Сломанные люди

Дзюба отвлекается от беспрерывной работы, утомленно водит по вискам указательными пальцами и устало морщится, подходя к окну. День давит молочной тяжестью грузного неба, и грязные пятна подтаявших сугробов добавляют атмосфере таинственной мрачности. Мысли сыплются бесперебойным потоком старательно забываемых чувств, и каждый фрагмент пережитого прошлого каменеет в душе оглушительным эхо. Это делает больно и одновременно окрыляет. Контраст бывшего ранее хаоса и существующего сейчас относительного спокойствия такой яркий и острый, что иногда Артему становится до зубовного скрежета необходимо обхватить Игоря до хруста в костях, почувствовав их принадлежность друг другу. Акинфеев бесшумно подходит со спины и разворачивает Дзюбу за плечи, укутывая чарующим теплом и необходимой привязанностью, от которой дышать становится в разы легче, и хлесткое опасение их не родства улетучивается в считанные секунды. Игорь утыкается в его плечо носом, неспешно гладит по спине раскрытой ладонью, и Артем кожей чувствует его очередной забег в гущу собственных страхов. Одновременно негодует и кипит в бессильной злобе на судьбу, не снабдившую их доказательствами, и плавится в отголосках клыкастого прошлого, до сих пор прошивающего сердце пугающей болью. Артем ближе и теснее подходит к Игорю, срастаясь с ним животами, опаляет шею быстрыми поцелуями и ныряет в омут воспоминаний, в последнее время слишком остро будоражащих голову. Это было на следующий день после их первого раза, после съедающей ночи в темной квартире, заваленной кипой бумаг и полупустыми бутылками. Было так остро и больно, что, кажется, до сих пор след сказанного въедается в сердце остатками скорби, и каждый день отголосок промолвленных слов царапает душу в порыве прорваться наружу всплеском неконтролируемого пожара. Игорь Владимирович смотрел тогда резко и грубо, до побелевших костяшек сжимая в руке карандаш, который вдруг треснул пополам, и Акинфеев брезгливо отложил его на край рабочего стола. Дзюба не мог дать даже себе отчета, зачем пришел сюда и стоял, не шевелясь, посреди его кабинета. Смотрел с таким же ярким протестом и откровенным негодованием, злился и отчаянно ненавидел за то, что так неконтролируемо любил. Акинфеев восседал на высоком кресле понурой и грозной тучей, обрушающейся на голову спазмом тоски, и каждый его взгляд обдавал неминуемым холодом, разъедавшим Артема до основания. Напряжение накалялось с каждой секундой, и оба чувствовали себя как на раскаленной сковороде, прожигающей нутро насущной необходимостью быть неминуемо вместе, и это обдавало обоих одинаково сильной тягой, вышибая наружу потерянный взгляд и поджатые губы. Игорь вскинулся тогда вдруг как от удара, не выдержав долгого и мучительного зрительного контакта, вскочил с места и стремительно подошел к Артему, обтянутый темными джинсами и черной рубашкой. Прошипел в лицо, излучая… страх и явную неуверенность, слабо прикрытые за холодной, отчаянной яростью: — Если о случившемся кто-то узнает, — он тогда ухватил Артема за ворот пиджака и притянул к себе ближе, въедаясь словами в сжатые губы, пробираясь в самую душу, — я уничтожу все, что тебе дорого. Слышишь? Дзюба тогда перехватил его руку и так больно сжал запястье, вымещая всю свою обиду и злость, что Игорь невольно поморщился, безуспешно пытаясь высвободиться. Его одержимое стремление устраниться от лавины, мчащейся по пятам и уже все равно настигшей, укрывшей их обоих с головой, доводила Артема до бешенства. — Тогда тебе просто придется уничтожить себя, — Артем прошипел это в самые губы, оттолкнул Игоря и быстро вышел из его кабинета, громко хлопнув дверью, кажется, взорвав в Игоре последнюю ниточку здравого смысла. Все летело к черту и разбивалось о кафельный пол под ногами, выуживая из нутра потаенные там желания. Все летело к черту. Сейчас все также утекает куда-то сквозь пальцы, и Дзюба пытается