что ты тогда мне ответил? «Я знаю, Кристин. И что?» Кристина ухмыляется, вскидывая голову, заводит волосы за плечи и завязывает высокий хвост, чуть дальше оставляет от себя нетронутую бутылку пива. — «И что?» — вот, что ты мне тогда ответил. Мне понадобился год, что бы это «и что» прекратило терзать сердце. Мы же друзья, да? — она смотрит на него совсем потухшим взглядом, а потом будто возвращается в сегодняшний день и переводит разговор, потому что прошлое осталось в прошлом, и былые чувства давно потухли, погашенные дружеским сексом и игрищами самим себе на потеху. — А что ты делал всегда с теми несчастными, которых без труда затаскивал в свою постель? Черышев смотрит несколько непонимающе, но все равно тут же опускает голову, делая очередной глоток. — Выставлял их за дверь на утро и улыбался, — Кристина тихо смеется, и в этих смешках ярко проскальзывают нотки отчаянной грусти. — Знаешь, Денис, твоя улыбка способна убить на месте. Потому что люди ценят ее как величайшее чудо, а потом оказывается вдруг, что это всего лишь утешительный приз для тех, кто оказался тебе больше не нужен. Да это вообще утешительный приз для всех, кому посчастливилось стать частью твоей жизни. Черышев встает и проходится кругами по комнате, останавливается у окна и всматривается в затихший и залитый светом понурый город. — Да и Бог с ними, Денис, — Кристина откидывается на спинку дивана и потуже утягивает хвост, испытующе смотря ему в спину. — Но Марио… Денис, а ты хоть раз спросил его, любит ли он клубы? Хочет ли он пойти с тобой? Ты хоть раз задал ему вопрос, предполагающий альтернативу? Это не очередная девчонка на одну ночь, которую ты выставишь за дверь и помашешь ручкой. Это твой человек. Кристина сама проходится по комнате, туже утягивает пояс халата и перебирает книги на полке, нервно покусывая щеку. — Как же удобно! — она вдруг отрывается от своего занятия и поворачивается в сторону окна, прожигая недобрым взглядом спину Дениса. — Тебе попался в родные люди невероятный мазохист, который, кажется, лучше умрет, чем позволит тебе чувствовать себя плохо. Девушка подходит к Черышеву и резко разворачивает его за плечо, колко всматриваясь в глаза, и бьется в душу пламенным осуждением. — Ты уже забыл, как он обманул тебя и чуть не задохнулся, потому что тебе взбрело в голову отпустить его, даже не попытавшись? А тут все так замечательно сложилось: и клубы, и дружки твои при тебе, и Марио всегда рядом, всегда под боком, несмотря ни на что, — Кристина всматривается в потухшие глаза и отступает немного, вздыхая, когда Денис виновато отводит голову. — Он ради тебя, кажется, реально прыгнет с крыши, если ты ему скажешь. А что ты сделал для него? Снизошел до отношений? Снизошел до возможности чувствовать себя тебе нужным? Черышев хочет было что-то сказать, но тут же затихает, врезаясь в каждое слово Кристины беззащитностью и виноватостью. Она чертовски права. — Денис, ты просто такой человек, — она выдыхает устало, вновь садится на диван и делает глоток пива, недовольно поморщившись, — ты думаешь, что если тебе что-то нравится, то это определенно нравится всем, кто хочет быть с тобой рядом. Пауза длится около получаса, все это время Черышев прохаживается по квартире понурой тенью, и Кристина ставит на плиту чайник, когда часы отбивают начало седьмого. — Почему ты раньше мне этого не говорила? — спрашивает совсем тихо, неловко разместившись на углу кухонного стола. — Раньше ты не способен был услышать, — отвечает Кристина после небольшого молчания, ставит перед парнем горячий чай и несколько бутербродов. — Денис, я твой друг, и я очень хочу, чтобы ты был счастлив, но не переступая при этом через чувства других людей. Родных людей — тем более. Он неловко кутается в пальто на ее пороге, и когда щелкает замок входной двери, Кристина спрашивает вдруг, удерживая его за локоть: — Ты хоть его любишь? Или он хотя бы тебе нравится? — Денис опутывает ее уверенностью, тут же согласно кивая, и девушка улыбается в ответ, сжимая его руку крепче, произносит, по-дружески щелкнув по лбу. — Тогда покажи ему это.

***

Марио лежит, не шевелясь, боясь спугнуть чужой сон, и подает признаки жизни, как только Зобнин разлепляет глаза. Рома улыбается ему несколько грустно, аккуратно кладет ладонь на опутанное ранее болью место и спрашивает, оглаживая кожу в районе желудка: — Как ты себя чувствуешь? Фернандес несильно сжимает его ладонь и благодарно кивает, приподнимается на постели и отвечает все еще слабо, чувствуя небольшое недомогание: — Гораздо лучше. Рома обнимает его за плечи, притягивая к себе, гладит кудрявую голову и чуть хлопает по плечу, смотрит в глаза, излучая сердитость. — Марио, какой же ты у меня глупый, — Фернандес опускает голову, пока Зобнин успокаивающе сжимает его плечи. — Не делай так больше никогда, слышишь? Не разрушай себя до такой степени, пожалуйста, хотя бы ради меня. Марио виновато кивает, хватаясь за теплые руки и все еще не смея поднять потерянный взгляд. Шепчет скомкано и устало, чуть морщится и бледнеет, вызывая у Зобнина новую волну беспокойства: — Прости, пожалуйста, Ромочка. Рома встает с кровати, мягко гладит его по голове и накидывает рубашку поверх футболки, направляется к выходу, бросив у двери напоследок: — Приводи себя в порядок, а я пока приготовлю тебе завтрак. Теперь ближайшие дни тебе снова придется сидеть на диете. Марио послушно кивает уже в пустоту и медленно поднимается с нагретой постели, бесшумно бредет в коридор. Смолов выходит из комнаты далеко не сразу, некоторое время провозившись в кровати и не желая выпутываться из кокона обманчивого тепла: обилие одеял и пледов снова оказывается бессильно перед нарастающим холодом и ознобом, и Федя не находит в себе смелости просить помощи у тех, кого так бесчеловечно унизил омерзительной вспышкой гордыни. Коридор встречает морозным воздухом: кто-то из жильцов открыл форточку, и леденящее естество замерзает куда стремительнее, объятое атакой извне. Дверь Миранчуков приоткрыта, и Федя невольно натыкается на их сумбурное копошение у внушительного чемодана, отчего, кажется, все внутренности заходятся судорогой. Они собирают вещи? Федя безвольно опускается на кухонный стул, пропуская мимо ушей половину разговоров за завтраком, утопая в страхе и собственной никчемности, трусости и омерзительности, потому что его сломанная жизнь сломана им самим, и каждое повреждение — гол, забитый в собственные ворота. В голове всплывает вчерашняя вакханалия, и каждое прикосновение яркой девицы кажется в разы отвратительнее, хлеще бьет по