Сломанные люди

Бороться, — отдает в голове барабанной дробью, и Ерохин сам трясется под этим громом, мягко сжимая в объятиях спящего Сашу. Его тепло и любовь прорезали крылья за спиной и открыли доступ к долгожданному кислороду, вытащив на свет из, казалось, пропащей жизни. Бороться, — кружится в сознании праведно и естественно, особенно, когда в руках сосредоточен весь смысл его жизни. Но только как именно бороться остается за кадром, ответ прячется на подкорке, или его вовсе не существует, отчего весь посыл теряет искрящую яркость. Монстр подпирает плечами небо. Существует под крышей высотки, созерцая мир с верхнего этажа, а Ерохин карабкается по нескончаемой лестнице и не может добраться до середины, придавливаемый к земле силой его неисчерпаемой власти. Силой его беззакония, и бороться кажется глупой идеей, граничащей с сумасшедшим желанием подставить под удар не только себя, но и Сашку, который уже пойман на снимках чужого смартфона, предъявлен Александру в качестве явной мишени в случае, если крамольное и отчаянное бороться захлестнет его с головой. Телефон вибрирует сообщением, и на экране красуются место и время, которые душат и вынуждают подняться с кровати, напоследок невесомо коснувшись затылка все еще спящего Саши. Место и время его конца как в фантастическом фильме известны заранее, и Ерохин безжизненно усаживается на заднее место в автобусе, сконфуженно вжимается в кресло и понуро всматривается в утренний город, объятый холодной весной. Затхлый бар на отшибе врывается в легкие прокуренным воздухом и едким дымом. Приглушенный свет давит немым напряжением, и отсутствие посетителей не внушает доверия. Невысокая официантка жестом указывает ему идти следом, и по служебному коридору Ерохин быстрым шагом приближается к месту собственного распятия. Небольшой кабинет отливает кричащей безвкусицей, и его личный кошмар восседает на кожаном диване, ухмыляется при виде Александра и жестом указывает ему на кресло напротив, подает девушке знак уйти, и в помещении на долгое время повисает тягучая пауза. Мужчина словно примеривается, оценивая результат своего появления: изучает тусклый взгляд и безжизненное лицо, опаленное безысходностью. Он смакует, пережевывает чужие мучения неизвестностью и беспомощностью, катает на языке заготовленные слова и даже ослабляет галстук, довольно сжимая в кармане пиджака заранее приготовленное угощение. Ерохин покорно ждет, склонив голову, и каждая секунда, отбиваемая громкой стрелкой настенных часов, врезается в душу кромешной тоской и бессильной, обесцвеченной яростью. — Наверное, больно, обретя все снова, терять это, да? — мужчина врывается взглядом в самое сердце, пронизывает насквозь, и Александр сдается под его натиском, отводит глаза. Зарывается пальцами в волосы. — Сначала, еще тогда, хотел добить тебя, а потом вдруг подумал: нет. Это было бы слишком просто. Он закидывает ногу на ногу, наливает коньяк и делает небольшой глоток, отставляя бутылку на столик. — Самое интересное — это наблюдать за тем, как ты оживаешь. Нравится жить, да? Хочется жить? — он смотрит с ненавистью, сжимает руку в кулак и ударяет по обивке дивана, выуживая из Александра несмелый кивок, утвердительно улыбается. — Хочется, я же вижу. Именно поэтому сейчас идеальное время. Мужчина роется в кармане и достает небольшую упаковку сильнодействующего снотворного, ставит на стол перед Ерохиным и призывно указывает на баночку, вынуждая взять в руки. — Сделаешь это сам. Прочувствуешь момент полностью, — он снова запускает руку в карман и достает смартфон, демонстрируя перед Александром снимок его родного человека. — Иначе мне придется познакомить крысеныша с твоими друзьями. А мне этого совершенно не хочется, ведь он моего сына не убивал, и к нему я не чувствую ненависти. Ерохин сжимает в руке проклятую баночку и грузно идет по слабоосвещенному коридору, вдруг задыхается посреди бара и смотрит прямо перед собой обезумевшими глазами. Трое мужчин стоят чуть в отдалении, кидают на него взгляды и вдруг машут, плотоядно ухмыляясь, отчего у Александра снарядом проносятся перед глазами отголоски их рьяной жестокости и бесчеловечности. Они машут ему, как ни в чем не бывало, словно встретили в баре приятеля, и Ерохин совсем не помнит, как оказывается в кабине такси и бесцветно называет адрес своей старой квартиры. Прочувствовать момент полностью можно исключительно там. Сообщение от Головина разрывает сердце отчаянной слабостью, и короткий текст каждой буквой вгрызается в сердце: «Ты куда так рано ушел? Все в порядке?» Все в порядке, Сашенька. Ведь наша связь проявляется только в колюще-режущих, и этот гад явно знает об этом. Мысль о том, что буквально пару часов назад Александр видел Головина в последний раз и даже не попрощался, разъедает желанием увидеть его еще раз, но тогда уйти окажется крайне сложно. Окажется невозможно. Отправляет безжизненное: «Вызвали по работе». Блокирует телефон и откидывается на спинку сидения, сжимая в кармане злосчастный флакончик. Бороться потухает в голове окончательно, и пьяная, сумасшедшая решимость обволакивает с головы до ног отчаянным