Система

Для искусственного пляжа за траншеей магистрали у «Небьюлы» слишком маленький дорожный просвет, но Кейт переключает на ручное управление. Вырубает автоматику. Полностью. Иначе она начнет истерить красной пульсацией и предупреждающими треугольниками на экране. У искусственных мозгов нет воображения, нет понимания, что можно так: сбросить скорость, съехать на бетонную площадку, пролавировать между столбиками ограждения и нырнуть в прореху двух металлических полос. На скоростной магистрали, ведущей из неонового сполоха большого города в чудесную страну дворцов и вилл, это единственное место, где существует свобода выбора. Опасная зона. Результат сотен лет сражения с океаном за клочок обетованной земли: широкая платформа из спрессованного мусора, для эстетики присыпанная идеальной галькой и меленьким песком. В самый первый раз Кейтом движет любопытство. Прореха между двумя металлическими полосами похожа на вход в закрытый парк аттракционов. Она как приглашение, как приоткрытая дверь: толкни, войди. На карте коммуникатора пространство за двумя линиями огибающей побережье магистрали — желтая фасолина. Размеченная, как место, непригодное для вождения. Запрещенная полоса, куда нет доступа. Но Кейту нравится нарушать правила. Нравится, потому что из дурацких правил состоит вся его жизнь. «Не забывай, что здесь», - кончиками пальцев Сеймур стучит себя по белому виску, - «мы всего лишь дикие животные. Обезьянки, однажды соскочившие с деревьев и отрастившие клыки. По-настоящему, любящие только жрать, трахаться и ничего не делая, полеживать на солнышке. И никакая культура не в силах этого изменить». Так говорит Сеймур, который с детства нарушает все установленные для него правила. Так говорит Сеймур, который всегда оказывается прав. Кейт сбрасывает скорость. Съезжает на забетонированную площадку резервного дорожного кармана, в единственном месте, где у него есть свобода выбора. Что движет им сейчас? Тот факт, что любые решения, принятые под давлением эмоций, - плохие решения? Тот факт, что из дома с грандиозным видом на океан он не сможет уехать в квартал Намба незамеченным? «Эйч Кей» старательно регистрирует перемещения всех своих верных пажей. Она не любит, когда дикие животные берут верх над тоненьким напылением культуры. Ведьма не хочет проблем: скандалов в прессе с праймерами, любящими наряжаться в кружевное дамское белье, видеозаписей с крошечной камеры-паучка, где директор «Фарма» вставляет малолетке с плоскости на фоне сочно-алых стен и молочно-белых простыней. Пажи «Хай Кибертроникс» - тряпичные марионетки. Если кукла упрямится и не желает танцевать, ведьма начинает дергать за лески, продетые сквозь ладони и матерчатые башмаки. Но водить ее за нос — не сложно. Не сложно с тех пор, как Кейт нарушает главное правило — уничтожить любую обнаруженную моноструктуру в течение двадцати четырех часов. - Бионты слишком примитивны, - он поднимается, не в силах усидеть. Проходит по краевой плитке бассейна. Опускается на корточки. Проводит по теплой голубой воде рукой, и за его пальцами смыкается волнистый след. Кейт знает: полулежащий в шезлонге Сеймур сейчас наблюдает за ним своими неподвижными красноватыми глазами. От этого внимательного взгляда всегда неприятный холодок между лопатками, металлический привкус на серединке языка. Быть может, именно так леопарды следят за извилистым полетом красочной полинезийской бабочки. Заинтересованно. Хищно. Не мигая. Так Сеймур с самой первой встречи смотрит на Кейта, и никогда — на Софи. Но он улыбается, не размыкая губ. И впечатление такое, словно на гипсовой маске вдруг прорезается черная полоса трещины — тонкий раскол: - Клонируй кошечек и радуйся, брат мой, если роль демиурга не дает тебе покоя. Кейт поднимает на него глаза. Сеймур приходит по ночам. Уделать охранную систему