лицу и выбивает из груди остатки надежды на лучшее. Он сам во всем виноват, и если братья, правда, решили уйти, то, пожалуй, все делают правильно, потому что Смолов для них — худший жребий из всех возможных. В кафе за завтраком довольно людно, и новые постояльцы занимают приличное количество мест, нагружая работой и не оставляя времени на понурые мысли. Марио слегка удивляется, когда приходит на зов одной из клиенток и обнаруживает за столиком Кристину, которая с улыбкой указывает ему на свободное кресло напротив. Девушка долго вертит в руке трубочку, всматриваясь в кофейный напиток, а потом вдруг поднимает на Марио взгляд и отставляет стакан в сторону, скрещивает руки в замок и переходит сразу к делу, не желая тратить время на излишние прелюдии. — Марио, ты помнишь меня? — Фернандес согласно кивает, и Кристина продолжает, закинув прядку волос за плечо. — Я пришла поговорить с тобой о Денисе. Марио смотрит непонимающе, чуть сконфуженно жмется к спинке сидения и не знает, чего ожидать, а Кристина обхватывает его дрожащие руки, смотрит дружелюбно, открыто, отгоняя его тревогу и опасения. — Марио, Денис не то чтобы эксперт в правильном обращении с людьми, — Кристина не знает, как целесообразно начать разговор, и мысли путаются от излишней нервозности, она проходится языком по ярко окрашенным губам и выпускает руки Марио из несильной хватки, откидываясь на сидении, но не прерывая зрительного контакта. — Но я уверена, он не со зла поступает так с тобой. Просто он не умеет по-другому. Марио тут же качает головой, выставляет перед собой руки и тараторит, нервно бегая глазами перед собой и пытаясь собрать мысли в стройное нечто: — Нет-нет, я вовсе не злюсь и не обижаюсь. Это только моя вина. Взгляд Кристины пронизывает искоркой недовольства, и Марио замолкает, неловко опустив голову, вызывая у девушки болезненный укол в районе солнечного сплетения. Она придвигается ближе, кладет руки на стол и говорит более уверенно, всматриваясь в бледное и замученное лицо: — Вот об этом я и хотела поговорить. Ты ни в чем не виноват, — Марио удивленно смотрит на нее, и Кристина тут же осекается, произносит быстро и скомкано. — Извини, что я вообще лезу в ваши отношения, но Денис самый близкий мой друг, а у него настоящих друзей не так уж и много, так что я не смогу спать спокойно, если не поговорю с тобой сейчас и не попытаюсь помочь вам обоим. Фернандес понимающе кивает и сидит выжидающе, тоскливо посматривая перед собой и, кажется, чувствуя себя изрядно неловко, но девушка снова возобновляет разговор: — Марио, ты не должен потакать ему и приносить себя в жертву. Не относись к себе как к чему-то временному и несущественному, — Фернандес даже вздрагивает, пораженный проницательностью: девушка буквально прорезает его насквозь, выводя на свет потаенную временность и отчаяние. — Ты не временный, Марио. Ты — родной. Кристина давит на самое сокровенное, внушая, обдавая теплом, будто тащит за шиворот из глубины и выбрасывает на берег, заставляя выплюнуть вязкую жижу и снова вдохнуть живительный кислород. — Мы совершаем одну и ту же ошибку: потакаем ему, не говорим ничего и просто делаем вид, что так и должно быть. Марио, он не знает, что бывает иначе, — Кристина делает небольшой глоток, снова отставляет стакан и замечает, как подрагивают у парня руки. — Как думаешь, если все вокруг не спрашивают, не возражают и покорно идут за тобой по пятам, возникает ли потребность в вопросах? Она кладет ладони поверх его рук, унимая дрожь, и Фернандес чуть не плачет, потому что кажется, будто он — один оголенный нерв, и каждое ее слово панацеей вселяется в душу, истребляя промерзлую боль. — Марио, мы оказываем ему медвежью услугу. Как человек станет лучше, если близкие люди не помогают ему измениться? — она улыбается дружелюбно, по-доброму и открыто, вызывая у Фернандеса бурю различных эмоций. — Разве не это должны делать те, кто по-настоящему его любит? Он согласно кивает после небольшой паузы, и Кристина отстраняется, беря в руки кофейный напиток. — Он не сможет измениться сию минуту, — она резюмирует, отвечая на срочное сообщение, и откладывает телефон в сумочку, оплачивает счет, — но он сможет измениться со временем, если мы не будем портить его еще больше, своим молчанием и постоянным слепым подчинением загоняя в тупик. Она поднимается с места, подхватывает пальто и подходит к Марио ближе, кладет ладонь ему на плечо и смотрит сверху вниз вопросительно, пока Фернандес сам поднимается с места и согласно кивает, получая в ответ мягкую и внушительную улыбку. — Извини, если я была излишне бестактна, — она кивает в знак прощания и быстро покидает кафе, не желая встречаться с Денисом и раскрывать ему свой визит. Марио медленно возвращается на рабочее место, и его руки изрядно дрожат, когда он принимается за работу. Ахметов в привычное уже время заходит обедать, и Джикия в очередной раз отмечает его незаинтересованный взгляд, обращенный на вкусные блюда: Ильзат снова предпочитает гречку и сосиску. — Надо же, как ты непривередлив в еде, — отмечает Георгий, жестом указывая ему на порцию ароматного бефстроганова, но парень отрицательно качает головой, поглощая еду, вдруг объясняя причину своей неприхотливости: — Просто я не чувствую вкус пищи, поэтому мне по большому счету все равно, что именно есть, — Марио смотрит крайне заинтересованно, оторвавшись от прекрасного десерта, который придумал совсем недавно для Дениса, откладывает в сторону баночку с черничным джемом. — У меня связь такая с родным человеком: он чувствует то, что ем я, а я — то, что ест он. И оба мы не чувствуем ничего, когда поглощаем еду самостоятельно. Ильзат недовольно морщит нос и щурит глаза, втыкая вилку в остывшую сосиску, продолжает с явным упреком в голосе, обдавая слушателей осязаемой неприязнью к кому-то, кто является его человеком: — И раз уж он предпочитает специально не потреблять мою любимую пищу, почему я должен изощряться? — Джикия лишь пожимает плечами и возобновляет работу, и Марио следует его примеру. Лунев выпускает локоть Кузяева из мягкой хватки у лифта, когда его окликает Дзюба и просит подойти на пару минут. Улыбается Далеру и говорит, незаметно ткнувшись губами в висок: — Езжай первым, я подойду чуть позже, — Кузяев кивает и заходит в лифт, прежде чем довольно внушительное количество людей забегает следом, вероятно, командированные коллеги, и кабина медленно тянется вверх, нагруженная людьми и чемоданами. Кузяев жмется к стене, чувствуя себя максимально неуютно и считая секунды до остановки, как вдруг средство