Сломанные люди

Акинфеев нависает сверху, сонно щурится и мягко улыбается Дзюбе, нежно касаясь его щеки. Вчерашняя агония растворилась в утренней неге, и лишь чувство вины за случившееся режет по сердцу горьким послевкусием. — Простишь? — шепчет в самые губы, и Артем лишь лениво кивает, мягко спускаясь подушечками пальцев с поясницы на копчик, круговыми движения обводя чувствительные точки и выбивая из Игоря стоны желания. — Не знаю, что на меня нашло. Дзюба целует его в нос, и Акинфеев позволяет избавить себя от пижамных штанов, сам берет с полочки тюбик со смазкой и протягивает Артему. Податливо выгибается, позволяя пальцам проникнуть внутрь, вонзая ладони в постель по обе стороны от лица Артема. Соприкасается лбами и чувственно выдыхает в самые губы, когда движения внутри сопровождаются фейерверками ощущений и желанием большего. — Темочка, — обдает горячим дыханием шею и чуть выпрямляется, упираясь ладонями в широкую грудь, сам насаживается и тихо стонет, запрокинув голову к потолку. Их первый раз был совсем не таким, и контраст иногда осушает до дна всякие мысли и чувства, будто выбивая из сердца ощущение реальности всего, что когда-то разрывало души напополам. Акинфеев тогда всю ночь пил. В том самом клубе, искрящим зловонными поздравлениями и диким застольем его мальчишника, отчего к горлу подступал приступ отвратного желания испепелиться на месте и никогда больше не видеть ничего перед собой кроме этой бутылки спиртного. Жизнь рушилась, крошилась прямо в руках, просыпаясь сквозь пальцы и опадая к ногам мелкой пылью, пока где-то в непосредственной близости люди продолжали поздравлять его с праздником. А у Акинфеева в голове отстукивал реквием по мечте, по любви, по Артему… Набатом стучало в висках ощущение катастрофической и нелепой ошибки, когда на следующий день он быстро шел в сторону его кабинета, роняя по дороге неровную стопку бумаг. Дзюба встретил его удушающей сухостью, яркой обидой с долькой презрения, и это резануло в самое сердце, опрокидывая навзничь желание жить и поддаваться чужим наставлениям. Игорь тогда захлопнул дверь, повернув ключ в замке, закрыл панорамные окна и вжался в Артема всем телом, больно припечатав того к внушительному столу. Дзюба перехватил инициативу молниеносно, и его взгляд словно прожигал дыру в каждой частичке здравого смысла и логики, пока Игорь позволял ему усаживать себя на столешницу и грубо разводить свои ноги. Поцелуи-укусы, обугленные ярым сопротивлением и соревнованием за лидерство, разрывали голову тончайшими вспышками лютой и адовой тяги, и сильные руки Артема больно оглаживали спину и бедра. Игорь вскрикивал от наплыва чувств, наплевав на то, где находится, пока Артем сметал со стола кипы бумаг и канцелярские принадлежности. Акинфеев позволил грубо перевернуть себя, уложить животом на стол, и сам рычал в предвкушении, больно въедаясь пальцами в край стола, пока Дзюба собственнически оглаживал его ягодицы и срывал брюки с трясущихся ног. Отвратительно правильно и необъяснимо необходимо. — Все еще женишься? — оголял нервы злорадный шепот на ухо, и Игорь скулил, признавая поражение, сдаваясь целиком и полностью, пока Артем смоченным слюной пальцем старался проникнуть внутрь. — Все еще женишься? — хрипел над ухом Артем, кусал мочку и больно вгрызался в шею, вдалбливаясь в податливое тело и смешивая в Игоре боль с садистским удовольствием и психопатически окрыляющим чувством своей принадлежности. — Женишься?! — Черт бы тебя побрал, Дзюба, — было выплюнуто на выдохе, на вскрике, на обрыве собственного «Я» и словно на краю пропасти, свешиваясь всем телом в преисподнюю и позволяя ядовитому пламени щекотать языками лицо. — Черт бы тебя побрал! Акинфеев тогда вяло натягивал брюки, не обращая внимания на дискомфортную липкость, даже не смотря в сторону Артема, таял в своем поражении и не отдавая себе отчет в том, зачем он перешел последнюю черту здравого смысла, позволив огнедышащему желанию втоптать себя в самую пропасть. Боль прошибала с ног до головы, и каждый сиюминутный взгляд отдавался садистским отчаянием, от которого хотелось расшибить голову о бетон. Акинфеев тогда ухватился за ручку двери, звякнул ключом в замке и, повернув голову, через плечо кинул убито и скомкано, кажется, четвертуя Артема: — Все еще женюсь, — ушел сразу же, меряя шагами длинные коридоры, пока Дзюба опускался без сил в глубокое рабочее кресло и зарывался лицом в собственные