Семейный портрет

Спустя 3 года после Монтгомери       Когда Люциан вошёл в комнату Кальцифера, тот старательно переодевался. Он так повзрослел… Совсем недавно он стал совершеннолетним. И, к сожалению, потерял глаз после того, как Даниэль выстрелил в него во время небольшого приключения с Венцеславом Раухом. Ревность — страшная штука.       Чёрная повязка придавала ему холодности и отчуждённости. Словно это шрам, призванный напоминать о том, что в той ситуации нужно было проявить больше подозрительности. Конечно, Раух изменял и Люциану, и Кальциферу — столько воды утекло…       И вот повязка — напоминание о былой наивности и вере в добро.       Всегда так будет — те, кто нас любит, нам рубят крылья и гасят свет.       Люциан подошёл бесшумно, чтобы рассмотреть младшего брата получше. Полосочки белых подвязок от талии и до линии чулок обозначали свои границы. Тугой корсет формировал какую-никакую талию. Поверх всего этого чудесного комплекта Кальцифер надел шёлковый халат. Он рассчитывал на спокойный вечер с книгой перед сном, однако с приходом Люциана стало ясно: будет интересно.       И, наверное, приятно.       — Молох не будет тебя ревновать? — насмешливо поинтересовался Кальцифер. — Скажет ещё, что ты со шлюхой изменяешь.       — Он не против, — пожал плечами Моргенштерн, — знает, что я люблю поиграть с тобой. Возможно, он бы тоже захотел с тобой повеселиться. Он любит всех нас. По-своему.       — И ты не будешь ревновать его ко мне? Насколько я помню, твоя рука не дрогнула, когда ты выстрелил в меня на почве ревности. Извини, но с меня хватит любовных лабиринтов. Всё стало гораздо проще: меня призывают люди, я повышаю/понижаю импотенцию, лечу бесплодие, насылаю чары или снимаю их. И никого больше.       — То есть ты даже мне не рад? — Люциан склонил голову набок, подойдя совсем близко, и губами коснулся мочки уха Кальцифера.       Ладони медленно проскользили вдоль груди и живота, ощупывая ткань белья, проступающего там, где ещё не было ткани халата.       — Ну почему, — улыбнулся Кальцифер. — Просто если словлю ещё одну пулю, то останусь слепым.       — Мы вылечим тебе глаз.       — Это была освящённая пуля. Редкость большая, стоит дорого, но бьёт наверняка. Если бы не Экзарх, которого я нашёл на чердаке в Монтгомери, у меня бы и головы на плечах больше не оказалось.       Старший брат закрыл глаза, слегка припуская ленточки корсета.       — Одежда тебе не идёт… — прошептал Люциан, чувственно целуя брата в шею. — Со мной ты в безопасности.       — Ну-ну, — хмыкнул Кальцифер, откидывая голову на плечо партнёра. — Ты себя-то обезопасить не можешь даже с помощью нашей тёти. Молох пристроил к тебе «Адель», но у семи нянек дитя без глазу.       Люциан усмехнулся, несколько раз подув в ушко любовнику, и зажал вставшие соски младшего брата промеж пальцев, массируя их, чем возбуждал невозбранно.       Кальцифер сдавленно застонал. Закрыл глаза. Тая в объятиях, он слегка выпятил зад, чтобы ягодицами почувствовать наливающийся страстью член мужчины. Его — уже предательски встал, оттянув белое кружево.       Люциан фыркнул, обнаружив такую реакцию, и повалил брата на кровать.       Когда Моргенштерн накрыл собой Кальцифера, тот стал совсем иной, снова словно в детстве. Люциан был его первым партнёром, первым мужчиной, и первый секс случился чувственный, нежный, многообещающий и немного шальной. Люциан раскрыл потенциал Кальцифера, отпустив его потом с мыслью, что в мире есть что-то хорошее.       Чем здорово навредил.       Искать любовь под надзором Азазеля, владельца гарема, полного инкубов и суккубов — их родного дома. Кальцифер проявлял небывалую наивность. С той же наивностью рухнул в объятия Рауха, который украл его из-под венца с Холландером.       Медовый месяц… Монтгомери…       Сколько крови утекло.       И ещё утечёт.       