подъема с характерным звуком зависает в воздухе, и Далер покрывается липким холодным потом. Губы пересыхают, и дыхание тут же сбивается, когда среди людей начинается легкая суета, и один из гостей нажимает необходимую кнопку. В колонках слышится родной голос, и Далеру на секунды становится легче, но обрывочные просьбы о помощи и объяснения врезаются в голову необузданной паникой, и среди такого количества посторонних людей в непосредственной близости Далер чувствует себя максимально нежизнеспособно. Лунев суетится у управления, дрожащими пальцами ликвидируя неполадки, и сердце заходится бешеным ритмом. Его мальчик наверняка изрядно напуган. Из динамика доносится оголяющее нервы и выбивающее душу из тела: — Тут парню плохо, — и Андрей проклинает себя за то, что отпустил свое сокровище на минуту. Кузяев опускается на пол, и кто-то требует по возможности отступиться, предоставив ему необходимое пространство, отчего Далеру становится несколько легче. В динамике раздается нервозное и родное, отчего дышится чуть свободнее: — Сейчас, потерпи еще совсем немного, — и когда кабина, наконец, начинает движение, Лунев срывается с места, стараясь успеть к остановке на нужном этаже. Кузяев выпадает прямо в его объятия, весь дрожит, и Андрей буквально на себе уносит его наверх, поднимаясь по лестнице, усаживает в кабинете и сам опускается на корточки, не сопротивляясь, когда Кузяев вцепляется в него мертвой хваткой и даже не думает отпускать. — Маленький, я с тобой, — Андрей гладит его по голове, целуя плечо и ключицы, пока Далер довольно больно врезается пальцами в спину, словно стараясь срастись телами, задушено дышит, все еще не в силах окончательно взять себя в руки. — Испугался, мой хороший. Кузяев лежит на диване, и его дыхание понемногу приходит в норму, пока Андрей сидит на полу в непосредственной близости, ни на секунду не выпуская из хватки дрожащую руку. Далер молчит довольно долго, и пауза оседает колким стыдом и неловкостью, так что он вдруг все же подается чуть ближе, практически шепчет в лицо Луневу, прикрывая глаза: — Андрей, мне так стыдно, — Лунев как подстреленный врезается в него поцелуем, обжигая висок оглушающей нежностью, и Далер говорит менее сдержанно, бессильно борясь с ломкостью голоса: — правда, я такой жалкий. Лунев приподнимает его и садится на диван, тут же кладет голову Далера себе на колени, проходится подушечками пальцев по бледным щекам. — Иногда мне хочется привязать тебя к себе и не отпускать ни на шаг, — Лунев наклоняется и целует его в лоб, в полуприкрытые глаза и нос, проходится по подбородку и отстраняется, нежно проводя по груди раскрытой ладонью, — мне кажется, что весь смысл моей жизни — тебя защищать и оберегать. Ты такой хрупкий. Мой маленький мальчик. Кузяев слабо улыбается, переворачивается на бок и утыкается носом ему в живот, обвивая руками. Андрей проваливается в него с головой, утопает с каждым днем все глубже и глубже, захлебываясь одержимой привязанностью и безумной, оглушающей нежностью, отчего сердце заходится бешеным ритмом. — Солнышко, мне просто нечего сказать, — Андрей будто проваливается в вату, облепленный чарующим миром тепла, и каждый тактильный контакт забирает последние силы, расслабляя и всецело вселяя уверенность в собственном счастье, — мне просто с тобой хорошо. Не представляю, как жил без тебя раньше. Кузяев жмется ближе, улыбается ему в живот и чувствует полное, колоссальное единение, от которого хочется плакать: такое счастье обрушивает глупое опасение и страх его разрушения, и такой великий дар, как любовь, придавливает своей внушительной легкостью. — Будем теперь всегда ходить за руку по лестнице, — Андрей улыбается, снова целует его в висок и забирается под свитер, бережно оглаживая оголенную кожу, — и вообще я от тебя ни на шаг не отойду. Кузяев привстает и обнимает его за плечи, целует в шею и обдает горячим дыханием губы, произносит совсем тихо и счастливо, отчего у Лунева заходится сердце: — Я тебя люблю. Лунев целует его в скулу, опускается на шею и мягко укладывает под себя, нежно разводя ноги. Медленно задирает свитер, проходится по оголенному животу влажными дорожками поцелуев и выдыхает в плечо, касаясь пуговицы на штанах: — Я тоже тебя люблю, маленький. Часы в фойе мерно постукивают двенадцать. Кучаев осматривает столик, за которым в одиночестве обедает Максименко, и Чалов, кажется, не спешит спускаться, с самого утра замуровавшись в собственном кабинете. Костя бродит между столиками с заказами, попутно подавая меню и выслушивая пожелания посетителей, но в перерыв все же поднимается на четвертый этаж с подносом заказанных блюд. Федя осматривает его несколько устало, и Кучаев взглядом вынуждает его очистить стол от кипы бумаг, ставит принесенные угощения и сам подсаживается ближе, подавая Чалову ложку. — Почему не пришел обедать? — спрашивает, когда пустые тарелки аккуратно сложены на подносе. — Не очень-то удобно тащиться на четвертый этаж со всем этим. Чалов опирается спиной о кресло и прикрывает глаза, счастливо улыбаясь, отчего по телу Кучаева проходится мерным всполохом электический разряд. Федя отворачивается, смотря в стену с затаенным огнем, невысказанным всплеском живого трепета, и его близость, его забота отдается в сердце приятной истомой. Федя поворачивается, совсем осторожно касается его локтя и придвигается ближе, настолько, что кончики их носов соприкасаются. Томительная тишина и невероятная чуткость окрыляют и заставляют желать так сильно, что, кажется, пальцы на ногах невольно подрагивают. Чалов хочет до оледенения, проникающего под корку яркой вспышкой чарующего предвкушения, и каждый миг в такой непростительной близости взрывает в грудной клетке снаряд отчаянной смелости. — А если я тебя поцелую, что ты сделаешь? — Федя шепчет пересохшими губами, практически не дыша, больно вцепляясь в его локоть и боясь до исступления очередного шага назад от своего теперь уже парня. Кучаев сидит неподвижно, кажется, боясь даже вздрогнуть, нарушив тем самым дымку чарующей сказки, и их единение сейчас облепляет каждую клеточку онемевшего тела, сдавливая желания в плотный комок отчаянной ответной реакции. Он улыбается в самые губы Феди, обдавая его теплом и немым разрешением, но тот не подается вперед, все также вглядывается в глаза и аккуратно касается носом, причиняя локтю небольшой дискомфорт сильной хваткой. Костя подается немного вперед, буквально на пару миллиметров, и кажется, какой-то слабый толчок, и их губы впервые соприкоснутся. И это будет точка невозврата. Кучаев тогда будто