желанием защитить Сашу. Умирать совершенно не хочется. Момент для желанного возмездия, и правда, идеальный: Ерохину впервые за несколько лет так ярко и остро, до одурения хочется жить. Квартира обдает его старыми ранами, окружает призрачными чудовищами и скользкими снимками мрачного прошлого, проникает в вены и медленно распространяет по телу умерщвляющий яд. Ерохин обходит тусклые комнатки, держась за стены и двери, чтобы ненароком не обвалиться всем грузом на грязный пол, проникает в ванную и долго всматривается перед собой, открывает шкафчик и сжимает в руке припрятанное им лезвие. То самое лезвие, которое так долго калечило его Сашку. Комната отдает грязными снимками пережитого насилия, отчаянными вскриками и ярой беспомощностью, от которой кружится голова. Но в то же время проникает в душу трепетной нежностью и колоссальной заботой маленького цыпленка, ворвавшегося в его жизнь и словно убившего всех демонов, которые долго прятались здесь по углам. На диване они лежали в обнимку, и Головин долго успокаивал его мягкими прикосновениям, сидел у изголовья на стуле и крепко сжимал его руку. Захватывал в темном углу в объятия и шептал на ухо бесперебойно вживляющее надежду: «Мы теперь вместе» или «Я с тобой». Кухня вселяется в сердце отголосками его присутствия, его медленной возни у плиты, и это настолько ярко и остро впивается в душу, что Ерохин невольно улыбается, смахивая со щек слезы, нежно проводит ладонью по обеденному столу, где когда-то пару раз Саша с ним завтракал. Эта квартира, ранее бывшая словно порталом в ад, словно самим адом, вдруг пропиталась Головиным, пропиталась его любовью и нежностью, его родством и привязанностью, и это просто выбивает почву из-под ног Александра. Ерохин подходит к входной двери, кружит в прихожей, и отголоски их сильных, отчаянных объятий на полу давят на голову яркой тоской: именно здесь он поделился с Сашей своей болью, и тот снова обдал его неизменным и теплым: «Я с тобой». Александр касается двери подушечками пальцев и опускается на коврик, прислоняясь спиной. Когда-то его мальчик плакал в подъезде, стуча и царапаясь, умоляя и заходясь приступом страха, потому что Ерохин и сам стал для него единственным спасением от одиночества и прошлой жизни, в которой Головину было на все наплевать. «А как же я?» — эти слова Саши залетают в сознание ураганом, разбивают решимость, и Ерохин врезается кулаком в свои губы, тихо всхлипывая. Квартира почему-то больше не пестрит пережитым насилием, отчаянной безысходностью и бесчеловечной жестокостью. Она пестрит Головиным, она дышит Головиным, и каждый уголок здесь пропитан его присутствием, его помощью, его любовью. Ерохин усаживается на широкий подоконник и долго всматривается в унылую улицу, сжимая в руке злосчастную упаковку убийственных препаратов. Отворачивает рукав и изучает как в первый раз изувеченную кожу, отирает лицо и утыкается лбом в холодное стекло, прикрывая глаза. Улыбается. Здесь все пропитано Головиным, потому что он сам пропитался им без остатка, сросся душами и захлебнулся родством, окутанный яркой и искренней нежностью и любовью. Его Сашка тогда умолял под дверью, заходясь агонией страха и огненного отчаяния, боязнью его потерять, и Ерохин каждый раз шел за ним, подпадая под защиту и заботу, плавился в мягких руках и делился так щедро собственной болью, что это вытаскивало его со дна и исцеляло глубокие раны. Это исцелило и Сашку. Александр вскидывает голову, ударяется затылком и улыбается снова, сильнее сжимая в руке проклятый флакончик. Его наказывают, а он просто безвольно подчиняется, покорно берет в руки яд и идет исполнять приговор… по указке кого? Преступника, убийцы, монстра, поломавшего не одну судьбу и смотрящего на мир с высоты своего небосклона. Александр им наказан. Наказан за что? За то, что поступил правильно и совершенно законно обезвредил члена организованной преступной группировки, оказавшего при задержании вооруженное сопротивление? Наказан тем, кто в порыве мести и ненависти отправил к нему трех насильников. Ерохин открывает баночку и оглаживает пальцем светлые пилюли, улыбается снова и с силой бросает флакончик о стены. Препараты разлетаются по комнате фейерверком. Он всю жизнь верил в законность и справедливость, и каждый раз сам поступал правомерно, считая, что наказанию должны быть подвергнуты виновные люди, и наказывать может только лишь суд. А сам вдруг стал жертвой беззаконного и бесчеловечного самосуда, покорно опустив голову перед преступником и тираном, для которого и двадцати лет было бы слишком мало. Но самое гнусное, самое мерзкое, острием проникающее в грудную клетку, — это секундное намерение повернуться спиной к своему цыпленку, наплевав на его отчаянное одиночество, которое смог заполнить лишь один Александр. Наплевав на его тотальную самоотдачу и плевки в сторону собственных желаний ради него, Александра. Головин склеил его, возродил из пепла, собрал по частям и вместе с тем сам смог превратить себя в цельного человека, чтобы оба они жили, окутанные общим теплом и уютом. Общей любовью. Ерохин ходит кругами по мрачной квартирке, въедается