Люциан осторожно раздел Кальцифера: корсет словно кокон для прекрасной ночной бабочки. Выпускаешь из этой белесой, почти яичной, скорлупки, и навстречу ароматное дыхание. Мягкое и податливое тело, желающее ласки. Хватит с Кальцифера пленяющих психопатов и стокгольмского синдрома. Брат никогда не сделает больно.       Дальше пошли ленточки и застёжки, подвязки и чулочки. Спустив влажные от смазки трусики Кальцифера, чтобы парой пальцев проникнуть в анус, Люциан языком касался груди — посасывая съежившиеся розоватые вставшие соски. Рука была занята упоительной подготовкой к главному.       Откинувшись на подушки, Кальцифер стонал, задрав голову и крепко обняв мужчину за шею. Из здорового глаза текли слёзы, из закрытого повязкой — капли крови.       Люциан остановился.       — Что такое, малыш? Почему ты плачешь? — он был весь внимание.       — Со мной… после того раза… ну… с тобой… Никто так со мной не обращался, — взрослый демон плакал, как ребёнок, которому долго отказывали, он почти забыл этот дивный запах конфет и шоколада, ведь родители против кондитерской — вдруг отравишься или растолстеешь.       И сейчас спасательный круг из нежнейшего клубничного мусса.       — Тише, котёнок, тише… — шептал Люциан, прижав младшего брата к себе.       Он гладил его по волосам, обнимая, и вдыхал запах волос. Восхитительный цветочный аромат.       Проглотив последние слёзы, парень вытер лицо и поцеловал мужчину в губы. Слегка лизнув их, он легонько куснул и усмехнулся.       — Кальцифер — 21 годик, — прокомментировал тот.       Люциан хмыкнул, проникая языком между губ младшего, и продолжил массировать пальцами его простату. Кальцифер хватался за крепкие плечи и предплечья, оставляя на них следы от когтей.       — Мне… Так хорошо… — выдыхал парень и выпячивал грудь.       Люциан фыркнул, мол, то ли ещё будет. Ему нравилось играть с братом, пускай это и была непозволительная шалость и роскошь. Кальцифер в его сердце занимает то же место, что и Молох, и Люциста. Главком давно смирился с инцестуальными настроениями в роду Моргенштернов. Демоны похоти — что с них взять? Молох был падшим ангелом, на ступень выше — по праву создания. Демоны же — просто арбузы на жарком поле, коренья которого посадил Люцифер.       Опустившись до живота, Люциан смачно полизал вставший член младшего брата и оказался ещё ниже. Проникнув языком в узкую дырочку и начиная иметь парня, он взялся за бёдра, чтобы лучше удержать Кальцифера, когда тот не будет знать, куда деваться от оргазменных волн по всему телу.       — Л-Люциан… Я хочу тебя… Как же я… Я сам не свой…       Моргенштерн похотливо лизал член Кальцифера, чтобы выделилось ещё больше смазки.       Проникновение было быстрым и скользким, тягучим и сводящим с ума. Крепко взявшись за бёдра, Люциан спермой наполнял зад младшего брата, часто дыша и тоже постанывая, — Кальцифер был невероятно узок и чувствителен.       — Люциан…       Парень кричал от удовольствия, когда Люциан буквально втрахивал его в кровать, заставляя извиваться и царапаться, кусаться и просто млеть.       После секса Кальцифер долго не мог прийти в себя.       Замотавшись в простыни, тот часто дышал и улыбался. Повязка спала, и Люциан увидел грубо зашитое веко.       — Ты невероятен, — улыбаясь, произнёс тот.       — Не ври, — так же улыбнулся Кальцифер. — Надо было Даниэлю добить меня.       — Ну, ты же, вроде, больше никуда не вляпался?       — Нет, — покачал головой младший, — с меня хватит и Рауха, и Холландера… Зато есть Пэм. Но я не занимался с ней сексом, она мне, как сестра, и не более. Быть геем — моё проклятие. Быть инкубом — проклятие. Зависимость, податливость, похотливость… И как объяснить, что быть таким — больно, и хочется хоть немного света в жизни, чтобы она не казалась такой паршивой.       Я отдавался, веря, что меня возьмут на карандаш, но…       Ты сам понимаешь.

      Я уже ни во что не верю и ничего не жду.