держать их обоих на плаву мягкими поцелуями и жаркими прикосновениями, вечными увещеваниями и набившими оскомину уговорами. Игорь не верит, Игорь боится и растворяется в этом страхе, тускнеет и пропадает совсем, воскрешаемый снова и снова, и эта беспрерывная, непрекращающаяся работа над их отношениями становится для Артема рутинным обязательством. А что если связь никогда не проявится? Каждый день вот так внушать Акинфееву их родство и плавиться в его недоверии? — вертится в голове Дзюбы изо дня в день, и рутинной работой становится еще и попытка прогнать навсегда эти мрачные мысли. Не получается. Смолов находит Ерохина у ресепшена. Тот протягивает Головину ароматный капучино и тепло улыбается, когда их пальцы на секунду соприкасаются. Федя без колебаний нарушают эту идиллию, кашляет в кулак и обдает обоих угрюмым взглядом. Обращается к Александру по-деловому, всматриваясь в недавно полученный документ: — Сегодня нас пригласили на переговоры в отель «Элиот». Тот, что на окраине города. Думается мне, их не совсем устраивает, что мы переманили добрую часть их клиентов. Требуют присутствия нашего юриста, — Ерохин согласно кивает, и Смолов отходит от стойки, возвращаясь в омут насущных проблем. Александр неловко касается руки Саши, мягко щекочет пальцами запястье и неохотно уходит, любовно заглянув в его глаза напоследок и вдруг впустив в голову мысль о том, что все слишком хорошо складывается. Обляков вскрикивает, чертыхаясь, и Головин обеспокоенно переводит взгляд на его облитую обжигающим чаем руку, и Ваня пережидает боль, с ужасом в глазах осознавая, что его родной человек так нелепо и по его вине получил новую травму. Ваня всегда был крайне неосторожен. Саша смотрит с немым укором, и Обляков заметно тушуется, виновато потупив взгляд. Бурчит вдруг себе под нос тихо, но Головин внимательно слушает и сочувственно смотрит на неуклюжего парня: — Это еще что. Лет в десять я бегал с мальчишками по заброшенной стройке и свалился со второго этажа, сильно повредив ногу. Тогда-то и узнал про связь свою. На мне-то ни царапинки не было, — Ваня совсем убито смотрит на собственное колено, тут же отводит взгляд на руку, которая сейчас практически перестает беспокоить. — Боюсь, что у моего человека после того случая осталась серьезная травма. Головин отвлекается на нового клиента, и Обляков замолкает, то и дело тоскливо и виновато поглядывая на неповрежденную руку, протирает тряпкой последствия своей неуклюжести. Мимо ресепшена проходит Далер. Неуверенно вжимается в собственную куртку, словно мечтает раствориться в ней или скрыться окончательно в глубоком капюшоне, прячет руки в карманы и все же покидает гостиницу. Пользуется отсутствием Лунева в кабинете и его вынужденными работами за пределами здания, окрыленный возможностью попробовать стать для него нормальным, неуверенно шагает по заполненным людьми улицам, и липкий страх пробирает его до костей. Отголоски здравого смысла бьются в голове отчаянным скрежетом непонимания собственной панической неспособности спокойно идти меж людьми, сталкиваясь с ними локтями и попутно встречаясь взглядами. Это нормально. Так делают все, и никого не пугает внезапный легкий толчок в спину прохожего или обилие незнакомых людей в радиусе нескольких сантиметров. Кузяев же запуганным зверьком мечется среди мнимой угрозы, дрожит всем телом и задыхается в липком стремлении, ломая себя, продолжить свой путь. Ради Андрея. Мокрый и крупный снег бьет по щекам, проникает под веки и остывает на коже, просачивается за подбородок и обдает тело холодом. Шум давит на затылок, мутнеет в глазах, и ком застревает в горле. В такие моменты Далер презирает себя особенно остро, и каждый новый шаг — борьба с его личным кошмаром, потаенным демоном, хрипящим на ухо неутешительные прогнозы. Кузяев боится до сухого безумия и неконтролируемого порыва укрыться в ближайшем убежище от посторонних