пальцами в волосы и утыкается лбом в стену, скулит и пережевывает тотальное нежелание подчиняться садисту и мерзкому монстру, разрушать не только себя самого, но и любимого человека, втаптывая в грязь все то, что им удалось построить. Бороться снова вьется в голове и разрывает барабанные перепонки, и это сейчас кажется единственно правильным выходом. Бороться за них. Защитить цыпленка, проглотив эти злосчастные таблетки, — значит просто убить его, обрушив на голову шквал одиночества и безысходности. Они друг другу необходимы настолько, что, кажется, оба не протянут и недели без возможности ощутить на себе чужое дыхание. Защитить цыпленка — значит начать бороться, значит встать, наконец, и пойти напролом сквозь собственные страхи и фобии, потому что иначе вообще ничего не имело бы смысла. Сердце плавит, теплит и воскрешает мысль, что его любимый родной человек так близко, совсем рядом, просто позвони, и услышишь взволнованный голос. Защитить цыпленка — значит защитить любовь и родство, собравшее по частям их обоих. Словно печатью на сердце, подписью к его мыслям в кармане вибрирует телефон, и Ерохин дрожащими пальцами подносит гаджет к глазам, читает взахлеб ободряюще ценное и воскрешающее в который раз: «Зайду сегодня на работу после встречи с Семаком, и мы вместе пообедаем». Ерохину Сашка нужен как кислород, и каждое его проявление чувств вселяет в легкие порцию свежего воздуха, окрыляет и будто возносит на тот самый верхний этаж, куда в одиночку карабкаться по бесчисленным ступенькам оказывается невыносимо. Александр еще раз обходит кругами квартиру и все же прикладывает телефон к уху, через пару гудков в трубке слышится невнятный ответ, и Ерохин тут же перебивает, практически шепчет, соскальзывая по стене на пол: — Сашка. Головин его чувствует, узнает с полуслова и пронзает насквозь проницательностью, глубоко дышит в трубку и спрашивает односложно, сжимая руку в кулак: — Ты где? — В той квартире. Головин, не отнимая смартфона от уха, подхватывает верхнюю одежду и вылетает в коридор, кидая быстро и четко: — Я сейчас, подожди немного. Ерохин откладывает телефон на стол и снова скользит рукой по плите, лаская воспоминания, отдающие горьким привкусом пережитого и сладким послевкусием все исцеляющей любви и заботы. Головин хаотично осматривает комнату, не выпуская руки Александра, задерживает взгляд на разлетевшихся по полу таблетках и аккуратно обхватывает лицо Ерохина, с нажимом смотря в глаза: — Ты что-то принял? Александр обнимает его за плечи и прижимает к себе, трется носом о шею и отвечает совсем тихо, растворяясь в необходимой близости: — Нет, Саш, — он позволяет усадить себя на диван и преданно заглядывает Головину в глаза, зарываясь пальцами в его волосы, — хочу жить. С тобой жить, Саш. Александр укладывается к нему на колени, и Головин мягко гладит его по лицу, пока Ерохин, захлебываясь немыми спазмами, рвано и обрывочно рассказывает ему события двух последних дней. Не шевелится, пока Сашка все так же гладит его щеки и лоб, всматривается в лихорадочно блестящие глаза и поджатые губы Головина, и тот чуть отстраняет Александра от себя, протягивает ему верхнюю одежду и мягко улыбается, направляясь к выходу: — Тебя Игорь обыскался. Волнуется, — Ерохин покорно идет за ним, и Саша уже более живо предлагает, мягко ухватив Александра за локоть, — пообедаем вместе, и я пойду к Семаку чуть попозже. Кафе пестрит людьми, и Ерохин даже несколько забывается в кругу собственной семьи, сидя за одним столиком с Головиным, Чаловым, Кузяевым и Луневым. Федя некоторое время молчит, в раздумье крутя в руке ложку, а потом все же придвигается ближе к Головину и спрашивает в полголоса, озираясь по сторонам и убеждаясь, что Кости поблизости нет: — Саш, скажи, пожалуйста, адрес отца Кучаева. Головин провожает Ерохина до кабинета и целует его, мягко вцепляясь пальцами в плечи, сталкивается лбами и соприкасается кончиком носа, мягко произносит напоследок: — Зайду за тобой в конце работы, и мы вместе поедем домой. Проходит мимо ресепшена и кивает Миранчукам. Антон выдает ключи Гончаренко, желая приятного времяпрепровождения, а Леша проверяет паспорт Маркизио. Головин задерживается на пару секунд и внимательно вглядывается в лицо Клаудио, лихорадочно пытаясь припомнить, где он мог видеть этого человека, но загруженность собственными проблемами отталкивает нужные фрагменты памяти, и Саша покидает гостиницу, направляясь в полицейский участок. Сергей Богданович встречает привычно приветливо и указывает на стул, достает необходимые документы и внимательно листает каждый аспект дела Головина, подмечает сроки и принимает решение. — Саш, я считаю, что уже можно вносить перед судом представление о досрочном прекращении твоего испытательного срока. Думаю, ты доказал свое исправление, и учитывая исполнение тобой всех судебных предписаний, пожалуй, подниму этот вопрос. Головин благодарно кивает и покидает его кабинет, бредет по заснеженным улицам, бесцельно уставившись под ноги, и все же решает попробовать, бьется в нежелании видеть этого человека, но неуклонно бредет в сторону полицейского управления.

