Аргументы и факты

В общем, я ошибся. Тот поцелуй не был завершением сказочки. Скорее – началом новой истории, только… с другим окончанием, да больше не на сказочку похожей, а на мелодраму. И не знаю, где акцент поставить – на первом корне или на последнем… С Павлом мы нормально доехали, он, ухи наевшись, а вернее – водки, опять уснул. Я его не позвал, хотел безумно, но сдержался. Во-первых – он не намекнул, не попросился, к себе не пригласил, а навязываться… не буду я, не дождется. Во-вторых, отвык я от такой секс-нагрузки, все мышцы тянули, ныли. А если он у меня останется, понятно, что отдохнуть не получится. А необходимо, завтра впрягаться в рабочие будни, да и себя нужно в порядок привести. Я Пашу к нему отвез, узнал хоть, где он живет, а это в самом центре, квартала через три от офиса. В принципе, недалеко. ППП вещи из багажника забрал и стоял, смотрел на меня, и, блядь, взгляд такой, лучше бы я его не видел – опять эта вина и сожаление непонятные. И уйти он не может, и сказать что-то хочет или объяснить, и вижу, вижу, что он с собой борется. Вдруг догадался или почувствовал – если позову, он плюнет на то, что у него в голове творится, на борьбу… Не позвал, кинул: «До завтра» и газанул с места, аж резиновый след на асфальте остался. Дома… а дома я передвинул диван, кресло переставил. Но особо ничего не изменилось… Что-то недостаточно у меня мебели, надо бы еще прикупить. Чтобы было что подвигать. О! У меня же есть огромная диффенбахия в кадке, ее – перекатил в другой угол, поближе к окну. С удовольствием книжки перебрал – разложил по темам и авторам. Мне родители свою библиотеку оставили, не могу сказать, что я такой любитель почитать, но не выкидывать же. Пусть пылятся. Хотя, пыль я стер… Порядок навел, нууу, в моем понимании – порядок. Полы и посуда чистые, дверные ручки к рукам не липнут, в ванне нет волос, а на зеркале – брызг. Порядок. Кстати, вспомнив о Павле, в шкафу учинил разборку. Бляаа… барахла у меня накопилось, я и половину одежды не ношу. Я вообще такой – малотребовательный… Лежал и думал… да, малотребовательный. Факт. Осталось только выяснить, что же из того «мало» мне требуется. Хочу я Пашу? Да. Как надолго хочу? Все равно – неделя, две, три. Или месяц. Без разницы. Мне даже еще одной ночи будет достаточно. Решил. Хочу я ли знать о Паше? Почему он себя виноватым чувствует? Нет. Хочу узнать, остался ли у него там, в Москве, кто-то? Нет. Хочу ли я выяснить, на что Сергей намекал? Нет. Решил. И укутался, словно коконом, отделяя себя от вселенной, не позволяя ей пробиться сквозь плотную, сотканную из моих решений ткань ни фактами, ни аргументами. Я всё решил… пусть сказка, или мелодрама продлится столько, сколько это возможно, а потом… Потом я откроюсь, пускай валит хоть целый камнепад – будет уже неважно. Поменяю ли мнение, перегорю ли… или нет, неважно. Поэтому легко получилось поприветствовать Павла Павловича следующим утром, легко говорить ему «вы» в разговорах, легко вспоминать наш отдых, смеяться вместе со всеми. Удивленно поднимать брови: «Да вы что!?», когда кто-то высказывал предположение кто и с кем ночевал, и что происходило за закрытыми дверями. Даже от Сержика, когда он ко мне пристал: «Давай, Максим Алексеевич, расскажи, кто она?» отмахнуться получилось легко. И слушать его рассуждения о ППП – что он точно знает, что Оксанка ночь провела с Викой и Женей, и где же и с кем развлекался наш уважаемый Павел Павлович, ему очень интересно, было легко. В первый рабочий день после приезда с базы я сам к нему зашел в кабинет. Вечер уже, время девять, но народ уходить пока не собирался, и Паша сидел со своей дамой, специалистом по «жизни», что-то обсуждал. Махнул мне, приглашая, я и уселся в кресло, сидел, наблюдал. Как он ей вопрос какой-то