глаз, потому что прошлые обиды и унижения придавливают к земле неспособностью адекватно социализироваться. Руки заходятся дрожью, и Далер с трудом поглощает новую порцию кислорода, обессиленно вдавливаясь в скамейку троллейбусной остановки. Галдящий поток пассажиров разрывает внутренности, пронзает насквозь и калечит горящую голову дурным предчувствием и ярким бессилием. Далер сумасшедший? Ненормальный? Трели людских голосов лопаются в сознании звенящим потоком, и неприятная тяжесть обволакивает голову спазмами боли, губы пересыхают, и Кузяев прикрывает глаза, обожженный искрящимся страхом. В школе его не любили. Его презирали. Его ненавидели. И эта совершенно необоснованная, сочная неприязнь въелась под корку, отражаясь в неспособности быть нормальным. Тихий мальчишка с опущенной головой и трясущимися от страха руками вырос, и все эмоции, все чувства и клокочущие в души демоны выросли вместе с ним, обрушиваясь на голову болезненной и мешающей замкнутостью, лютой боязнью людей и их внезапной, бесцельной и лихорадочно дикой агрессии. Раньше это просто имело место, и с этим не нужно было бороться. Достаточным казалось запереться в четырех стенах, укрыться серостью и невзрачностью и прожигать день за днем, питаясь сухим одиночеством и ночными кошмарами. А сейчас он полюбил. Его полюбили. Его приняли и обласкали, пронзая душу насквозь трогательной и, как оказалось, необходимой заботой. Его спасли и приручили, постепенно и нежно лелея и согревая, и сейчас ранее просто имевшее место помешательство стало бельмом на глазу. Кузяеву стыдно, до помутнения рассудка неловко и неестественно дико представать перед Андреем таким: сломанным, испуганным и сумасшедшим. Автобусы поставляют новые порции страхов: люди соскальзывают со ступенек и затмевают все перед глазами темными фигурами, маячат и снуют в разные стороны, обрушаясь на голову громкими голосами. Кузяева начинает тошнить, и дрожь усиливается настолько, что он не может контролировать собственную ногу, сдавливает колено и переламывается пополам, больно зажмуриваясь. — Парень, уступи место, — раздается уж совсем недовольный голос сверху, и Далера несколько грубо толкают в плечо, отчего он вовсе сжимается и чуть ли не плачет, охваченный паникой, — пожилой человек стоит, а этот наглец пригрелся. Подрывается с места и обводит кругом невидящим взглядом, заходится рваным дыханием и, шатаясь, бредет в обратную сторону, сталкивается с прохожими, натягивает капюшон до упора и несколько раз падает, прежде чем добегает до входа. Закрывает дверь в кабинет и прислоняется к ней спиной, бессильно оседает на пол и обхватывает голову трясущимися руками, глотает спазмы, снующие в горле болезненным комом, и нос чешется в припадке истерики. Необходимо взять себя в руки. Далер с трудом поднимается, проходится кругами по комнате, спотыкаясь о провод и чуть не падая, жарится в испарине и снимает свитер, оставаясь в футболке. Это еще не конец. Это начало его собственной казни с одной единственной целью — обрушить свой страх к своим же ногам, став для Лунева нормальным, скомкать и выбросить в урну яркое сумасшествие и жить без ежеминутного страха выйти на улицу в одиночку. Андрей застает его за рабочим столом, и на его предложение снова пообедать в кафе Далер отвечает тихим согласием. Это только начало.