перейдет Рубикон, и шаги назад окончательно прекратятся, потому что сзади тут же исчезнет мост, и сквозная дыра оборвет всю зону комфорта прошлого. Впереди сейчас только Чалов с его разъедающим взглядом и робкой настойчивостью, а позади — давно ничего не осталось. — Не узнаешь, пока не попробуешь, — Костя отвечает быстро и сумбурно, словно переходя, наконец, непролазную пропасть по тоненькому шаткому настилу, который разваливается в пыль, как только он делает шаг навстречу чему-то большему. Федя вцепляется в его плечи, словно боится, что тот исчезнет или отстранится в последний момент, как когда-то давно, наградив Чалова порцией самоуничтожения. Миллиметры преодолеваются поразительно медленно, и кажется, что в комнате набатом бьет его сердце. — А ты во всем отдаешь мне инициативу? — вдруг заходится вопросами Чалов, беря из ниоткуда смелость или, наоборот, тянет время, потому что эту самую смелость копит. — Ну, чисто теоретически, там… в других делах я тоже буду… главным? Чалов настолько покрывается румянцем, что, кажется, еще пара секунд, и его щеки буквально загорятся от переживаемого смущения. Костя не может удержаться, завороженно проводит ладонями по объятой огненной дымкой коже, обжигаясь чужой чувственностью и ухмыляясь на чересчур интимный вопрос. Обхватывает обжигающее лицо и чуть наклоняет, врезаясь в Чалова готовностью сделать ответственный шаг и просто утерять возможность отступать назад, потому что отпираться и врать им обоим после уже не получится. — Если ты так ставишь вопрос, — шепчет в самые губы, и Чалов изнывает в желании, будто внизу живота скручивается болезненный, клокочущий узел, не дающий сидеть на одном месте, заставляющий желать взорваться сию минуту порывом обжигающей чувственности, — тогда инициатива всегда будет за мной. Ну, знаешь, я хотел бы быть… сверху. Он мажет губами осторожно, на пробу, и от касания, от его первого касания Федя теряется в чувствах и мыслях, растворяясь в нем и превращаясь в мягкое месиво одних ощущений. Чалов уменьшает хватку на его плечах, а потом и вовсе опускает руки ему на колени, позволяя тонким губам трепетно касаться, совсем осторожно изучать и исследовать то, что раньше казалось недопустимым. Руки Кости на горящем лице сжимают щеки все также сильно, и это бьет по вискам контрастом мягких и неловких касаний губ, отчего сердце заходится диким ритмом, и дыхание сбивается окончательно. Федя подрагивает в его руках, плавясь и краснея ушами и шеей, вцепляется короткими ногтями в бедра Кости и смотрит совсем обезумевшим взглядом, выпуская в чужой рот горячие клубы воздуха. Кучаев чуть отстраняется, словно взглядом таранит его рот, прицеливается для точного выстрела и снова целует, более настойчиво, более смело и чувственно, сминая податливые губы, врывается в рот языком, и у Чалова, кажется, закатываются глаза от восторга. Федя отвечает так, словно у него срывает стоп-кран, и каждая секунда рядом кажется невиданным чудом. Он обхватывает шею Кучаева, придвигаясь как можно ближе, соприкасается языками и тонет в отчаянном счастье, которое будто вручено в награду за несколько лет мучительного ожидания и существования в попытках внушить себе, что этого никогда не случится. Федя отвечает, отвечает, зарываясь пальцами в его светлые волосы, проходясь дрожью по голове, и Кучаев отстраняется совсем неохотно, когда кажется, будто их единение длилось целую вечность. Загнано дышит и утыкается взмокшим лбом в его лоб, все так же ощущая мерные прикосновения к собственной голове, улыбается пьяно и гладит алеющие щеки, пламенные и обжигающие невероятной порцией обольстительного смущения. — Это стоило того, чтобы немного подождать подходящего момента, — шепчет вдруг Чалов, утыкаясь носом ему в плечо и стараясь хоть как-то потушить собственное лицо, кажется, и правда, способное воспламениться по-настоящему. Костя обнимает его, кладя ладони на спину, и задыхается в ощущениях только что совершенного шага туда, откуда вернуться уже не получится. Откуда вернуться совершенно не хочется. — Только ты все-таки обедать спускайся в кафе, — выдыхает Кучаев, косясь на внушительный поднос с пустой посудой. — А Максименко? Чалов жмется к нему как можно ближе, все еще нежась в последствиях чарующего тепла, и тело расслаблено до такой степени, будто только что он пережил двойную порцию релаксирующего массажа. — Но ты же меня любишь, — с небольшим вызовом в голосе отвечает Кучаев, вызывая у Чалова фейерверки мурашек, — так что я больше не буду случайно проливать на него кофе. Костя отстраняется и, чуть помедлив, задирает рукав рубашки, оголяя заветную метку, рождая на лице Феди улыбку невероятного счастья. — А еще больше не вижу смысла ее скрывать. Ну, знаешь, ты — не то, чего стоило бы стесняться. Чалов порывается заключить его в объятия, но Костя неуклюже поднимается, нервно улыбаясь и теряясь в смущении, берет поднос в руки и направляется к двери, бурчит себе под нос напоследок: — У меня перерыв закончился. Когда дверь за ним закрывается, Чалов позволяет себе врезаться пальцами в волосы, одарив стол невероятно трогательной улыбкой, уткнуться лбом в столешницу и утонуть окончательно в последствиях сумасшедшего удовольствия. В конце рабочего дня Марио подходит к Зобнину с видом провинившегося школьника, стоит, в нерешительности опустив голову и ожидая закономерного вопроса, который тут же и врезается в душу невысказанным осуждением: — К нему идешь? Фернандес кивает несколько скованно, держа руки перед собой в неуклюжем замке и поминутно вскидывая головой, прогоняя со лба непослушные прядки. Зобнин молча продолжает протирать вымытые стаканы, расставляя их по местам, и Марио терпеливо стоит перед ним, чуть ссутулившись, словно нашкодивший ребенок с пониманием готов принять наказание. Рома оглядывает его с ног до головы и не может злиться, подходит ближе и обнимает друга за плечи, вселяя в него порцию необходимой поддержки. — Никуда не отпущу, пока не поешь бульон, — говорит, как только отстраняется, и ведет Марио за руку к одному из столиков, усаживая на место и уходя в кухню подогревать необходимое блюдо. Марио послушно поглощает пищу и выпивает необходимые препараты, прежде чем Зобнин удовлетворительно кивает и машет рукой, говоря с усталой улыбкой: — Иди, я помою посуду. Фернандес оказывается у двери с небольшим десертом в руках, но тут же возвращается обратно, осторожно берет Рому за руку и заботливо вглядывается в глаза. Спрашивает проникновенно, обеспокоенно, и Рома сразу понимает, что именно он имеет ввиду: — Рома, у тебя все хорошо? Зобнин