***

Кузяев дышит морозным воздухом, проходя сквозь гущу людей по оживленной улице, смотрит перед собой более живо и уверенно, отчаянно вбивая в собственную голову беспочвенность опасений и ненормальность вечного отчуждения. Упражнения дают свой эффект, и многократное повторение через силу с завидным постоянством и стремлением добиться результата действуют положительно, Далер медленно бредет по заснеженной дорожке, улыбаясь в воротник куртки. Это начало, склеенное уверенным шагом и постоянным движением только вперед, расцветает в душе радостью и желанием продолжать, каждый день снова и снова бороться с самим собой себе же на благо, потому что реальная жизнь оказывается куда более безобидной и воскрешающей, нежели заточение в четырех стенах и убийственная затхлость маленького мирка. Андрей нежно трогает за плечо, и Кузяев оборачивается, удивленный его присутствием рядом, берет протянутый стаканчик какао, и оба молча идут рука об руку, согревая нутро сладким напитком. — Ты как здесь? — спрашивает Далер, пряча счастливую улыбку в воротнике куртки, и Андрей поправляет на нем капюшон, прикрывая лицо от крупного снега. — С самого начала шел за тобой. Хотел угостить какао в обеденный перерыв. А тут еще и прогуляемся заодно. Хорошо же. Далер лишь кивает, и они поворачивают обратно, обдуваемые порывами ветра, бредут в сторону гостиницы, допивая напитки, и Кузяеву вдруг на этой людной и гремящей улице становится щемяще спокойно, отчего приятное тепло мягко щекочет легкие. Начало плавно ускользает своей скоротечностью, и Далеру на мгновение кажется, что он совершенно незаметно даже для самого себя уже перекочевал к середине. Фойе обнимает их теплом и приглушенными голосами, звуком катящихся чемоданов и шелестом документов. Антон выдает посетителям ключи, приветливо улыбаясь, а Леша рядом заполняет бумаги, изредка поглядывая на Смолова, разместившегося неподалеку в кресле. Федя кружит вокруг, оседая в непосредственной близости, и приковывает внимание, сам кидается острыми взглядами, и эта игра кажется всем троим затянувшимся испытанием, наказывающим и тех, кто вовсе не виноват. Под вечер Федя и вовсе уходит с работы пораньше, сославшись на неотложное дело, и близнецы лишь провожают его безмолвным волнением. Игорь осушает вторую чашку американо, не обращая внимания на укоризненные взгляды Зобнина, который с явным нежеланием готовит для него третью порцию. Оба молчат, и Рома не смеет спрашивать, натыкаясь на понурый взгляд и поджатые губы, и Акинфеев сам не начинает изливать душу, снова тая все в себе. — Мне понравилась ваша гостиница, — раздается сбоку, и Игорь пожимает руку Виктору Михайловичу, с которым познакомился в процессе утреннего обсуждения предстоящего съезда специалистов по родственным связям, — идеально подойдет для проведения мероприятия. Акинфеев молча изредка наблюдает за мужчиной, который присаживается рядом. Виктор Михайлович болезненно морщится, сгибая ногу в колене, откладывает в сторону трость и медленно подносит к губам кружку чая, придерживая ее обожженной рукой. — По вечерам я консультирую по настроению всех желающих, — вдруг с мягкой улыбкой сообщает Гончаренко, ставя напиток на барную стойку, пронзительно смотрит на Игоря, — и сегодня я в настроении. Акинфеев лишь неуверенно кивает и долгое время молчит, осушая третью кружку американо, и на его немую просьбу о новой порции Зобнин отвечает кружкой ароматного чая, придвигает ее настойчиво ближе и всем своим видом показывает, что четвертой порции крепкого кофе Игорю не видать. Гончаренко нарочито медленно поглощает собственный напиток, и Игорь ожидаемо взрывается порывами откровений, не в силах держать все в себе, потому что за последние месяцы его болезненные опасения надломили все то, что так долго и тщательно создавалось из ничего, порождалось из пепла отчаяния. Игорь женился тогда, и это было решено и его родителями, и, казалось бы, им самим, когда он держал в ЗАГСе под руку молодую невесту. Гости и коллеги окружали пестрящим праздником и порывами лицемерного умиления, потому что этот цирк, наверное, не веселил лишь ленивого. Сплетни разлетелись по компании пушечными ядрами, и каждый присутствующий на свадьбе знал всю подноготную Акинфеева. Никто даже не удивился, когда в зал церемонии без приглашения вошел Дзюба. Расступились, безмолвно наблюдали немую сцену, и Игорь горел при всех бессилием и неспособностью дать ему по лицу, потому что удара заслуживал только он сам. Артем тогда подошел крайне близко, остановив своим появлением торжественную речь регистратора, потому что в момент все людское внимание было приковано к ним обоим. Промолвил тихо, но в огромном зале слова разбились о стены болезненным эхом, и Игорь зашелся глубоким дыханием, все также придерживая невесту под руку. — Поздравляю, Игорь. Это «поздравляю» снова прорезало панцирь вечного подчинения и следования стереотипным установкам, бьющим в висках, что хорошие люди не ведут себя так омерзительно. Дзюба покинул зал, также медленно перебирая ногами, и каждый его шаг отдавался биением сердца у Игоря в глотке. Церемония возобновилась через пару минут после закрытия Артемом двери, и всеобщая веселость под мрачным и требовательным взглядом старшего Акинфеева так больно ударила в душу омерзительным фарсом, что Игорь не смог внятно ответить на вопрос, согласен ли он взять в жены свою нареченную. Под оглушительное молчание и заполненный яростью взгляд отца выпустил ее руку и тихо, искренне извинился, понуро опустив голову, покинул зал в гробовой тишине. Артем открыл ему тогда не сразу, и когда Игорь вошел в его квартиру, с грустной улыбкой окинул разгром, учиненный, скорее всего, родителями Дзюбы. Слухи разлетались по