***

Ерохин проходит в отель следом за Смоловым, садится за указанный официанткой столик небольшого ресторана на первом этаже и некоторое время возится с документами. Помещение отдает сливочными оттенками, вселяет в душу спокойствие приглушенной классической музыкой и малым количеством посетителей. Федя крутит в руках телефон, долго обдумывает сообщение Миранчукам, но в голову не лезет ни единого слова, и он с понурым видом откладывает гаджет в сторону. Рослый и грузный мужчина в строгом костюме медленно проходит через зал и останавливается у столика, облокотившись рукой о спинку свободного кресла. Призывно кашляет, и Александр поднимает на него взгляд, тут же заходясь взрывом кромешного ада. Бумаги выпадают из его ослабленных рук, и все, что он может — это глотать отчаянно воздух, заходясь позывами страха и все прожигающей ненависти. Он должен сидеть в тюрьме, гнить в сырой камере и долго, бесконечно долго прожигать день за днем в проклятой изоляции за все то, что он делал. За все то, что он сделал с ним. Мужчина жадно впитывает всю панику, все отчаяние и немое крушение Александра, который разваливается у него на глазах тысячей мелких осколков. Неловкий скулеж режет пространство, и хозяин отеля, темная лошадка, ранее существующая незаметно за спиной управляющего, показывается на свет ужасающим монстром и отцом убитого Ерохиным преступника. Человеком, по указке которого трое его подчиненных выбивали из него душу и ломали жестоким насилием. Все вяжется перед глазами, крутится как в замедленной съемке, и Ерохин глупо смотрит перед собой, стуча пальцами по столешнице. В сердце въедается его ухмылка, и это разрывает на части, уничтожает и полностью переламывает напополам, вытягивая жилы из тела. Ерохина тошнит, так что он хватается ладонью за горло и заходится громким кашлем, отклоняясь в сторону и опуская к полу лицо, краснеет, а потом снова бледнеет, марионеткой обвисая на спинке мягкого кресла. Хозяин отеля ухмыляется, ухмыляется, и это вышибает воздух из легких, придавливает к земле и рушит на голову небосклон, прорываясь под кожу разрывными снарядами. — Добрый день, — он обращается нарочито к Александру, с упоением впитывая в себя его агонию и трепещущий страх, поглощает с жадностью каждый вздох и немой крик тупого неверия, разваливается в кресле, ослабляя галстук. Этот монстр смотрит, смотрит прямо Ерохину в глаза, вырывая из них робкие ростки новой жизни, — рад, что вы так оперативно отозвались на мое приглашение. Александр издает непонятные звуки, словно бурлящая лава выскальзывает из его рта, и Смолов обеспокоенно смотрит на него, прихватывает за локоть, не понимая. Ерохин высвобождается, хлопает обезумевшими глазами и захлебывается молчанием, пока хозяин отеля вовлекает Федю в деловой разговор. Не может быть, — вертится в голове с пугающей скоростью, торнадо влетая в душу и носясь там пугающей бурей, — не может быть! Смолов порывается помочь Ерохину встать, когда тот не реагирует на его позывные и вообще не улавливает совершенно, что деловой разговор подошел к концу. Хозяин отеля лишь жестом указывает перестать, и Федя чуть отстраняется от Александра, смотря с подозрением то на коллегу, то на мужчину. — Федор Михайлович, оставьте нас с Александром Юрьевичем наедине. Мне бы хотелось обсудить с ним несколько личных моментов. Федя хочет было возразить, указав на явно не лучшее состояние Александра, но Ерохин сам отстраняет его руку и произносит сухими губами, безжизненно смотря перед собой: — Все хорошо, Федь. Смолов неуверенно одергивает руку, проходится вязким взглядом по мужчине, въевшемуся глазами в мертвенно бледного парня, но не возражает, кидает лишь неуверенно Александру: — Я подожду на улице, — и покидает отель, вызывая такси. Ерохин умирает, растрескивается под ненавистным взглядом и рассыпается на осколки. Так старательно и трепетно склеенный Сашей, он падает на пол и разбивается с новой силой, прорезаемый болью насквозь, заходится пьяным отчаянием. Ну, не может же быть! — Как? — только и вырывается из скомканных легких, голос трещит по швам, и ломкая хрипотца сквозит оглушительным страхом. — Двадцать лет! Двадцать лет лишения свободы — приговор суда, который Александр не раз перечитывал, смаковал и пожирал обесцвеченным взглядом, убитый наповал этим проклятым монстром. Мужчина ухмыляется, подзывает официантку и делает заказ, отпускает девушку и облокачивается локтями о стол, ставя подбородок на скрещенные в замок пальцы. Поедает чужое