разъяснял, спокойно, рассудительно, тихим голосом. Дама, кивала, как китайский болванчик, со всем соглашаясь. Он говорил, а на меня взгляды кидал, колкие, нервные… и в то же время, будто меня глазами раздевал. Ага, представил, сейчас галстук снимет, затем – ремень расстегнет… Смешно. А потом над головой у дамы – та наклонилась к документам на столе – меня спросил глазами: «Что хотел-то?» Я и ответил, губами произнес, но без звука: «Придешь сегодня?» Он задумался, и я замер. Ждал. Я-то для себя всё решил, теперь за ним выбор. Ждал. Дождался, он выдохнул: «Да». Вот и все, не больно совсем, и не страшно. Паша пришел в одиннадцать, усталый, вымотанный до предела. И больше никуда, не считая, офиса и коротких отлучек к себе на съемную хату, не уходил. А моя реальность разделилась на две части: вне кокона и в коконе. Вне – это улица, дорога, офис, работа, Москва, Веня с генеральным, клиенты, Павел Павлович Проскурин, планета, вселенная. А в коконе – только я и Паша. Кокон под напором реальности то сужался до границ черепной коробки, то расширялся до размеров моей квартиры – когда вечерами, после работы, Паша звонил в домофон, и реальность оставалась где-то далеко, за порогом. Сумасшедшие ночи, а иногда и сумасшедшие вечера, когда он, едва переступив порог, подхватывал меня, прижимая то к стене в коридоре, то к холодильнику на кухне, или усаживая себе на колени. В такие вечера мне казалось, что вот он – конец истории, это прощание. Слишком торопливыми были его поцелуи, слишком резкими толчки, слишком жадными руки. Но… на завтра все повторялось – день забирал у меня мою сказку, возвращая к реальности – к официальному «вы», дежурным улыбкам, постоянному контролю – как бы не пропалиться, не совершить глупость, не выйти за рамки. К громким разносам генерального, утренним селекторным совещаниям с центральным офисом, к нервирующему ожиданию проверки. А вечер возвращал обратно в теплый молчаливый уют кокона. И так по кругу – неделя, две… Сказать, что в нашем коконе мы существовали как в безмятежной сказке, значит соврать. Скорее – в басне… Паша… Черт! Все познается в сравнении, и если раньше я никогда не задумывался, как мы с Лилькой уживались целых три года, то сейчас задумался. Уживались, потому что оказались похожими друг на друга, да и вектор наших желаний совпадал. Она хотела семью, детей. И я того же. А то, что мы иногда не могли отыскать утюг или теряли трубку от телефона… нууу, злились, кричали, потом успокаивались и шли, например, в гости, в том, что не требует глажки. Или звонили с мобильных. И все. Она оставляла кофе незакрытым на столе, я закрывал и убирал, только всегда в разные шкафчики. Она знала, я знал. Как-то так… А с Пашей… мы – совсем непохожи. И злость его другая, тихая, внутри, даже не злость – снисхождение, что еще хуже… Первый раз я столкнулся с подобным через неделю после корпоратива, утром. Ночью мы спали, просто спали – вчера и я, и он приползли выжатыми, как два лимона. У меня были тяжелые переговоры, потом мы обсуждали тактику с Серегой и Оксанкой, потом до меня докопался по селектору куратор из центрального, интересовался работой с банками, вот и выдавил из меня весь сок, а Паша – у него как всегда, полный пиздец, плюс уголовное дело завели на одного агента. Так что не до траха было, посмотрели что-то по телеку и отрубились. Утром мне вставать не нужно рано – встреча в городе, я и спал себе мирно, пока меня грохот на кухне не разбудил. Выполз, а там ППП один за другим шкафы открывал и захлопывал дверцы с силой, с отмашкой. – Что-то ищешь? – я пузо почесал, зевнул, еще не проснувшись до конца. – Блядь, Макс! Где кофе? Вооо… если вы думаете, что он орал, то зря – он спросил почти шепотом. Тут до меня и дошло, что Паша психует – повернулся, смотрит на