ладони. Сейчас все совсем не так, и при упоминании их первого раза у Игоря рвет внутренности на части от того ощущения яркой и отвратительной безысходности, лопнувшей в сердце неистребимой тоской и оглушительной невозможностью изменить свою жизнь. Он женился. А сейчас он покорно выгибается под сильными любящими прикосновениями, растворяясь в каждом движении и заходясь всяким мигом вдвоем, правда, периодически питаясь отравой собственных навязчивых мыслей. Позволяет Артему подмять себя, уложив на спину, глубоко толкаться внутрь, опаляя шею чарующими губами. — Игорек, уже скоро, — каждое слово отдается панической пропастью летящего наслаждения, и ощущение окрыленности отражается в глухом вскрике и ярком оргазме. Артем удерживает его в руках, покрывая поцелуями мокрое лицо, и сам толкается глубже и чаще, наконец, останавливаясь и изливаясь, врезаясь в шею горячим дыханием. — Мой родной Игорек. Акинфеев не дает ему отстраниться, притягивает за плечи к себе и укладывает головой на грудь, заходящуюся глубоким дыханием. — Ты — мое все, — шепчет на выдохе, кружа в волосах мягкими прикосновениями. — Тема, ты — мое все. Дзюба приподнимается, кладет руки на его грудь и упирается подбородком, всматривается в разморенное удовольствием лицо и очерчивает пальцем линию губ, улыбаясь. — Конечно, Игорек, — резко придвигается ближе и смотрит строго, требовательно, твердо и напористо произносит в самый рот, перемешивая сбитое дыхание. — И не смей сомневаться в этом. Смолов сонно потягивается, обдавая неуверенным взглядом то одного, то другого близнеца, обугливаясь случившимся вечером, и укоризненно смотрит на бутылку спиртного, которую вчера он так некстати разлил на чистый линолеум. Порывается снова уйти, не дожидаясь пробуждения братьев, и уже встает на постели, но тут же укладывается между парнями, беспрестанно и жадно всматривается в их спящие лица и еле ощутимо касается сначала Антона, очертив указательным пальцем линию губ, а потом осторожно проводит ладонью по щеке Леши. Смолову хорошо. Его откровенно ведет от неестественной неги, и любое ощущение ненормальности и неправильности будто обжигается о метку внизу живота. Они настолько близко, и это впервые настолько нужно, что, кажется, у Феди кружится голова, и каждый вдох отдается пряным привкусом возбуждения. Он ворочается между ними, жадно поглощая любые касания, и уже через пару минут понимает, что братья не спят. Антон, резко открывая глаза, собственнически захватывает Федю со спины, беря в плен цепких объятий, так что Смолов утыкается взглядом в мягкую улыбку Леши. Старший брат придвигается и жарко дышит в его губы, так что Федя неосознанно тянется ближе, каким-то невероятным притяжением гонимый в самое пекло, плавится в неконтролируемой необходимости срастись с ними телами. Становится холодно, и липкое оцепенение прошибает позвонки, когда близнецы синхронно отстраняются и поднимаются с постели, будто какой-то невидимый ураган уносит их былую податливость. — Тебе не холодно? — спрашивает Тоша, беря его за руку, и тут же одергивает ладонь, как только убеждается в теплоте его тела. — Тогда можешь идти. Смолов стоит пару минут, жмется как школьник на педсовете и по-детски наивно хлопает испуганными глазами, наблюдая за тем, как братья молча заправляют постель. — Что-то еще? — отрываясь от своего занятия, спрашивает Антон, больно впиваясь в легкие холодностью голоса. — Ты не опоздаешь на работу такими темпами? Смолов не дышит, приклеивается потерянным взглядом к Леше, словно ищет его спасения, но Тоша вовремя сцепляется с братом взглядами и давит любую слабость, так что Леша кивает ему и указывает жестом на дверь, мягко добавляет, добивает Федю окончательно: — Ты приходи, как станет прохладно. Не стесняйся. Смолов захлебывается воздухом, давится их отчужденностью и инстинктивно подается вперед, врезаясь ногами в край кровати. — Но… после вчерашнего, — мямлит совсем неуверенно, оглушенный внезапным ударом, заходится немым возмущением и негласной обидой, горя в себе изнутри от смущения и смятения. — Мы спали в одной кровати! Тоша удивленно изгибает бровь, бросая на Федю короткий взгляд, тут же помогая брату с пододеяльником, произносит в ответ, роняя перед собой сухие слова и интонации: — И что? В первый раз что ли? — оба стелют покрывало, и Тоша добавляет, выпрямляясь и закидывая полотенце на плечо. — Федь, мы же договаривались вроде: будем согревать, когда тебе