кивает впервые тут же уверенно, не заходясь глупым желанием перекрыть лживым «нормально» правдивую горечь. — Все хорошо, Марио, — пожимает его руку, отвечая на беспокойство друга теплой улыбкой, — теперь все, и правда, нормально. На смартфон приходит сообщение с лаконичным вопросом от Ильи: «Придешь?» И Зобнин кивает, словно еще раз подтверждая свои же слова, сильнее сжимая руку Марио. — Марио, пожалуйста, не истязай себя. Фернандес несмело кивает и покидает кафе, аккуратно сжимая пирожное. Денис открывает дверь сразу, пропускает внутрь номера и молчит, пока Марио жмется в гостиной и не решается сам подать голос, скованный пережитым вчера. Наконец, берет себя в руки и протягивает Черышеву подарок, красиво обернутый атласной ленточкой, затянутой аккуратным бантом. — Это тебе. Надеюсь, ты любишь чернику. Денис неловко берет из его рук угощение — небольшое черничное пирожное — и неловко жмется у двери, заходясь порывами собственного волнения. — Марио, я… — он столько раз уже извинялся, столько раз просил и обещал, что сейчас каждая такая фраза кажется клишированным ничем, застревает в горле невысказанным убожеством. — Марио… Фернандес неловко трогает его за плечо, улыбается, проникая нежностью в самую душу, оглушая своей добротой и прощением, всепрощением, от которого у Черышева загорается чувство стыда. — Попробуешь? — несмело указывает на угощение, и Денис ведет его за руку в комнату, усаживая на кровать, садится рядом и раскрывает десерт, протягивая Фернандесу половину. — Мне нельзя. Несколько дней должен сидеть на диете. Он тут же осекается, выставляет руки перед собой, когда Денис заходится порывом невысказанных извинений, и Фернандес первым перекрывает вчерашний день сумбурным и мягким: — Ты ни при чем. Не знал же. Это я зачем-то выпивал, хотя мне нельзя. Такой глупый. Черышев отставляет пирожное и придвигается к парню вплотную, заключая его лицо в плен теплых рук, не дает отстраниться, всматривается в лучистые глаза и вдруг спрашивает совсем искренне и проникновенно, вытягивая правдивость отчаянным стремлением знать: — Объясни мне, — он гладит его по щекам большими пальцами, и Марио смаргивая непрошеные слезы нервного напряжения, заходясь мелкой дрожью в чужих руках, — расскажи мне. Он сам толком не понимает, что именно хочет узнать, и этот вопрос бесцельно бьет по открытым ранам, попадая в самую суть чужого бессилия, прорывая завесу напускного спокойствия и тщательно скрываемых опасений. Марио трепещет в его руках промерзлой боязнью, и Черышев опрокидывает его на кровать боком, тут же ложась рядом вплотную, придвигаясь совсем близко и не отнимая рук от его лица. Фернандес боится до потемнения в глазах обнажать перед Черышевым свои открытые раны, но, кажется, прикрывать их становится куда более невыносимым, и его тихий голос излучает густую тревогу: — Мне страшно, — он неосознанно перебирает в руке шнурки от капюшона Дениса, опуская расфокусированный взгляд куда-то в район его шеи. — Страшно, что все это временно. Затаенное слово прорывается выстрелом себе же в душу, в самую сердцевину, отчего говорить становится крайне сложно, и голос ломается под страхом казаться никчемным и слабым. — Я живу с постоянным страхом, что не сегодня, так завтра стану тебе не нужен, — Марио зажмуривается, загоняя себя в тупик жалкости и стыда, отчаянно вдавливаясь в кровать и желая, кажется, провалиться сквозь землю, — извини, наверное, это звучит омерзительно жалко. Черышев заходится всплеском адреналина, будто только что его пустили на смертельно опасный аттракцион, и тот застрял на высоте вверх тормашками. — Мне хотелось быть с тобой как можно дольше и стать для тебя… кем-то важным, потому что я совсем отличаюсь от твоих друзей и вообще совсем не гожусь тебе в окружение. Черышев накрывает его рот теплой ладонью, и Марио с удивлением замечает слезинки в уголках его глаз. — Не годишься, — Черышев шепчет совсем тихо, врезаясь в Марио каждым словом и вдохом, — потому что ты гораздо лучше и чище. Марио, я не достоин такого счастья, как ты. Денис откидывается на спину, закрывает лицо ладонями и не может сдержать дрожи, опутавшей каждую клеточку в теле. Кристина чертовски права. Кристина во всем права. И вся его жизнь — тупое убеждение в том, что люди должны любить его только лишь за то, что он — Денис Черышев. — Марио, я конченый эгоист, — отворачивается от Фернандеса, заходясь нервозными нотками в голосе и не зная, как вообще бороться с выработанным рефлексом жить, получая все, не прилагая усилий, — я, правда, ни разу не спросил, чего хочешь ты, комфортно ли тебе, хорошо ли. — Дени, — от такого сокращения имени, его тихого голоса и мягкого, робкого прикосновения к спине становится совсем плохо, и Черышев до боли сжимает кулак, отчаянно борясь с собственным комом в горле, — Дени, мне хорошо, уже потому что я нашел тебя. И ты ответил мне взаимностью. Черышев чуть вздрагивает, и Фернандес чувствует его нервозность, его напряжение и открытое сожаление. Все, что он делал, было вовсе не со зла, а потому что он — такой человек. Марио придвигается ближе, обвивает со спины живительным теплом и проходится аккуратным поцелуем по подрагивающему плечу, успокаивая. — Марио, я не считаю тебя чем-то временным и несерьезным, — Денис заходится судорогой проникающей в сердце вины, и каждое слово врывается в Марио живительным кислородом, — каждая секунда с тобой — это целая вечность. Просто я вдруг как-то… Не знаю. Не знаю, почему так веду себя. Фернандес переворачивает его к себе лицом и теперь сам оглаживает его щеки, одаривая успокаивающей улыбкой. Для Черышева, и правда, было всегда очевидно понятным стремление родных людей быть рядом, и их нахождение в непосредственной близости он считал было должным и обязательным. Влюбленность Кристины в школьные годы не казалась проблемой. Надуманная девичья симпатия в глазах Черышева имела легкий подтекст без каких-то моральных страданий. Потому что Денису было удобно так думать, и любой груз ответственности сваливался с плеч ненужным балластом. Любовь Марио стала быстро чем-то обыденно-обязательным и не требовала, казалось, отдачи и усилий, потому что и так покоилась в его руках родственной судьбоносностью. Фернандес, и правда, готов был умереть ради его счастья, и это вдруг стало казаться нормальным и правильным. — Марио, — Денис смаргивает душащие слезы и выдавливает слова, будто каждое приходится проталкивать в горле огромным тараном, — просто осекай меня каждый раз, когда я буду вести себя… неправильно. Фернандес улыбается, согревая и