меня, ответа ждет, а желваки ходят. Я молча прошел в кухню, выдвинул ящик рядом с холодильником, банку достал и на стол ее шмякнул. – Вот, – говорю, – на здоровье, было бы из-за чего психовать… Он выдохнул, на часы посмотрел. И я посмотрел – ага, поджимает время, а Паша еще не одет. – Можешь мне объяснить логику, Макс?.. Я не понимаю… Почему кофе сегодня там, где вчера стояли бутылки с маслом и уксусом, а не там, где он всегда до этого был? – голос тихий, чую – он сдерживает себя, старается проникнуться ситуацией. Я плечами пожал. Как ему объяснить то, чего я и сам не знаю? Вчера перед сном хотел чаю попить, а коробка с пакетиками задвинута за банкой кофе, банка мешала, я их и разделил. Чай теперь наверху, кофе – внизу. Такая вот логика… Ну и постарался, объяснил все же… Он меня обнял, в глаза посмотрел, а во взгляде то самое, мною ненавистное, выражение – будто я дитя малое. – А рубашки мои где? Чёёёёрт… Точно, я его рубашки перевесил. Тут у меня есть оправдание, но я о нем не скажу… Что мне хотелось ему больше пространства выделить, подчеркнув таким образом, что у него есть тут свое место. И я его вещи перевесил в другую часть гардероба, с отдельной дверью. Блин, у него что, мозгов не хватило и гардеробными дверями похлопать? Нашел бы сразу. Или меня будить постеснялся? Я не стал все это ему рассказывать, все равно не поймет, просто принес плечики с рубашками, сразу все пять. Пусть выбирает. Он снял с плечиков одну, одевается, на меня не смотрит, торопится. Ну и флаг ему… постоянно-положительному… в руки. Уже уходя, все же поцеловал. Это типа я был награжден его снисходительным прощением. Да пошел он… В офисе за день мы не пересекались, и вечером я уж думал, что и не ждать его больше. Сам разозлился… блядь, из-за такой ерунды, подумаешь, кофе он не нашел, рубашки… Я, блядь, сейчас и диван обратно передвину, и фикус ебучий, или как он там… диффенбахию… Ну и передвинул. Паша пришел, когда я как раз горшок с цветком в угол перетаскивал. Замер в гостиной, огляделся по сторонам. Я ему и кинул зло, что, мол, заблудился в пространстве? Думал, поругаемся… Но… я же говорил, ППП – спокойный, обычно, как танк. И тут – он лишь усмехнулся, попинал кадку легонько и ехидно поинтересовался: – А цветочек-то в чем провинился? За что ты его солнца лишил? – догадался, что я бунт на корабле устраиваю, таким собственным, ебанутым способом. – Ему на солнце вредно… В общем, он без дальнейших выяснений отношений меня на диван и завалил… Стянул футболку домашнюю, шорты… даже не поцеловал, сразу согнул пополам, и поцеловал… понятно, что не в губы… Я свою власть над ним ощущал каждой клеткой, каждой молекулой… Только власть эта эфемерная и слишком быстротечная, оргазмом заканчивается моим, его… А потом опять непонятки начинаются. Даже задумываться не хотелось. Только продлить момент… Он же только пиджак снял, рубашку расстегнул, да брюки с трусами до колен спустил, а галстук так и болтается на груди… Я изловчился, за галстук его подтянул к себе – вот так, лицом к лицу, когда мои глаза видит, он будто успокаивается, и голод его чуть утихает. И все получается медленнее, нежнее… Так, как мне сейчас необходимо. Долго, спокойно, протяжно… И реальность перестает сжимать стенки кокона… С того дня Паша, видимо, для себя определил политику поведения, теперь он со мной договаривался. Ставит тот же утюг – мне он вообще не сдался, я раз в неделю шмотки в прачечную сдаю – на нижнюю полку в шкафу и говорит: – Макс, давай договоримся, что утюг всегда тут стоять будет. – Договорились, – отвечаю, – а что не договориться, можно… И так же с кофе, чаем, телефонами, зарядником, ноутбуком и прочими вещами, подвергающимися наиболее частому перемещению. Я, конечно, забывал иногда про договор… но честно старался. И он