понадобится помощь. А вчера ты пьяный пришел, весь замерзший. Не оставлять же тебя за порогом. Смолов давится воздухом и даже краснеет, выбивая из Леши желание сдаться, но Тоша давит на брата решимостью довести игру до конца, поэтому тут же снова подает голос: — В остальном мы обещали больше к тебе не лезть. Пока ты сам не захочешь. Смолов даже топает ногой, заходясь в панике и злости, по-детски сжимает кулаки и мечется взглядом по братьям. — А только что? Ты меня обнимал. Антон ухмыляется, и оба брата направляются к двери. — Так это был контрольный… — Леша смотрит на близнеца с укоризной, и Антон тут же добавляет, раскрывая перед Федей дверь, жестом показывая ему выйти, — ну, чтобы на будущее тебя прогреть. Смолов вылетает из их комнаты как ошпаренный, подбитый мерным голосом и остротой сухих выражений, покинутый и отброшенный на обочину. Отчаянно больно и неприятно. И абсолютно заслуженно, отчего сердце сдавливает сильнее, хочется опуститься на корточки и закрыть голову руками, спрятавшись от каждого искрометного взрыва собственного бессилия. Но это не то. Это не сможет вернуть близнецов, и каждый день в таком случае будет отравлен их напускным безразличием и ярким желанием Феди, не находящим выхода и принятия. Смолов берет себя в руки, мерно ходя по комнате и поджимая челюсть в принятии того факта, что вообще-то и ему самому пора что-то сделать, чтобы полностью захватить их доверие и снова ощутить себя нужным тем, без кого собственная жизнь окончательно меркнет перед глазами. Отношения на троих делятся. Делятся. И глупый стереотип будто рассыпается окончательно, подбитый точным ударом необходимости самому добиваться их расположения. Случившееся становится ценным и чудодейственным только по прошествии времени, и Смолову вдруг жизненно необходимо потребовалось возыметь возможность опять ощутить их жар и настойчивость, от которых когда-то кругом шла голова, и жизнь, прогнившая в серости, снова горела перед глазами миллионом оттенков. Костя ворочается на кровати, силясь подняться, и яркий свет внезапного солнца прорезает вечно хмурое небо поступью ранней весны. Чалов появляется в комнате полностью одетым, подходит к постели и садится у изголовья, мягко кладя руку на лоб Кости и проводя по щеке. Кучаев лежит неподвижно, ощущая легкую дрожь Феди, отмечает про себя, как сильно волнует его даже самое невинное прикосновение. Потому что теперь любое такое прикосновение имеет однозначный подтекст, любовный подтекст, и от этого любая близость становится крайне волнующей. Федя опускает взгляд, чуть поджимает губы и поднимается было на ноги, но Костя перехватывает его ладонь и подносит к губам, целует дрожащие пальцы. Садится рядом и не выпускает кисть, прислоняя ладонь Чалова к своей оголенной груди, выжимая из своего парня неровный вдох. Приближается к самым губам и улыбается пьяно, произносит тихо и хрипловато, посылая на Чалова залпы мурашек: — Волнуешься? — ладонь на груди вздрагивает, и Кучаев придвигает Федю за шею, мягко целуя и проникая в него зарядом дурманящих чувств, сплетается языками и ощущает, как трепетно прижимается к нему Чалов, обхватывая руками за плечи. Невероятно тепло. Федя отстраняется и неловко смеется в кулак, чуть отворачивается и заходится смущением, пока Кучаев перехватывает его лицо и заставляет посмотреть в глаза, соприкасается носами и спрашивает, улыбаясь в ответ: — Ты чего? Чалов нежно гладит его шею, мягко целует в уголок губ и выдыхает тепло и спокойно, отвечает через небольшую паузу, чувствуя себя абсолютно легко, будто парящим в небе: — Это ведь лучше, чем зажимать меня в подворотнях и изображать из себя недотрогу? Кучаев отстраняется, картинно закатывает глаза и даже кажется несколько обиженным, так что веселость Чалова сходит на нет, и он мягко касается чужого плеча, боясь ответной реакции, но Костя резко толкает его на кровать, укладывает на спину и нависает сверху, сжимая теплые пальцы на плечах. — Определенно, лучше. Федя краснеет, в такой позе лежать крайне жарко, и каждое их соприкосновение отдается пьяной фантазией, которая, кажется, пропечатывается на его лбу, потому что Костя победоносно улыбается. Еще раз целует в губы более напористо и интимно, проникая языком в чужой рот и соревнуясь за лидерство, а потом также внезапно отстраняется, накидывает полотенце на шею и бредет к выходу, оставляя Чалова одного на кровати зарывать алеющее лицо в плен потеплевших ладоней.