оживляя, утвердительно кивает и придвигается вплотную, позволяя Черышеву поцеловать себя в шею. — Я хочу стать достойным твоей любви, — Денис шепчет это совсем неслышно, и Фернандес не решается переспрашивать, успокаивающе поглаживая Дениса по спине. Головин перебирает необходимые бумаги за стойкой ресепшена, когда Обляков рядом случайно спотыкается об упавший стакан и больно ударяется головой о край стола, тут же болезненно вскрикивая. — Лед принести? Шишка, наверное, будет, — обеспокоенно говорит Саша, подлетая к парню и осматривая поврежденное место, но Ваня лишь зажмуривается на секунду, переводя дух, грустно улыбается. — Будет, но только не у меня. Головин смотрит непонимающе, все-таки решая сходить за льдом, опасаясь куда более глубоких повреждений, но Обляков тут же поясняет, чувствуя, как боль сходит на нет: — Это связь у меня такая с родным человеком: все мои повреждения на нем отражаются: все ушибы, синяки и ссадины, переломанные кости и серьезные травмы, — Ваня совсем грустно опускает голову и договаривает, оглаживая абсолютно неповрежденную голову, — вот такая неприятная связь. При этом на мне ни царапинки. — Представляю, как тебе достается после каждого такого падения, — хмыкает Саша, возобновляя работу с бумагами, а Ваня шепчет себе под нос так, чтобы Головин уже не слышал его монолога: — Еще бы найти этого самого человека. Ерохин подходит к ресепшену поздно вечером, закончив с делами уже после окончания рабочего дня, и Ваня, одарив их испытующим взглядом, все-таки решает исчезнуть ненадолго, мотивируя свое отсутствие необходимостью отойти и поужинать. Саша подходит к Александру и аккуратно берет его за руку, усаживает на собственное рабочее место и нежно отводит со лба прядку волос, целует в макушку и позволяет Ерохину притянуть себя за талию ближе. — Поезжай домой и хорошо выспись, — Саша шепчет ему в мягкие волосы, и Александр отрицательно мотает головой, не желая оказываться дома без Головина, работающего в ночную смену. — Я без тебя не усну, — капризничает как маленький, еще плотнее прижимаясь к Саше, и тот улыбкой врезается в темные волосы, — хочу быть с тобой. Головин опускается перед ним на корточки, порывисто целует в губы и находит в глазах явно безапелляционную решимость заночевать где-нибудь поблизости в кресле, поэтому наклоняется к полочке и вкладывает в ладонь Александра ключ от свободного номера. — Тогда переночуй тут, а я буду иногда навещать тебя и целовать во сне, хорошо? Ерохин смущается от такой нежности, пряча лицо на его плече, и согласно кивает, позволяя Головину мягко щекотать свою шею. Уходит, получив на прощание мягкий поцелуй, и Саша возобновляет работу, благодарно кивая вернувшемуся только что Облякову. Рома прислоняется лбом к закрытой двери и пару минут стоит неподвижно, глупо улыбаясь собственным мыслям, а потом стучит пару раз, и Кутепов открывает с завидной оперативностью. — Переночуешь со мной? — спрашивает совсем обыденно, будто предлагает вместе позавтракать, но по тому, как он отводит взгляд, Зобнин понимает: волнуется. Они размещаются на кровати, и Кутепов полусидит, зачесывая назад высохшие после душа волосы, перебирая в руке мокрые прядки Зобнина. Тот лежит в непосредственной близости, разместив голову на оголенной груди Ильи, вцепляясь руками в его раскрытый махровый халат. — Знаешь, — вдруг начинает Рома, пройдясь поцелуями по оголенной коже и заставив тем самым Кутепова глубоко вобрать воздуха в легкие, — я со школьной скамьи мечтал о чем-то подобном. Кутепов замирает на пару секунд, но тут же возобновляет перебирать влажные волосы Ромы, и тот снова мягко целует его, забираясь рукой под теплую ткань белоснежного халата. — Ну, всегда был уверен, что мой родной человек существует. Представлял себе, как это: быть с ним рядом и чувствовать невероятное родство, — Зобнин ласкает языком твердый сосок, и Илья свободной рукой напряженно сжимает его плечо, запрокидывая голову. — Крутил в голове ванильную сказку и жил в ожидании, в предвкушении даже. Можно сказать, это была моя самая заветная мечта. Он чуть прикусывает нежную кожу, кружит языком по чувствительным точкам, беря в плату тихие стоны и дрожащие прикосновения к своим плечам, улыбается по—детски умиротворенно и трогает поцелуями низ живота, оглаживая ладонями чуть разведенные бедра. — Потом мне показалось, что сказки не будет. Ну, знаешь, ты явился серым волком, Гринчем, укравшим Рождество, — Рома не обращает внимания на его реакцию: Илья закусывает губу, мучаясь в ощущениях, контрастирующих с грустью светящихся фраз, — а сейчас, кажется, все-таки моя мечта начинает сбываться. Зобнин чуть шире разводит его ноги и размещается между ними, смотрит прямо в глаза, тая во взгляде чарующую страсть и желание, так что Илья сдавленно стонет и будто срывает дыхание, заходясь короткими выдохами. Задевает указательным пальцем резинку боксеров и оттягивает, после чего сам Кутепов помогает ему, выбираясь из тесной одежды. — Знаешь, все это кажется до сих пор нереальным, — Рома дует горячим воздухом, заставляя Илью выгнуться в спине и вцепиться пальцами в свои волосы, сомкнув челюсти в нелепой попытке сдерживать стоны, — но ты, оказывается, умеешь хотеть и чувствовать, и это просто делает меня самым счастливым человеком на свете. Зобнин обхватывает мягко и осторожно, делая это впервые, и Илья не торопит, лишь вцепляется пальцами в голову, не управляя и не задавая ритм, а просто словно проникая под корку изжаренным холодом оттопленных ледников. Выгибается, даря Зобнину громкие выдохи, изливается себе на живот, и Зобнин отстраняется, облизывая губы, размещается сбоку и тут же ощущает чужую руку в собственных трусах, зарывается носом в плечо Кутепова и заходится сдавленным стоном колоссального удовольствия, потому что теперь это — совсем не так, как было когда-то раньше. Теплые струи обрушиваются расслабляющим онемением, и Илья стоит сзади, вплотную прижавшись к спине Ромы, лениво оглаживает его живот и подставляется сам под поток освежающего душа, врезаясь усталым поцелуем в плечо Зобнина. Рома разворачивается к нему лицом и обвивает шею, целуя жадно и откровенно, блаженно прикрыв глаза, пока Кутепов, отвечая, выключает душ. Они снова оказываются в непосредственной близости: Илья лежит на спине, а Рома, полностью обнаженный, раскидывается на животе, и его ладонь покоится на груди Кутепова. Илья мягко оглаживает его спину и ягодицы, переплетая пальцы второй руки в замок, говорит, потупив взгляд и повернув голову в его сторону: — Раньше у меня не было особенной цели в жизни, — он