городу с поразительной скоростью. — У меня также, — зачем-то бросил он через плечо, припоминая беспорядок в собственной съемной квартире, перевернутой отцом вверх тормашками. Поставил спортивную сумку на пол посреди комнаты и призывно посмотрел на Дзюбу, который тут же скрылся за дверь и вернулся с собранным чемоданом. Уже на железнодорожном вокзале они стояли около большого пестрящего расписания поездов дальнего следования, сжимая в руках паспорта, и Дзюба лишь спросил тихо, улыбаясь себе под нос: — И что дальше? Акинфеев окинул взглядом вокзал, задержался на Дзюбе, словно в последний раз оценивая все «за» и «против», снова заострил внимание на табло и предложил первое пришедшее в голову: — Какой первый город высветится, туда и возьмем билет, — Артем лишь ухмыльнулся на это, поправляя на плече спортивную сумку, и Игорь развернулся к нему, спрашивая, — как тебе такое предложение? Артем промолчал и через пару минут кивнул на табло, где проявился их судьбоносный город. Гончаренко отставляет в сторону пустую чашку и долгое время молчит, скользя взглядом по собственному ожогу, в раздумье чешет нос и вдруг произносит тихо, смотря куда-то перед собой: — И зачем в таком случае вам нужны какие-то доказательства? — он не обращает внимания на ухмылку Акинфеева и его понурый взгляд. — Разве ваша собственная история не является достаточным основанием перестать сомневаться? Родство многих калечит, причиняет боль и заставляет то задыхаться, то бороться с каждодневными страхами, а вы обрели друг друга относительно безболезненно, не ломаясь в искусственных пытках. Разве не считаете, что судьба к вам благосклонна? Акинфеев лишь скрещивает руки в замок, бегает взглядом перед собой и изредка крутит в руке чайной ложкой. — А если ваша связь не проявится никогда? Будете жить надуманными опасениями? — Гончаренко мягко кладет ладонь на его плечо, привстает с помощью Игоря с высокого стула и тут же хватается за трость. — Игорь, в наше время далеко не все пары склеены природным родством. И, знаете, мне кажется, что найти свою любовь без такого вмешательства гораздо ценнее и лучше, нежели ощущать необходимость быть рядом, лишь бы не чувствовать боль. Гончаренко обходит стул, прихрамывая, опирается на трость и напоследок произносит более мягко и доверительно: — Игорь, наслаждайтесь тем, что ваш человек рядом и любит вас. Поверьте, такое счастье дано не каждому. А боль и сама вас найдет, так что не нужно ее так отчаянно ждать и жить этим ожиданием. Акинфеев благодарно кивает и смотрит на Зобнина вопросительно, но тот твердо указывает на раздел напитков без кофеина в меню, и Акинфеев сдается, понимая, что Рома сегодня травиться кофеином ему больше не даст. Гончаренко медленно бредет по фойе в сторону лифта и натыкается на Черышева, с улыбкой жмет его руку, и Денис охотно присаживается с ним за столик и отвечает на бесхитростные вопросы о жизни и о делах. — Все эти связи такие несправедливые, — в пылу разговора заключает Денис и тут же поясняет свою позицию, — вот, например, наше с Марио родство почему-то причиняет боль лишь ему одному… Черышев замолкает неловко, натыкаясь на удивленный взгляд Виктора Михайловича, и тот после небольшой паузы говорит как само собой разумеющееся: — Денис, ваша связь обоюдная. Я думал, вы это знаете. Черышев как-то неловко улыбается и с неверием смотрит на Гончаренко, не в силах припомнить ни одного раза за всю свою жизнь, когда бы ему было хоть на десятую долю так плохо, как было Марио. — Но я ни разу не задыхался, — потерянно заключает он, вопросительно заглядывая в глаза Гончаренко, и мужчина молчаливо пожимает плечами, намекая на то, что ответ лежит на поверхности. — Быть не может. Черышев входит в кафе совершенно потерянный, и Марио в кухне суетится за работой, так что при всем желании Денис не спешит его отвлекать. Садится за столик напротив Максименко и изучающе всматривается в его лицо, вдруг устало возводит глаза к потолку и произносит с нажимом, наблюдая за тем, как беспомощно Саша скользит по Георгию, стоит тому на мгновение показаться в зале: — И долго ты будешь просто сидеть тут? Думаешь, что-нибудь высидишь? Максименко на это лишь беспомощно разводит руками и понуро утыкается взглядом в стол, бормочет себе под нос обессилено: — Ты же знаешь, какая у нас связь, — Денис кивает, и Саша добавляет, зачесывая назад светлые волосы, — мне кажется, он избегает меня, потому что боится этого. Денис не отвечает. Откидываясь на спинку диванчика, задумчиво смотрит на друга и понимает вдруг, что такое проявление родства действительно выглядит устрашающе. — Ты можешь приказать ему что угодно? — вдруг интересуется Денис, скользнув взглядом по Марио, показавшемуся в зале и отдавшему Роме заказ. — Если, например, ты скажешь ему убить кого-нибудь, он не сможет не подчиниться? Максименко утвердительно кивает и морщится от такого вопроса, недовольно потирает виски. — Никогда бы такого не сказал ему сделать. Но чисто теоретически да. Я могу сказать ему сделать все, что угодно, и в силу нашей связи он физически не сможет меня ослушаться, — Максименко кидает взгляд в сторону кухни и грустно улыбается, хрустя пальцами. — Только вот над его эмоциями я не властен. Не могу сказать: «Люби меня» или «Не бойся», потому что так не работает. Черышев лишь понимающе кивает и тут же ободряюще добавляет: — Тебе и не надо ему этого говорить. Он и так тебя любит, Саш. Черышев помнит, как Джикия реагировал на Сашу еще на прежнем месте работы в ресторане отца Дениса, как скользил по Максименко грустными взглядами, силился подойти, но отчаянно снова отходил на два шага назад, вероятно, опасаясь такой власти над своими действиями со стороны пусть даже родного человека.