***

Лунев мягко целует Далера в висок, кладет ладонь на плечо и легонько щекочет за ухом. Кузяев откидывается на кресле, трется макушкой о его живот, отвлекаясь от работы. — Маленький, я принесу нам обед, — привычно произносит Андрей, утыкаясь носом в его затылок и вдыхая ароматный запах шампуня, мягко ласкает мочку уха и отходит к двери, когда Далер нагоняет и поспешно берет его за руку, заставляя остановиться. — Что-то не так, солнышко? Кузяев опускает голову, чуть ежится и будто решается, взвешивая все «за» и «против», снова и снова борясь с привычными комплексами и страхами, вгрызшимися голодным зверем в подкорку и разрушающими сознание. — Андрей, — начинает тихо себе под нос, и Лунев мягко касается подбородка, приподнимая лицо и вглядываясь в глаза, — Андрей, знаешь… Кузяев отводит взгляд, потому что самому кажется абсурдом собственная нерешительность и неспособность с самого начала быть обычным, нормальным человеком, и этот шаг для любого здравомыслящего индивида ничего бы не значил, но Андрей поймет, Андрей же всегда понимает. — Андрей, я хотел бы обедать с тобой, — Кузяев прикусывает губу, теряясь в своей нерешительности и надуманной никчемности, отмечая с унынием, как же жалко со стороны выглядят его отклонения, — хотел бы обедать с тобой в кафе. Лунев понимает, и словно крылья вспархивают за его спиной от нужного смелого шага, который делает его мальчик навстречу реальности, решая, наверное, начать выходить за пределы собственной зоны комфорта и прорываться в мир, который ранее пугал его своей враждебностью и оглушающим одиночеством. Андрей мягко обнимает его за плечи и притягивает к себе, тушит любые разговоры на тему ненормальности и никчемности теплотой и поддержкой, отстраняется и берет Далера за руки, поднося пальцы к губам и согревая дыханием прохладную кожу. — Солнышко, я всегда тебя поддержу. И если ты еще не готов, то не торопись. Я буду ждать столько, сколько потребуется. Далер отрицательно качает головой, сам обнимает Андрея за плечи, и тот обхватывает его за талию, впечатывая в себя и лаская шею мягкими поцелуями. — Хочу обедать внизу. Со всеми. В кафе довольно шумно, и на первый раз Лунев предпочитает выбрать столик в месте потише, ведет Кузяева за локоть и усаживается напротив, принимая меню из рук Ахметова. Ильзат быстро отбегает к новым клиентам и проворно разносит заказы, как вдруг один из гостей выбивает почву из-под ног, и пустая тарелка соскальзывает на пол с подноса, чудом не разбиваясь. Набабкин окидывает его нарочито безразличным взглядом и усаживается за свободный столик, терпеливо выжидая меню и деловито копаясь в смартфоне. Ильзат пышет негодованием, ударяя поднос о столешницу в кухне, и Кучаев, отрываясь от Чалова и отнимая руку с его плеча, обращает внимание на взбешенного парня. — Костя, ты можешь обслужить мой столик? — спрашивает чуть грубовато, ероша короткие волосы и поминутно прикусывая обветренные губы. Кучаев согласно кивает и направляется к выходу в зал, но Ильзат устало вздыхает и выхватывает из его рук меню, сам вылетает к гостю, бросая через плечо: — ладно, не надо. Набабкин отрывается от телефона и откладывает гаджет в сторону, забирая у официанта меню, и замечает пожар в его взгляде. Ильзат отходит на пару шагов, а потом резко разворачивается и опирается ладонями о столешницу, нависая над Кириллом и выбивая из него ухмылку. — Кирилл Анатольевич, а что, в вашем привычном ресторане перестали кормить? — Набабкин хочет что-то сказать, но Ахметов стреляет в него дерзким взглядом и тут же продолжает. — Или просто я уволился оттуда, и вы последовали за мной? Набабкин картинно закатывает глаза, обращая все свое внимание на меню, и ситуация накаляется с каждой секундой, потому что Ахметов, кажется, даже не думает отстраняться. — Боже, Ильзат, мир не вертится вокруг тебя одного. Просто я тут произвожу процессуальные действия… Ахметов наклоняется так близко, что Кирилл ощущает его жаркое дыхание на макушке и давится воздухом, заходясь искрами близости, пока Ильзат разрезает его пополам