мягко касается копчика, проходится пальцами по позвонкам, задерживается на плече и мягко почесывает загривок, — все как-то шло по накатанной. Эти дела, бизнес, деньги казались пустой рутиной. Иногда я просыпался с утра и не хотел подниматься до конца жизни. Кутепов накидывает на Рому одеяло, прикрывая обнаженные ягодицы и половину спины, снова проходится по плечам и мягко оглаживает влажную голову. Продолжает также тихо: — А теперь мне хочется однажды встать с утра и приготовить для тебя завтрак. Или прикрыть тебя одеялом, чтобы ты не мерз, — Илья всматривается в его лицо, когда Зобнин поворачивается к нему и кладет подбородок на грудь, — мне хочется ходить с тобой за покупками и спорить, купить нам на ужин мясо или птицу. И это кажется мне самым важным в жизни. Он отвечает с готовностью, когда Рома подается вперед и целует его в приоткрытые губы, оглаживает спину и снова укладывает Зобнина себе на грудь, убаюкивая мерным дыханием. Обляков наблюдает за Головиным около часа, перебирая оставшиеся бумаги и сортируя данные о постояльцах. Ночь не приносит посетителей, и все брони назначены на следующий день, так что Ваня настойчиво предлагает, окрашивая полутемную фойе чистой и доброй улыбкой: — Иди к нему, я подежурю. Саша заходит в темный номер без стука, открыв электронный замок запасным ключом, и боится испугать Ерохина, оборвав его сон, как вдруг находит его сидящим в темноте на широком подоконнике. Подходит, не включая свет, притягивает к себе за подбородок и вглядывается при свете Луны в сонные глаза. — Почему не спишь? — мягко целует между бровями, берет Александра за руку и подводит к кровати, аккуратно усаживает на мягкий матрац и вынуждает лечь, тут же устраиваясь рядом, обнимает со спины и прижимает к себе, убаюкивая. — Я с тобой. Сладких снов, родной. Артем кивает Облякову в знак прощания и идет вслед за Игорем, разблокирует машину и садится на водительское сидение. Акинфеев размещается рядом. Сегодня Игорь находится явно не в духе, и Дзюба предпочитает не выводить его на разговор, опасаясь привести к большим последствиям. Медленно едет в сторону дома, пока Игорь вдруг не говорит твердым голосом: — Поехали в бар? Хочу выпить. Осушает очередную стопку, пока Артем тихо сидит на соседнем сидении, прося у бармена который стакан воды. На Акинфеева больно смотреть, и Дзюба легонько трогает его за плечо, вынуждая обратить на себя внимание, и Игорь кидает в его сторону опущенный взгляд, жестом диктуя бармену повторить виски. Игорь заходит в туалет, и антураж рождает в голове злокачественные воспоминания, врезающиеся в легкие осколками ядовитого прошлого. Игорь помнит всех людей, которых пригласил тогда его отец на импровизированный мальчишник в один из клубов-баров, объятых такой же атмосферой холода и порока, сочащегося через край одиночества и угнетенности. Артем тогда не преминул показаться. Крутя в руке брошюркой с объявлением о скорой женитьбе, подошел к Акинфееву, окруженному свитой приближенных приятелей, пронзая душу оглушительно горьким ехидством, выронил будто случайно, ударяя об пол и калеча Игорю душу: — Поздравляю. Удалялся также быстро, словно исчезал навсегда, и Акинфеев, потухший в пьяном угаре, представлял себе эту сцену как дешевую драму российского сериала. Игорь нагнал его тогда с трудом, и шипя что-то невразумительное, затащил за угол служебных коридоров, прижал к стене и вцепился руками в широкие плечи. Толкнулся в грудь с такой силой, что, кажется, у Дзюбы скрутился в легких весь кислород, перемежаясь с крамольным унынием и ярким отчаянием. Захватил в железную хватку лицо и больно врезался зубами в сжатые губы Артема, то ли целуя, то ли желая вырвать кусок, забрав себе хотя бы частичку своей одержимости. Целовал по-звериному, грубо и яростно, вколачиваясь языком в самое сердце порывом непролазной боли и оглушительно гадкой тоски, разрезая душу мукой и неспособностью не делать больно себе и ему. Артем тогда перехватил инициативу, и уже сам Акинфеев был грубо вдавлен в стену пустынного узкого коридора, отвечающий с прежним остервенением на жесткий и грубый поцелуй, пронизанный жжением ярко читаемых чувств. Дзюба отстранился тогда крайне резко, словно отпрянул от Игоря как от чумы, наклонился совсем близко, обжигая лицо паром разбившегося дыхания и добил окончательно, обрушившись кулаками на ни в чем неповинную стену по обе стороны от истерзанного мукой лица: — Поздравляю. Игорь возвращается из туалета чернее тучи, и Артем мягко предлагает ему поехать домой, недвусмысленно указывая взглядом на наручные часы и намекая на позднее время. Игорь неохотно кивает и шатко направляется к выходу, удерживаемый за локоть Артемом. — Давай покатаемся? — предлагает не сразу, всматриваясь потухшим взглядом в обесцвеченный город понурых домов на окраине спального района. Безлюдная трасса врывается в сердце промерзлой тоской, навеянной пережитым прошлым, и Акинфеев давится воздухом, нагибается, обрушаясь головой на колени, просит заполошно: — Останови. Ленивый свет редких фонарей скупо обдает пространство, и Игорь подходит к обочине одинокой трассы, сгибаясь напополам, всматривается в белеющее поле, не тронутое еще очагом ранней весны, кричит что есть мочи, обрушаясь болью на полночный пейзаж, и в следующую минуту утопает в сильных и успокаивающих объятиях. Цепляется за Дзюбу, стоящего перед ним необходимым спасением, мертвой хваткой и шепчет в самые губы, прожигая обезумевшим взглядом: — Скажи это. Скажи прямо сейчас, что ты — мой, — Дзюба фиксирует его лицо, разлетаясь по коже колкими поцелуями, практически кричит в лицо, обезоруженный чужой слабостью: — Ты мой, Игорек, — Акинфеев хрипло и тяжело дышит, жадно поглощая каждое слово, и Артем повторяет еще раз более внушительно, но менее громко: — Ты — мой. Игорю мало, у Игоря вселенная рвется под пальцами в лоскуты, и каждый миг превращается в болезненную судорогу. Алкоголь развязывает узел непрошеных страхов, и он льнет к Артему, склеивается с ним, заставляя придвигаться к машине, раскрывает заднюю дверь и выдыхает в губы, отчаянно притягивая к себе за шею: — Давай прямо здесь, Тема. Прямо здесь. Дзюба укладывает его на сидение и шепчет успокаивающе, чуть отстраняясь, пока Акинфеев слабо пытается его удержать: — Хорошо, все, как ты хочешь… Артем переводит дух, облокачивается о крышу машины и сильно ударяет по стеклу ладонью, до крови прикусывая губу. Вскидывает голову в черное небо и готов кричать в пустоту, надеясь дотянуться до Бога в попытке вымолить доказательства их родства, не в силах смотреть