отчаяние и насыщается каждой ноткой бессилия и безысходности в глазах Александра. — Судебная ошибка, милый. Такое бывает, — Ерохин мычит что-то тихое и несуразное, заламывая под столом свои пальцы. Голова неминуемо кружится, и все вокруг разом мутнеет, вращаясь белесой субстанцией. Жизнь ускользает сквозь пальцы. — Я, знаешь ли, реабилитирован. Чист и невинен аки младенец. У Александра будто взрывается в голове хлопушка, обрушивается на барабанные перепонки отчаянным лязгом каждое слово, и целый мир крошится и сыплется к его ногам обесцененной пылью. Затылок разрывает саднящая боль, и дышать становится крайне трудно. — Обидно, знаешь ли. Вот таких людей, как я, незаконно сажают в тюрьму, а убийцу моего сына, — мужчина переваливается через стол и оказывается ближе, отчего Ерохина окатывает приступом тошноты, — не сажают. Странно, не находишь? Ерохин больно вцепляется пальцами в собственные колени, смотрит на свой личный кошмар с нескрываемым омерзением и горит каждым словом: — Ваш сын был преступником. Наркоторговцем и убийцей, — мужчина снова откидывается на спинку стула и хищно улыбается, скрещивая руки на груди, — и вы преступник. Только вы еще хуже. У Александра, кажется, с каждой минутой улетучиваются последние силы, и абсурд происходящего, внезапность и сокрушительная невозможность, несправедливость режут по сердцу отточенным лезвием. — Знаешь, я так долго этого ждал, — вдруг перебивает мужчина, снова придвигаясь ближе и облокачиваясь локтями о стол, — даже рад был, что тогда просто не вышиб тебе мозги. Какая прелесть, ты не представляешь: дождаться, наконец, когда ты снова соберешь себя по кускам, почувствуешь, что все налаживается, и снова втоптать тебя в грязь. Что, сука, наладилось, гляжу, все? А скоро снова разладится. Вот незадача. Мужчина заходится волной удовольствия, и она захлестывает Ерохина с головой, он захлебывается в чужой мерзости и дрожит всем телом, скрежеща зубами. Обваливается мертвым грузом о безысходность, когда мужчина выуживает телефон из кармана и, быстро найдя нужный файл, крутит перед носом Александра фотографией Саши. — Крысеныш твой хорошо постарался, — экран гаснет, и Ерохин жадно следит, как смартфон снова скрывается во внутреннем кармане его пиджака. — Трахнул уже тебя? Или еще свежи прекрасные воспоминания из прошлого? Ты смотри, а то я ж могу напомнить. Ерохин ломается. Рассыпается перед ним, скрюченный и скомканный, отчего у мужчины, кажется, лицо сводит судорогой удовольствия. Он вдруг резко меняется и снова превращается во владельца отеля, принимает деловой и доброжелательный вид, мягко улыбается и говорит совсем по-другому, вышибая из Александр жизнь окончательно: — Думаю, на сегодня закончим, Александр Юрьевич. Вижу, вас утомили наши переговоры. Надеюсь на повторную встречу, — он встает с места, а потом резко обходит стол и нависает над Ерохиным, обдавая его омерзением. — О деталях нашего сотрудничества сообщу вам в следующий раз. Александр с трудом переступает ногами по длинным ступенькам, буквально обваливается с них на прокисший асфальт, игнорирует Смолова, ждущего у такси, и машет рукой в знак того, что тот может ехать один. Дом обливает его пустотой: даже Миранчуков, которые сегодня отдыхают, кажется, в комнате нет, и Александр безжизненно бредет в сторону ванной, запирается на щеколду и включает на всю холодную воду. Трясется всем телом и истошно, протяжно кричит, до боли вцепляясь пальцами в бедра. Рвет голосовые связки, скребется ногтями о кафель и до крови разбивает костяшки, стуча о холодную стену, дрожит под ледяными струями и снова кричит, обваливаясь всем телом о пол. Вскакивает, настраивает теплую воду и около часа беспрерывно натирает тело до красноты и царапин жесткой мочалкой, снова взрывается отчаянным воплем и снова намыливает орудие пытки, больно въедаясь в истерзанную кожу, моет себя до исступления. И не может смыть пережитое.