самодовольной ухмылкой: — Кирилл Анатольевич, а вы не в этом районе работаете. Какие такие процессуальные действия? Набабкин конфузится, задыхаясь смятением, и каждое собственное нелепое оправдание гасится напором и колкостями этого несносного мальчишки. — Просто пообедать зашел, чего пристал? — уже шипит, сраженный чужой проницательностью, крайне жалеет о том, что изначально не придумал логическую конструкцию на такой случай и сейчас выглядит крайне нелепо: словно двоечник попал на экзамен к строгому преподавателю и не смог ответить даже название дисциплины. Ахметов ухмыляется, придвигается слишком близко, и у Кирилла стучит в висках от горячечного напора. — Так вы пообедать зашли или у вас процессуальные действия, Кирилл Анатольевич? Набабкин вскидывается, роняет меню на стол и сталкивается с взглядом напротив, находясь к Ильзату так близко, что, кажется, тот слышит, как заходится неровными ритмами чужое дыхание. Слова лопаются на языке обманчивой спасительной стройностью, и каждая фраза, выброшенная на свет, сулит стать нелепой и глупой, потому что при этом пареньке Кирилл Анатольевич вообще теряет возможность вести себя как взрослый мужчина. — Знаешь что, — вдруг отвечает излишне громко, и Ильзат лишь улыбается, кажется, находясь буквально в нескольких миллиметрах. Заходится жаром и трепетом, когда замечает, как непроизвольно взгляд Кирилла ласкает контур чувственных губ. — У тебя самого почему-то воруют кошельки именно в моем районе. У меня твои заявления отдельной стопкой сложены. Не слишком ли много совпадений? Набабкин нападает, в тот же миг проигрывая окончательно, и Ахметов выпрямляется, лишая его недолгого, почти осязаемого контакта, от которого у взрослого состоявшегося мужчины руки начинают подрагивать как у подростка в расцвет пубертата. — Что будете заказывать, Кирилл Анатольевич? Набабкин молча указывает пальцем на пункты в меню, и Ахметов с ухмылкой делает записи в небольшом блокноте, тут же язвя снова, вышибая из легких Кирилла очередную порцию воздуха: — Не вредно ли будет кофе? Сердечко-то выдержит? На самом деле Ильзат просто ненавидит двойной эспрессо, и Набабкин прекрасно об этом знает, когда с садистским наслаждением каждый раз поглощает безвкусную для себя жижу. — Не волнуйся, мое сердечко еще послужит, — смотрит с вызовом и поддевкой, и Ахметов, скрипя зубами, отходит к Зобнину, делая нужный заказ. Заходит в кухню и морщится, кривится, зажмуривает глаза, когда в зале Кирилл Анатольевич делает первый глоток, совершенно не ощущая вкуса, мстительно поглядывая в сторону кухни. Ахметов сжимает руки в кулак и проходит к Джикии, минуя чужие смешки и любопытные взгляды. Представление видели все. — Ах так, Кирилл Анатольевич, — недовольно бурчит себе под нос и хитро улыбается, когда под укоризненный взгляд Георгия берет только что приготовленное блюдо, посыпанное острым перцем. — Приятного аппетита вам. Набабкин кашляет за столом, залпом осушая стакан остывшего кофе, и тут же бежит к барной стойке, в немых потугах вымаливая у Зобнина воду. Влетает в кухню и буквально вжимает Ахметова в стол под всеобщим вниманием, дышит загнано в его лицо и силится что-то сказать, но Ильзат победно похлопывает его по плечу и нарочито сочувственно произносит: — Что, Кирилл Анатольевич, кофейку перепили? Набабкин смотрит вдруг как-то потерянно и сердито, и это вышибает из Ильзата прежний запал. Каждая их новая стычка заканчивается на несколько грустном аккорде, и Ахметов молча наблюдает за тем, как Набабкин выходит из кухни, кидает на стол несколько купюр и покидает кафе, накинув зимнюю куртку. Чалов после общей паузы отстраняется от Кучаева и направляется к выходу, бросая напоследок: — У вас тут, конечно, крайне горячо, но мне нужно работать. Марио остается один в убранной кухне, когда в конце рабочего дня Денис появляется на пороге. Подходит медленно и несколько неуверенно, останавливаясь в непосредственной близости, и мягко сжимает чужую руку. Фернандес подходит вплотную и утыкается носом в его плечо, опускает руки по швам, и