на страдания родного — родного! — человека. Залезает в салон и нависает над заснувшим Игорем. Мягко касается лбом его груди и болезненно выдыхает, садится на водительское сидение и поворачивает в сторону дома, слыша за спиной тяжелое, но размеренное дыхание. Леша откладывает увесистую сумку в сторону, подходит к окну и облокачивается руками о подоконник, прикрывает глаза и касается лбом холодного стекла, остывая. Мысли кружатся в голове склизкой кашицей, и каждая последующая неминуемо прилипает к остальным в порыве однообразного беспокойства. — Тоша, — шепчет совсем тихо, разглядывая отражение брата в окне, и Антон подходит со спины, обнимает брата за талию, — просто ему сложно принять нас, понимаешь? Антон хмыкает ему в плечо, ударяясь щекой о кожу, и старший Миранчук ерошит волосы на его голове. Тихо произносит вслух давно налепленное на язык: — Я все понимаю. Леша думает, что знает Смолова хорошо, что читает его как раскрытую книгу, и все метания Феди предстают перед ним оправданным месивом страхов и копошений в себе. Бывает ли сразу счастье и полная чаша там, где сама природа пнула под дых и вручила в дар то, что иному покажется ядом? — Он пытается, правда, — Тоша молчит, вслушиваясь в очередные домыслы и тихие попытки доказать самому себе, что Смолов — не безнадежен, — ему тяжело. И я понимаю. Леша понимает, потому что всегда чувствовал глубже, острее и ярче, пронизывая себя ощущениями насквозь и рушась попытками докопаться до сути. Понимает, потому что братская любовь, овеянная пеплом греха и порока, была принята им куда тяжелее, чем Тошей, и каждый подобный шаг навстречу ему он делал с таким же колоссальным усилием, как делает сейчас Смолов. Понимает, потому что знает, каково это: оказываться в чужой постели и целовать другую, захлебываясь омерзительностью своей бесчувственности и отвращения, желая в этот момент совсем не этого, но делая, лишь чтобы доказать самому себе и брату, что все должно быть иначе. Должно быть правильно, а не аморально и дико. Леша понимает, зачем пестрить на виду с другой, игнорируя собственные позывы и переламывая себя пополам, потому что так — правильно, так — нормально, так — как все. Понимает, потому что собственное нежелание и невозможность сделать быстрый и твердый шаг стоила ему каждодневной боли и неотступных мучений, и Тоша должен помнить, как Леша мучил его такими же слепыми попытками найти твердь там, где давно разверзлась трясина. Тоша принимал сразу, позволяя чувствам входить в сердце легко и свободно, не обременяя себя и других ненужными вопросами без ответов, стереотипами и паническими атаками делать что-то не так, как делают все остальные. Леша принимал его долго, мучительно для себя же. Антон заранее знал, что старший обретет покой в его руках, и просто ждал этого момента спокойно и трепетно, как ждет сейчас самого Федю, в то время как Леша ломался, кроша нервную систему осколками разбитых надежд не поддаться крамольной, стыдливой связи. Леша понимает Смолова, потому что когда-то сам прошел через это, и Тоша не способен так ярко прочувствовать подводные камни, лишь потому что сам принимает любовь открыто и искреннее, не вставляя палки в колеса своей же телеги. — Я понимаю его, — еще раз повторяет Леша, и Антон прекрасно видит подтекст сказанных слов, сильнее прижимает брата к себе и утыкается в его шею сухим поцелуем, — а ты злишься на него, потому что мне грустно. Как тебе было грустно когда-то, из-за того что я вел себя точно так же. Леша понимает Федю. Антон же понимает и чувствует Лешу, и этот замкнутый круг калечит троих продолжительной вереницей необязательных виражей, разрывающих и калечащих душу. Старший Миранчук сидит в углу комнаты, пока Тоша снова начинает энергично копаться в вещах. Леша чуть подпрыгивает от неожиданности, когда в комнату резко распахивается дверь, и на пороге еле стоит Смолов, покачиваясь из стороны в сторону с бутылкой в руках. Он застревает взглядом то на одном брате, то на другом, проходя вглубь небольшой комнатки, делая жадный глоток, а потом резко оседает на пол, окутанный ледяными взрывами, опрокидывается спиной и больно ударяется затылком. — Вещи собираете? — произносит совсем потерянно, по-детски испуганно, безжизненно смотря в потолок. Бутылка выпадает из ослабшей руки, и содержимое выливается на пол. — А и правильно. Я заслужил. Он еле поднимается на ноги, елозя ладонью по луже из виски, подходит к двери и резко разворачивается, кричит полудико, вонзаясь глазами в молчащих парней: — А мне с ней было отвратительно. Омерзительно! Слышите? — он стучит кулаком по стене, получается крайне жалко и слабо, и рука безвольно сползает вдоль тела. — Я хотел вам доказать, что на вас мир клином не сошелся. Он больно ударяется спиной о дверь, и перед глазами темнеет от переизбытка эмоций и выпитого спиртного. — Но он сошелся, черт бы вас побрал, — проводит ладонями по лицу, словно сбрасывая на пол осевшую боль, — уезжайте. Я бы себя не простил. Разворачивается к двери и буквально падает назад, когда Леша привычно нежно касается его запястья, отчего крайне хочется разреветься у него на груди. Антон обхватывает за талию и грубовато усаживает на кровать. Оба брата садятся по бокам, беря его руки в цепкий плен необходимого тепла. Леша так трепетно гладит его по голове, что Смолов впервые лет за пятнадцать по-детски всхлипывает, утопая в необходимой заботе. Вцепляется в них мертвой хваткой, ощущая, как тепло разливается в венах отчаянной жизнью, и хрипит, даже не замечая, как синхронно близнецы смахивают с его щек кубарем катящиеся слезы: — Не уезжайте, я без вас вообще никак уже, — потом словно срывается в другую пропасть, отчаянно борясь со слабостью и никчемностью, — а хотя уезжайте! Я бы себя не простил. Близнецы борются с его вялым сопротивлением, укладывают на кровать между своими телами и опутывают теплотой обезоруживающих объятий. Антон стирает с его лица слезы, проводит ладонью по лбу, пока Леша целует плечо, произносит тихо, когда Федя обреченно затихает: — Феденька, мы просто с переезда не разобрали еще вещи до конца. И искали весенние куртки. Смолов жмется к ним, сам притягивает к себе ближе, и близнецы буквально лежат на нем, обдавая тело пламенным жаром. Спрашивает по-детски наивно, вызывая у Тоши смешок, а у Леши улыбку: — И вы не уедете? — добавляет тут же, убаюкиваемый мягкими прикосновениями старшего брата. — Я больше так не буду. Оба засыпают, когда Тоша, уложив голову на его плечо, шепчет излишне тихо, прикрывая глаза: — Конечно, не будешь. Иначе я тебе кое-что оторву.