***

Головин некоторое время стоит в нерешительности, перебирая в руках зимнюю шапку, ходит кругами вокруг приемной, не пытаясь больше проникнуть внутрь, потому что весьма неприветливая секретарь, одарив его свирепым взглядом, выгнала в коридор под предлогом отсутствия записи. Старший Ерохин появляется ближе к вечеру, устало бредет по опустевшему коридору. Останавливается напротив Саши, угрюмо всматривается в его серьезное и решительное выражение лица. Безмолвно открывает дверь и пропускает его вперед, жестом приказав секретарше не беспокоить. Головин усаживается подальше, все также теребит в руках шапку и вдруг разрывается потоком обезоруженных слов, ища помощи у человека, к которому еще вчера ни за что бы не показал носа, но сейчас это стало необходимым. — Я знаю, — заключает мужчина, нервно перебирая пальцами деловые бумаги, когда Саша заканчивает свой монолог, встает из-за стола и кругами прохаживает по кабинету. — С самого начала знаю, что эта сука снова на свободе. Он в курсе, что я уже близко, вот и мечется подстреленным псом в последней попытке укусить. Головин всматривается в лицо полицейского, силится прочитать его эмоции, и мужчина сам присаживается напротив, несколько угрюмо склонив голову, говорит тихо и как-то потерянно, словно и сам долгое время искал возможности облегчить душу: — Я тогда отпустил его к вам по этой причине. Сын не подпускал меня к себе на пушечный выстрел, хотел уволиться из органов и переехать в другую квартиру, а эту падаль как раз выпустили на свободу, — мужчина утыкается лицом в ладони, ерошит короткие волосы и смотрит куда-то сквозь Сашу, обессиленно потирая руками. — Знаю, сам ломал его. Собственную жену сломал также. Но не мог по-другому. Не умею, понимаешь? Он поднимается с места и подходит к небольшому шкафу, разливает по рюмкам коньяк и одну порцию протягивает Саше. Головин к спиртному не притрагивается, а полицейский залпом осушает свой бокал. — Так я хоть как-то мог контролировать Сашу. В участке были свои люди, за квартирой присматривали, и я мог заняться поисками доказательств, чтоб засадить это отродье вновь за решетку, — мужчина осушает и порцию Саши, откидывается на стуле и запрокидывает голову к потолку, тут же снова падая лицом в собственные ладони. — Не знаю, что на меня нашло тогда. Боялся отпустить его с тобой и утерять из поля зрения, вот и сорвался. Зачем-то тебя посадил за решетку. Но как потом оказалось, именно ты и другие посторонние, кажется, ему люди способны позаботиться о нем лучше родного отца. После разговора с Игорем окончательно в этом убедился. Головин нервно облизывает пересохшие губы и сидит молча, осматривая большой кабинет. Подает голос после длительной паузы: — И что теперь будет? Ерохин старший поднимается с места и открывает сейф, кидает перед Головиным увесистую папку уголовного дела и не позволяет ознакомиться, прикрывая ладонью, лишь комментирует: — Осталось только поймать с поличным. Скоро у него крупная сделка, и я думаю, там мы его прижмем, — мужчина снова убирает бумаги в сейф и закрывает дверцу. — А пока я найду нескольких добровольцев, которые обеспечат вам обоим охрану на всякий случай. Уже есть варианты. Головин поднимается с места и выходит из кабинета, не попрощавшись.