Черышев тут же обнимает его, вселяясь в душу согревающей близостью. — Солнце, ты пойдешь со мной на свидание? — произносит в самое ухо, одной рукой поглаживая спину, а второй зарываясь пальцами в кудрявые волосы. Фернандес сам обхватывает его лицо, гладит большими пальцами щеки и преданно смотрит в глаза, ослепляя чарующей нежностью и колоссальным доверием, которое Денис не заслуживает, отчего оно кажется ценным и хрупким, хрустальным в его руках. — Пойду, — отвечает со всем трепетом, проникая в самую душу влюбленностью, детской привязанностью и родственной близостью, которая сплетает их воедино и припечатывает друг к другу, — куда? Черышев качает головой, гладит по лицу и очерчивает контур губ, убирает с лица прядку волос и отвечает, поминутно целуя в подбородок и скулы: — Куда ты сам захочешь, туда и пойдем. Марио счастливо улыбается, льнет к Денису, кажется, желая срастись с ним душами, и выдыхает в плечо банальное предложение, первым пришедшее на ум: — Пойдем в кино? Черышев притягивает его к себе за шею, требовательно целует в приоткрытые губы и плавится под его трогательными прикосновениями к своей груди, под его робким ответом. Буквально живет и дышит своим ярким и солнечным мальчиком. — Хорошо, — отвечает, чуть отстранившись и нежно погладив Марио по щеке, — завтра после работы пойдем в кино. Все, как ты хочешь, милый. Зобнин стоит под дверью довольно долго, прежде чем все же решается постучать, и Кутепов открывает ему в деловом костюме, видимо, только успев зайти в номер после рабочего дня. — Заходи, — тихо произносит с улыбкой, отходя от двери и пропуская Рому внутрь, и тот останавливается в прихожей, опустив взгляд, нервно теребит пуговицы на пиджаке Ильи, и тот перехватывает его руки, проницательно вглядывается в глаза. — Что такое, Ромочка? Зобнин медлит, позволяя Илье мягко ласкать свои руки, упирается взглядом в его грудь и прикрывает глаза. Решившись, наконец, говорит тихо и несколько смущенно, отчего получается крайне трогательно: — Я тут подумал, — стремительно заливается краской, и Илья с умилением наблюдает за тем, как в одночасье лицо и шея Ромы алеют у него на глазах, — ты продал дом, а теперь живешь в гостинице. Неудобно, наверное. Ну, знаешь, если, конечно, тебе это нужно, я не настаиваю, просто ты мог бы… Зобнин заходится мимолетной паникой, тут же старается взять себя в руки, произносит скороговоркой, так и не открывая глаза: — Знаешь, ты мог бы пожить у меня, — он захлебывается воздухом, смущением и воцарившейся тишиной и тут же спешит заполнить образовавшуюся паузу: — ну, пока не найдешь что-нибудь получше. Рома крайне смущен, и в его мыслях сказать такое казалось куда проще, а сейчас вся кровь приливает к лицу, и неуверенность обугливает оголенные нервы. Он выдирает руки из цепкой хватки, мечется в прихожей и летит к выходу, потому что еще чуть-чуть, и, кажется, он разорвется на части в яркости собственных ощущений. Кутепов нагоняет его в пустом коридоре и крепко обхватывает со спины, опаляя шею влажными поцелуями, касается губами щеки, обжигаясь горячностью кожи. — Ромашка, — подхватывает на руки, и Зобнин вообще теряет связь с реальностью, тут же инстинктивно обвивая его шею, — я с удовольствием к тебе перееду. Рома подставляется под умелые руки, когда Кутепов заносит его в прихожую и прикрывает за ними дверь номера, тихо стонет в шею Ильи и сам целует нежную кожу, позволяя Кутепову пробраться под свитер. — Илюш, подожди, — шепчет вдруг, утыкаясь ладонями в его грудь, когда Илья укладывает его на кровать и нависает сверху, вовлекая в требовательный поцелуй. — Давай не сегодня? Не здесь? Кутепов кивает и покорно отстраняется, позволяя Зобнину сползти с постели. Рома медленно направляется к выходу, и Илья ловит его за руку у двери, разворачивает к себе и шепчет в самые губы: — Завтра же перееду к тебе. Рома счастливо улыбается и мягко притягивает его к себе за галстук, опаляя напоследок мягким и чувственным поцелуем. — Тогда до завтра, — говорит, отстранившись, и тихо прикрывает за собой дверь.