***

Чалов находит Костю в углу кафе за свободным столиком. Тот нервно крутит в руке телефон, то и дело снова набирает необходимый номер и тут же сбрасывает, не дождавшись гудков. Федя стоит со спины и всматривается в экран, читая название контакта: «Отец». Кучаев снова разблокирует гаджет, открывает пустое диалоговое окно и долго кружит пальцами над клавиатурой, чертыхается про себя и грубовато откладывает смартфон в сторону, принимаясь за кружку остывшего кофе. Федя несмело обходит его и садится напротив. Обеспокоенно встречается взглядами и долго не решается спрашивать, мнется и теребит в руках край рубашки, и Кучаев сам чувствует немой вопрос, повисший в воздухе между ними. — Костя, что-то случилось? — решается, наконец, Чалов и натыкается на понурый и потерянный взгляд. — Все в порядке, — кидает Костя совершенно опрометчиво, и когда Федя заходится болью, цепляясь за запястье, объятое разрядом лжи, подлетает к Чалову и садится вплотную, обхватывая за плечи. — Извини, Федь, я не подумал. Федя лишь слабо улыбается, проживая неприятные ощущения, и Костя мягко берет его руку, одергивает рукав и касается собственного имени поцелуем, виновато смотря на Чалова. — Просто я слишком давно не появлялся дома, — грустно и тихо бросает перед собой, пока Федя сцепляет в замок их пальцы, — мой отец, конечно, не родитель года, но я банально не знаю, не спился ли он там до смерти. Мы расстались совсем уж плохо. Костя грустно ухмыляется и мягко проводит по метке Чалова, снова аккуратно касается ее губами и подает голос: — Он этого не оценил, — открывает обзор на свою татуировку, и Федя мягко обхватывает его за плечи, ни слова не говоря. Под вечер Зобнин несколько раньше заканчивает с уборкой, приветливо улыбается, когда Илья заходит за ним, неуверенно проникая взглядом в самое сердце, словно вытягивая ответ на немой вопрос: не передумал ли? Рома кивает, словно понимает его без слов и направляется к выходу, слыша за спиной его медленные шаги, останавливается у машины и наблюдает за тем, как новый водитель Кутепова укладывает в багажник его чемоданы. Парень отрывается от своего занятия и подходит к Зобнину ближе, протягивает руку и представляется: — Роман, — Зобнин отвечает рукопожатием, и Нойштедтер возобновляет работу, усаживается за руль, и автомобиль плавно трогается с места. Рома сидит на заднем сидении, и Кутепов прижимается к нему вплотную, находит руку Зобнина в кармане пальто и сам проникает в плен теплоты, обугливая пальцы мягкими прикосновениями. Они едут домой. Денис показывается в кафе ближе к закрытию, и Марио встречает его полностью готовым, тепло улыбается и согревает предвкушением предстоящего уединения. Кинозал полупуст. На экране разворачивается фильм, полный острых моментов и головокружительных спецэффектов, и Фернандес старается вникнуть в суть, но теплый захват его ладони не дает возможности сосредоточиться. Он живет лишь этим ощущением, позволяя себе украдкой полюбоваться на то, как в руке родного человека покоится его собственная. В небольшом, но уютном кафе пахнет ароматной выпечкой, и поглощая заказанный пирожок, Денис вдруг смотрит на Марио настолько тепло и проникновенно, что у того трепетным волнением заходится сердце. — Знаешь, — произносит Денис и улыбается, оживляя в Фернандесе чувство пленительного спокойствия, — твои черничные пирожные нравятся мне куда больше. Марио скромно отводит взгляд и произносит тихо, обхватывает лицо ладонями и изредка отвлекается на часто вибрирующий телефон Черышева: — Тогда я буду готовить их для тебя почаще. Марио долго не решается сказать то, что вертится на языке с самого утра, липким осадком оседая на небе. Но когда очередное входящее Денис нарочито игнорирует, все же нервно посматривая в сторону телефона, Марио откладывает еду и мягко берет Черышева за руки, доверительно заглядывая в глаза. — Дени, — такое сокращение действует бальзамом на душу, и Денис невольно улыбается, лаская взглядом родное лицо, — то, что мы встречаемся, не останавливает твою привычную жизнь. Она никуда не исчезает. Черышев всматривается в него удивленно, мягко оглаживая ладони большими пальцами. Марио тем временем продолжает, несколько нервничая: — Я не хочу, чтобы ты игнорировал своих друзей, только потому что я рядом, и ты не хочешь меня обидеть. Просто мне хочется иметь возможность быть с тобой наедине, ходить на свидания и проводить время вместе, — Марио оглядывает небольшое кафе и тепло улыбается, снова возвращаясь взглядом к Денису. — Но это совсем не означает, что ты обязан быть привязанным ко мне. Я хочу, чтобы ты жил полной жизнью и делал все, что приносит тебе удовольствие. Денис некоторое время молчит, продолжая с нежностью оглаживать его руки, и несмело кивает в ответ, отчего Марио расцветает. Временность несколько меркнет, потушенная детской надеждой, и та снова заполняет Фернандеса непоколебимой, наивной верой в то, что судьба, и правда, смилостивилась к нему, одарив родным человеком.