***

Марио заканчивает с работой несколько позже обычного, аккуратно укладывает в небольшую коробочку черничное пирожное, и Артем, оказавшись на кухне, уж слишком голодно стреляет взглядом на лакомство, щенячьим видом скользя по сердцу. Фернандес улыбается и протягивает ему угощение, решив сделать Денису десерт в другой раз, и Артем плотоядно осматривает сладость, с аппетитом утоляет голод. — Очень вкусно, Марио. Спасибо. Представляешь, никогда раньше не пробовал чернику. Фернандес лишь кивает и выходит в кафе, сразу же натыкаясь на Черышева. Привычный уже номер вселяется в душу приятной прохладой, и Марио прижимается мокрой после душа макушкой к плечу Дениса, сидит между его ног и мягко гладит руки, обвивающие его со спины за талию. — Марио, — Денис мнется, утыкаясь губами в затылок Фернандеса, ласково скользит по запястьям и улыбается в предвкушении столь волнительного разговора. — Я сегодня пересекся с Гончаренко, и он сказал мне кое-что. Марио разворачивается в его объятиях и теперь сидит к нему лицом, все так же сцепляя руки. — Сказал, что наша связь обоюдная, — Денис несколько тушуется, отнимает одну руку из мягкой хватки и чешет себя за ухом, смотрит неуверенно в любимое лицо и говорит снова, — но ведь я никогда не задыхался. А ты сам говорил, что у тебя была девушка. Фернандес несколько отодвигается, смущенно смотрит перед собой и все также сжимает руку Дениса. Вовсе отползает немного в сторону и облокачивается спиной об изголовье кровати. — Была девушка, — зачем-то еще раз утверждает Марио, вертя в руке пояс махрового халата, — но мой первый приступ случился прямо на свидании с ней, когда мы еще ничего не успели сделать. Даже не целовались. Фернандес немного смущается, тормошит пальцами мокрые кудри и посматривает на Дениса из-под опущенных ресниц. Черышев придвигается ближе. — Потом случился еще один приступ, и еще, — Марио морщится, не желая причинять боль ни себе, ни родному человеку столь отрицательными воспоминаниями, поэтому несколько комкает объяснения и переходит к сути его вопроса. — Когда я понял причину, сразу стало очевидным, что она — не мой родной человек. И раз так, я не мог позволить себе физической близости с кем-то… другим, потому что иначе причинил бы осознанно боль тому, с кем я связан. Тебе, Денис. Черышев тонет в его признании, окутанный чарами нежности и тепла, мягко укладывает Марио на спину, нависает сверху и нежно целует, стараясь отправить в самое сердце собственные эмоции. Марио заботился о нем уже тогда, когда понятия не имел, встретятся ли они вообще, является ли связь обоюдной, но все равно уже жертвовал чем-то ради призрачного родства, обернувшегося изначально кошмаром. Его солнечный мальчик обвивает руками за шею, жмется ближе и охотно отвечает на поцелуй, чуть вздрагивает, когда теплая ладонь касается возбуждения и доверительно смотрит в глаза, разрешая. Денис плавится от своей вседозволенности, от собственного впервые такого яркого и острого желания быть с кем-то единым целым и физически, и морально. Самому принадлежать кому-то и вкушать эту принадлежность через горячие прикосновения и томные выдохи. — Марио? — вопрос повисает в воздухе горячим возбуждением и острым желанием, и Фернандес лишь молча кивает, шире раздвигая ноги, позволив Черышеву аккуратно избавить себя от халата. Денис скользит горячими поцелуями к шее, проходится ладонями по оголенному животу и опускается ниже, ловя каждый выдох своего мальчика, прикасается откровенно и интимно, заходясь тихими стонами от такой близости с ним. Горячечно ласкает болезненное возбуждение Марио, аккуратно и практически безболезненно растягивает и утопает в каждом неровном вскрике и стоне, ощущая его цепкие пальцы на собственной оголенной спине. Осторожно покидает растянутое тело, облокачивается рукой о матрац и заглядывает в окутанные дымкой глаза, ловя немое согласие коротким и несдержанным поцелуем. Входит медленно, и Марио прижимается к нему, тянется, обнимает за плечи и загнано дышит, обдавая влажную кожу желанием, толкается в руку, ласкающую и отвлекающую от чувства растянутости, и вскрикивает, когда Денис погружается в него полностью и застывает, давая время привыкнуть, целует щеки и нос, скользя по губам. — Мой солнечный мальчик, — шепчет в самое ухо, мягко толкаясь в податливое тело, и Марио довольно ощутимо царапает его по спине, тая в порыве нежности и яркости чувств. — Только мой.

***

Чалов мерзнет под горящими окнами, окутанный крупными хлопьями ленивого снегопада. Потирает руки и все же проходит в подъезд. Стучит уверенно в обшарпанную дверь, и через пару-тройку минут мужчина впускает его в квартиру, окидывая недовольным взглядом. — Что надо? — звучит хрипло и грубо, но Федя с самого начала был к такому готов, обводит взглядом пустую квартиру, облегченно выдыхает, радуясь, что мужчина оказался дома один. — Ваш сын волнуется за вас, — видит изменения в лице, и отец Кости наступает несколько агрессивно. К этому Федя тоже был готов. Отчаянно и обреченно вздыхает и одергивает рукава куртки и рубашки, демонстрируя отчетливое и яркое: «Константин». — Теперь можете бить, если нормально разговаривать не умеете. Мужчина замахивается, проходится несильным ударом по лицу, и Чалов отирает нос, не обнаружив крови. Смотрит спокойно и сдержанно, словно не он сейчас пришел к человеку, кажется, способному в пьяном угаре выдавить кому-то глаза. К счастью, Кучаев старший оказывается трезв. Он смотрит на Чалова испытующе, долго и тягуче медленно подходит вплотную и близко всматривается в глаза, вдруг перехватывает руку и еще раз знакомится с меткой. — «Константин», значит, — отлипает от Чалова и медленно проходит в кухню, кидая через плечо, — ну, проходи, Федор. Федя сидит перед ним, не шевелясь, смотрит куда угодно, только не в глаза напротив, и сам не понимает, чего желал добиться этим визитом. Мужчина протягивает ему налитый доверху граненый стакан, и Чалов тут же отстраняет спиртное, давая понять, что пить не намерен. Отец Кости долго и испытующе смотрит, словно пытается телепатически заставить Чалова подчиниться, и тот не поддается, все так же не двигается с места и с замиранием сердца ждет его дальнейших действий. Мужчина вдруг машет рукой и произносит на выдохе: — А и ладно, — сам оставляет свою рюмку в сторону и переводит тему. — Зачем пришел? Федя улыбается себе под нос, сам не знает, чего именно хотел этим добиться, и выдавливает лишь, отведя взгляд в сторону: — Костя переживает. Мужчина как-то остро и внушительно смотрит, словно проедает насквозь, больно чешет свою макушку и чуть откидывается на табурете назад, утыкаясь спиной в стену. Собственная жизнь давит никчемностью, и каждый день тотального запоя и одиночества прогрызает сознание, обдавая калечащим холодом. Он вдруг подходит к плите и, повернувшись к Чалову спиной, как-то слабо и по-доброму улыбается. Ставит чайник и через некоторое время на столе оказываются две чашки чая и пара бутербродов с плавленым сыром. — Костик хороший парень, — мужчина придвигает чашку к Феде поближе, и тот покорно принимает угощение, откусывая бутерброд, — только вот с отцом ему не повезло. Чалов топчется в коридоре, неуклюже завязывает шнурки на зимних ботинках, и мужчина провожает его понурым взглядом, вдруг кидает в спину, обдавая несмелой улыбкой: — Хорошие вы ребята, знаешь, — и Федя кивает ему в ответ, прежде чем старший Кучаев провожает его последней фразой, — даром, что пидоры.