***

Семак отстраняется от заполнения документов, потирает уставшие глаза, и Головин сидит молча, ожидая возможности удалиться. На столе у мужчины среди кипы бумаг и дел выделяется фоторобот, аккуратно отложенный в сторону и, кажется, поминутно отвлекающий полицейского. Который раз за последние пару минут Семак кидает на него тоскливый и замученный взгляд. Мужчина на фотороботе больше напоминает модель или известного шоумена, но никак не рядового преступника, и Саша невольно запоминает его черты лица, пока Сергей Богданович заканчивает с бумагами. — Все хорошо, Саша, — произносит устало, закрывая его личное дело. — Если ничего не случится, думаю, через месяц подам представление в суд о досрочном прекращении твоего испытательного срока. А сейчас можешь быть свободен. Головин благодарно кивает и покидает полицейский участок, тут же направляясь домой. Ерохин встречает его горячим ужином и мягкими поцелуями, нежными объятиями с горячей податливостью, от которой кружится голова. Сам утягивает Головина на постель и позволяет нависнуть сверху, аккуратно стянуть одежду, покорно подставляется под каждый поцелуй и касание, а потом переворачивает Сашу на спину и стягивает с него футболку, неуверенно касаясь ремня на джинсах. Саша волнуется не меньше, и каждое действие одновременно отдается внизу живота яркой истомой и в голове оглушительным страхом сделать что-то не так и снова заставить Александра чувствовать себя плохо. Головин мягко накрывает его руки и смотрит испуганно, неуверенно, порождая в Ерохине чувство вины за то, что их первый раз оборачивается боязнью Саши причинить ему дискомфорт. — Саша, я хочу этого, — шепчет в самые губы, и Головин сам расстегивает ремень на брюках, избавляется от одежды, и когда Александр наклоняется над ним, шепчет, беря лицо в плен теплых прикосновений: — Тебе необязательно делать это. Ерохин чуть отстраняется, мечется в смятении и потерянности, садится на кровати к Головину спиной, и Саша тут же обвивает его за плечи, лихорадочно целуя шею. — Тебе не хочется? — совсем несмело и робко спрашивает Александр, понуро опустив голову, и Головин тут же еще сильнее вжимает его в себя, шепчет на ухо слишком быстро и нервно, оглаживая грудь и живот: — Конечно, хочется, глупый, — он поворачивает Ерохина к себе лицом и мягко целует в нос, позволяя Александру тут же уткнуться в свое плечо. Гладит по голове успокаивающе. — Мне просто не хочется делать то, что может тебя ранить. Александр глубоко дышит ему в шею, и Саша оглаживает предплечья, плечи, проходится пальцами по позвонкам и очерчивает линию лопаток. — Они меня тогда заставляли, — Александр заходится порцией болезненных признаний, от которых Головина переламывает пополам и вышибает из легких весь кислород, — но с тобой я хочу. Ерохин берет инициативу в свои руки, мягко укладывая Сашу на постель, и нависает сверху, проходится поцелуями по оголенному животу и обдает интимное место горячим дыханием: — Потому что люблю тебя. Головин заходится тихим стоном, выгибаясь навстречу горячему рту, нежно зарываясь пальцами в темные волосы, плавится в оглушительном чуде невероятного удовольствия и весь трясется от того, что Ерохин делает это с ним. Ерохин любит его. Александр не переживает сейчас дурных и страшных воспоминаний, не заходится болью и клокочущими ассоциациями, потому что в его руках его Саша, и только это кажется сейчас важным. Головин мягко отстраняет его от себя и подминает, оказывается сверху и мягко разводит ноги в стороны, сгибая в коленях. Смотрит затуманенным взглядом несколько неуверенно, отчаянно боится снова передавить и спрашивает, кажется, на пределе своих возможностей и возбуждения давая Ерохину шанс отступить: — Мы еще можем остановиться, — будто вопреки собственным словам проходится жаркими поцелуями по шее, и Ерохин податливо запрокидывает голову, подставляясь под ласки, — я не хочу делать тебе больно. Ерохин прижимает его к себе, больно вцепляясь пальцами в мокрую спину, мажет по животу Саши внушительным возбуждением и выдыхает