старался. Проверка к нам в филиал нагрянула ровно через две недели. Четыре аудитора, два безопасника, айтишник и куратор регионов. Собственной персоной. Немаловажной, кстати, персоной. Сказать, что офис трясло, не сказать ничего. Это был… всеобщий инфаркт. А у Игоря Сергеевича инфаркт случился буквальный. По крайней мере, в больницу он загремел с этим диагнозом, а правда это или симуляции, не в курсе. Ебли всех, в хвост и в гриву. Начали с нашего отдела, что тоже логично, но ничего глобального не нашли, мелочевку одну. Да и знали безопасники о серых схемах и откатах банкам, и про обратные откаты – от клиентов, которые кредиты брали и имущество страховали. Но у меня все по чесноку, все в отчетах, что я Вене и генеральному отдавал. Что-то оставалось на отдел, но только после согласования с Игорем Сергеевичем. А куда уже те деньги дальше уходили – чего не знаю, того не знаю. И про коттедж трехэтажный генерального ничего не знаю… Так что от меня быстро отстали. Куратор даже удостоил меня похвалы, будто бы от самого-самого высокого руководства в Москве передал, что я на хорошем счету. Да мне по-барабану их похвала, выше я не собираюсь лезть, нет во мне честолюбия, а на мое место особо желающих нет. Практика такая сложилась негласная – начальник отдела работы с корпоративными клиентами, по-простому – с юриками, уходя, и портфель страховой утаскивает, многое же на личных связях зиждется. Уйду я в другую компанию – уйдет половина клиентов. Половина – Оксанкина, Сережка больше на подхвате. Вот такой расклад, так что их похвала мне до… фонаря. А в рознице наступил полный апокалипсис регионального значения. Бедный Паша, сколько на него вылилось дерьма, и все благодаря Вениамину и шефу. На него все и свалили, сам видел, мне куратор показал Веничкину докладную, где черным по белому было написано, что Проскурин Павел Павлович со своими обязанностями не справился, допустил развал, не внедрил программу, и по его вине база по БСО потерялась, поэтому и пошла волна неучтенных полисов к возмещению, и прочее. Куратор моего мнения спрашивал, как одного из самых благонадежных сотрудников. Вот тут я включил свою убедительность на полную силу. И по программе прошелся, и по Венечке, сука он, что его щадить, и про Павла Павловича, что лучшего начальника на рознице я еще не видел. И как он коллектив удержал, как сидел тут до посинения. Все сказал. И даже больше – пусть Серега меня убьет за то, что раньше времени расчехлил заначку, но потом – нагло попросил, просьба-то скорее на шантаж смахивала, уважаемого куратора все слова Вениамина и Игоря Сергеевича на десять делить, а то и на сто, и дать Проскурину еще один шанс. А если им показатели нужны, то готов пожертвовать… ну, не жопой, но всем своим временем и уговорить нашего местного олигарха Равиля Бероевича Шамаянова застраховать у нас свой вертолетный парк, десять машин по цене от трехсот до пятисот миллионов рублей. И намекнул: останется Павел Павлович – будет олигарх, ну, и наоборот, соответственно. Только умолчал, что все уже на мази, и контракт готов к подписанию, но мы с Равилем договорились, отложили все действия до следующего квартала – ему не к спеху, а нам охрененный плюс к плану. Про Шамаянова отдельный рассказ можно написать, про знакомство с ним, уходящие корнями в мою тесную дружбу с Ильей-банкиром, так что… У нас с ним все полюбовно решено. Я разглагольствовал, а куратор смотрел на меня… странно, как на чудную зверюшку или пришельца, который до этого лежал в криокамере, а тут встал и заговорил. Чую – он мои слова принял, но убедил ли я его или нет, непонятно. Скажете мне, что я ради Паши старался? Нууу, и ради него тоже. Главное, чтобы он остался, хоть на рознице, хоть на юриках, хоть на месте Вени, хоть на моем… Лишь бы остался…