***

Миранчуки появляются дома вечером. Едкий запах горелого выталкивает их в кухню, и у плиты близнецы застают Федю, который знатно чертыхается, доставая из духовки черный как смоль пирог. Смолов тушуется под их взглядами, но тут же снова принимает наигранно гордый вид, машет перед их лицами результатом готовки и произносит чуть осевшим голосом: — Хотел тут вас соблазнить своим кулинарным талантом, — снова отводит взгляд, отходит на пару шагов и теряется в собственной неудачной попытке, стесняясь своего глупого вида. Леша ловит его за рукав и притягивает к себе, смотрит в глаза с неприкрытой нежностью и вдруг пересекается взглядом с Антоном, словно давая понять: «Хватит, братик». Федя вцепляется в его плечи как за бортики шлюпки в шторм, заглядывает, кажется, в самую душу, и Леша чуть заметно кивает, сжимая в руке его запястье. Смолов подается вперед и утыкается в его губы требовательным, голодным поцелуем, обхватывает со спины и жмется всем телом, тут же владея инициативой и полностью подчиняя себе. Миранчук отвечает с готовностью, вторгается в душу нежностью и немым разрешением, согласием и ответом, который Федя понимает вот так, без слов, толкаясь в него порывами чувств. Выпускает старшего и глубоко дышит, отирает муку со щеки и смотрит на Антона несколько неуверенно, все еще опасаясь его желания поиграть и заслуженно проучить за их с братом обиды. Тоша ухмыляется его нерешительности, сам притягивает к себе за руку и вовлекает в новый поцелуй, тут же сам главенствуя и подчиняя, и на контрасте с мягкими поглаживаниями Леши это просто сводит с ума Федя обнимает их обоих, притягивает к себе за шеи, и оба близнеца синхронно касаются поцелуями его чумазых щек. — Вы — мои, — Смолов шепчет это взахлеб, счастливо и трепетно, грубовато притягивая братьев к себе еще ближе, словно боится, что они внезапно исчезнут или вновь отстранятся, излучая надуманный холод. — Твои, Федь, твои, — Антон целует его еще раз, пока Леша мягко щекочет за ухом, и когда оба брата отстраняются, Тоша добавляет у двери, оборачиваясь к Феде через плечо. — Но это все равно не отменяет того факта, что убираться в кухне ты будешь один. Костя укладывается на кровать сразу по приходе домой, уставший и вымотанный за день, отвлекается только на вибрацию сообщения, лениво разблокирует телефон и резко усаживается на постели, в неверии потирая глаза. В ранее пустом диалоговом окне красуется короткое смс от отца: «Хороший у тебя малый, Кость». И тут же вдогонку летит еще одно сообщение: «Заходите как-нибудь вместе». Кучаев несколько раз стучит в ванную, трясется в немом предвкушении, и когда разомлевший от горячего душа Чалов раскрывает перед ним дверь, Костя протискивается внутрь жаркой комнатки, защелкивает щеколду и усаживает Федю на стиральную машину, прижимается всем телом и обнимает порывисто и чувственно, мягко целуя в шею. Чалов заключает его лицо в плен мягких прикосновений, сам подается вперед и прикрывает глаза, позволяя Кучаеву полностью брать над собой контроль. Не помнит, как оказывается на их постели, и лишь жадно подставляется под каждое прикосновение и несмелую ласку, давая немое дозволение углублять поцелуи и проникать теплым ладоням под пижаму. Кучаев обхватывает его рукой, пьяно смотрит в глаза и дышит в самые губы, заваливается на бок, и Федя сам придвигается ближе, касаясь его зеркально, и оба не отрывают взгляды друг от друга, ловят губами рваные стоны и теряются в обоюдном трепете первых осознанных ласк. Чалов изливается в его руку, утыкается поцелуем в плечо, и Костя сам доходит до разрядки в считанные секунды, горячечно шепчет в затылок Феди: — Я люблю тебя. Рома минует Смолова, оказываясь в кухне, забирает из шкафчика пару тарелок и вилок, желает Феде спокойной ночи и проходит в комнату, где его уже ждет Кутепов, раскрывая на столике ароматную пиццу. — Хотел приготовить нам ужин своими руками, но раз уж Федя устроил форс-мажор, ничего не остается, — мягко произносит Илья, принимая из рук Ромы посуду.