в пустоту, заходясь хриплым дыханием: — Я хочу, Саша, — тянется к тумбочке и протягивает Головину небольшой тюбик, краснеет и смущенно отводит взгляд, обвивая Головина ногами, — это будет очень больно? Страх разрезает любые попытки скрыть его в потаенных створках души, и Ерохин жалеет о заданном вопросе, но Саша искрит нежностью и желанием, целует плечо и забирает баночку смазки, оглаживая при этом дрожащие пальцы. — Я буду максимально нежным с тобой, — обдает горячим дыханием низ живота и мягко вбирает острое возбуждение, откровенно касаясь влажным пальцем колечка мышц, выбивая из Александра короткий вскрик испуга и предвкушения. Отвлекает умелыми губами и языком, обволакивая нежным и страстным ураганом, заставляя толкаться глубже и интимнее в горячий рот, пока проталкивается пальцем, вызывая небольшой дискомфорт. Ерохин больно вцепляется в его плечи, разводит ноги шире и выгибается в спине, балансируя на грани удовольствия и дискомфорта, когда ощущение болезненного жара внизу смешивается с неприятной растянутостью, отдающей невменяемым наслаждением от одной мысли, что это с ним делает Саша. Два пальца ощущаются куда больше и ярче, но неприятные ощущения тонут в интимных ласках, и Головин сам погружается в бездну отчаянных стонов и болезненных касаний на своих плечах. Три пальца Ерохин переживает с большим трудом, и Головин мягко оглаживает свободной рукой его живот и грудь, тянется к шее и перехватывает руку, сцепляя пальцы в замок, не выпуская Александра из жаркого рта, продолжает медленно и осторожно подготавливать. Отстраняется, облизывая губы, и Ерохин жарится от этого зрелища, за шею притягивает Сашу к себе и преданно, доверчиво заглядывает в глаза, выбивая из головы сиюминутную панику и нерешительность. — Потерпи немного, хорошо? — Саша нервничает, боится сделать что-то не так, утыкается ладонями в кровать по обе стороны от лица Ерохина, и тот мягко оглаживает его вспотевшую шею, сам подкладывает себе под спину подушку и удобнее устраивается под ним, улыбкой разрешая начать. — Просто расслабься, родной. Ерохин был уверен, что этого никогда не случится, что ни за что и ни при каких обстоятельствах он не сможет оказаться с кем-то в одной постели, отдаваясь целиком и полностью человеку и получая неумолимое наслаждение от каждого его неровного выдоха и еле ощутимого касания к своему телу. Сейчас же податливо расслабляется, принимая Головина в себя, и тот не спешит, толкается медленно и осторожно, успокаивающе оглаживает щеки Ерохина и ни на секунду не прерывает зрительного контакта, считывая каждую эмоцию с дорогого лица. — Мне хорошо, хорошо, — Александр шепчет успокаивающе, больно вцепляясь омертвевшими пальцами в шею и плечи Головина, — просто немного… непривычно. Саша улыбается, толкаясь более резко, заполняя полностью, тут же останавливается, давая привыкнуть, и обрушивается на Александра короткими поцелуями, словно вбирая в себя весь его дискомфорт и легкую боль от растянутости. — Мне хорошо, — снова повторяет, трется о живот Саши и стонет ему в губы, прикрывая глаза, чуть подается навстречу сам, и Головин начинает плавно двигаться, обхватывая ладонью сильное возбуждение Александра, — хорошо с тобой, Саш. Ерохин изливается ему в ладонь, и Головин не решается продолжать, выходит из усталого тела, и Александр тут же перехватывает его руку, сам доводит Сашу до разрядки, зацеловывая стоны припухшими губами. — Надо в душ, — лениво произносит Головин через некоторое время, нежно оглаживая ладонью остывающую грудь Ерохина. Тот лишь недовольно морщится и как маленький качает головой, пряча лицо в одеяле, и Головин не спорит, притягивает его к себе и обвивает конечностями, ласково гладя по голове. — Все хорошо? У тебя ничего не болит? — произносит несмело, сам почему-то стесняется собственного вопроса, и Ерохин отвечает не сразу, вылезая из жаркого плена одеяла: — Все замечательно, Саша, — ложится на спину и сам укладывает Головина на своей груди, устало и расслабленно улыбаясь. — Впервые все так замечательно.