***

Смолов некоторое время ходит кругами вокруг ресепшена, неуверенно поглядывает на Сашу и в нерешительности отходит назад, неуверенный в том, стоит ли ему вмешиваться. Но явно опрокинутый навзничь чем-то Ерохин не выходит из головы, и Федя все же ухватывает Сашу за локоть и отводит в сторону, тихо произносит, не в силах держать это в себе: — Кажется, с ним не все в порядке. Головин панически боится таких новостей, и каждое слово въедается в сердце оцепенением. Если его Александра где-то там пронизывает новый снаряд клокочущей боли, он обязан быть рядом и задавить все в зародыше, растоптать всякую искру его недомогания. Обляков без промедлений соглашается подежурить один, и Саша подрывается с места, доезжая до дома на такси вместе со Смоловым. Телефон Ерохина разрывается позывными из ванной, и Головин отчаянно сжимает в руках ручку двери, закрытой изнутри. Заходится липким страхом и прислоняется лбом, несколько раз стучит и говорит как можно мягче и успокаивающе: — Открой, пожалуйста, это я. Ерохин отлипает от стены, безжизненно смотрит на не смытые ниточки крови на обожженном его агрессией кафеле, и медленно поднимается, утыкается лбом в дверь и открывает щеколду, сразу же вовлекаемый в объятия Головина. — Что такое? — Саша так боится за него, так трепещет и заходится паникой, что Ерохин сквозь пелену собственного бессилия чувствует его дрожь и яркое беспокойство. Саша так отчаянно склеивал его по частям, с ювелирной точностью совмещая детали, что Александр не может ему рассказать, не может расколоть и его очагом огнедышащей боли. Произносит тихо и совершенно устало, безжизненно утыкаясь взглядом в его грудь: — Все в порядке, Саш, — голос предательски дрожит, и каждое слово ломает его пополам пережитой агонией, — просто сорвался. Снова. Головина душит желание разреветься, но он берет себя в руки, укутывает Ерохина в огромное полотенце и за руку уводит к себе, усаживает на кровать и снова обнажает. Нежно и аккуратно проходится смоченной йодом ваткой по костяшкам и мелким царапинам, оставленным жесткой мочалкой, и каждое его прикосновение сопровождается неумолимой дрожью в любимом теле. Александр позволяет одеть себя как безжизненную куклу и укутывается в одеяло, отворачиваясь к стене. Невероятное отчаяние и сумасшедшая тоска накрывают с утроенной силой, и нежные объятия Головина со спины отдаются в душе кровоточащей болью. Сколько им осталось вот так лежать вместе на одной кровати и согреваться друг другом? Сколько ему в целом осталось? А вообще-то для него все, пожалуй, уже и закончилось. В тот момент, когда кровожадный монстр возвышался над ним, окрыленный мороком власти и безнаказанности. Это же невозможно. Невозможно! Смолов бьет кулаком в дверь слишком настойчиво, мечется в необузданно сильном желании прервать этот замкнутый круг, и братья сразу открывают ему, пропуская вглубь комнаты. Федя бродит кругами, то и дело цепляя вещи и сваливая предметы с тумбочки и кровати, приближается к двери и облокачивается спиной, прикрывая глаза. Шепчет замучено и побеждено, томясь в своей оглушительной тяге и безусловном принятии судьбоносной необходимости делить жизнь на троих: — Не могу без вас. Все, — Леша подрывается было с места, но Антон вовремя перехватывает его за запястье и вынуждает остановиться. — Просто не могу без вас. Миранчуки обволакивают его теплом, обрушаются на руки привычным жаром ладоней, и Смолов раскрывает глаза, придвигается к ним ближе и маниакально мечтает снова ощутить легкое принуждение вперемешку с тягучей нежностью, которые еще совсем недавно плавили тело приятной истомой, но близнецы так же синхронно выпускают его из плена нужных прикосновений и отходят. Антон молча выжидает, пока Федя скроется в коридоре, и Леша подбегает к двери, мечется загнанным зверем и снова возвращается к брату. Тоша мягко сжимает его горячие руки и тут же обнимает за плечи, шепчет в самое ухо, успокаивающе гладит по голове: — Потерпи еще немного, братик. Смолов припечатывается лбом к закрытой двери и нервозно сжимает челюсти. Они — его. Это выбито у них на груди, продублировано у него внизу живота и разрывается горячей лавиной оголенного и ничем неприкрытого больше желания. Они — его. И никакая их временная забастовка больше этого не изменит.