виллы для него — раз плюнуть. В Токио нет разблокировщика лучше. В мире нет. Сеймур зажимает Кейту рот, чтобы тот неосторожным возгласом не спровоцировал выезд полицейского наряда быстрого реагирования. Теперь он улыбается из глубокой раковины шезлонга, но в красноватых зрачках всё то же пристальное внимание леопарда, наблюдающего за полетом яркой бабочки. Кейта злит его божественное спокойствие, злит весь разговор. - У меня нет пятидесяти лет на селекцию. Смеется Сеймур так же, не размыкая губ. Это сухой шорох бумажных страниц, а не смех. - Всё и сейчас? Кейт злится. - Ты не понимаешь. На минуту гипсовая маска окутывается молчанием. Под резкими скулами темными областями лежат глубокие тени. Иногда Кейту кажется, что Сеймур может молча смотреть в пространство часами. Не кажется. Так оно и есть. Но маска снова трескается, говорит задумчивое: - Я знаю одного кислотника в Намбе. Странная фраза от статуи оракула, изрекающей либо обидные насмешки, либо туманные пророчества. Оракул всегда знает истинные мотивы пришедших к нему с вопросами людей. Фраза должна быть значимой. Но эта вечная игра в божественное всеведение надоедает Кейту еще в детстве: - Даже если бы я согласился восстанавливать его спаленные химией мозги, никто не позволит мне экспериментировать с живым человеком. И снова шорох страниц. - А кто предлагает тебе экспериментировать? - Сеймур прикрывает свои демонические глаза. - Парень был когда-то медвежатником по части закрытых военных баз. У него есть данные по червю. Какое Кейту дело до закрытых военных баз? В «Фарме» у него и без медвежатников к ним — полный доступ. И там ничего нового. Но он все-таки переспрашивает: - Данные по червю? - Да. - Я должен быть поражен? - Данные по «Ворм Текс», малыш. До войны эта штука была покруче всей твоей «Эйч Кей». Они делали моноструктуры. Старый миф. Долгая история. Ни одного доказательства. Ни одного подтверждения, что эта история основана на фактах, хотя бы близких к действительности. Поэтому Кейт снисходительно улыбается: - Собак более реальных, чем собаки? Но Сеймур и не думает шутить. - Людей более реальных, чем люди, мой мальчик. - Все это сказки, - Кейт поднимается, возвращается от бассейна к шезлонгам, делает себе «маргариту», - сказки, что словно призраки семнадцать лет бродят по Намбу. Часть вашей мифологии. Скорректировать некоторые гены в одной клетке будущего эмбриона на нашем уровне еще возможно, но собрать миллиарды клеток взрослой особи в единый организм и при этом иметь возможность полностью перезаписывать ее жизненный опыт — нет. Гипсовая маска парит в голубом свечении от теплой воды бассейна. Снова раскалывается черной трещиной улыбки: - Спроси про операцию Внедрения у своей всезнайки Ши. «Ворм» делал оружие для миссий на континенте. Весьма необычное оружие. Ши знает. Она расскажет. Идеальная галька щелкает по днищу, рикошетит из-под колес. Кейт выезжает на широкую площадку у самой кромки. За ней к черной глянцевой воде ведут исполинские ступени. Лестница для великанов. Он заглушает мотор. Ждет, когда подъемник выпустит его наружу. Сырой, холодный воздух опасной зоны льнет к коже. Ледяной ветер сразу раздувает волосы, забирается под слишком тонкий пиджак. Опасная зона пахнет влажной гнилью океана. Город отсюда кажется призрачным нагромождением световых башен. Над ним плывет розово-зеленый ореол тумана. Внутри рассыпаны красные бусины сигнальных огней. От проносящихся по скоростной магистрали машин — волны втягивающего звука. Над чернотой вечернего океана, под рваным полотнищем бурых туч — багряная закатная полоса. Кейт зябко обнимает себя за плечи. На виллу ехать не стоит. Решения, принятые под давлением эмоций, - плохие решения. Есть другой вариант. Год назад «Фарм» подписывает контракт с гигантом поп-культуры. Студия звукозаписи вкладывает большие деньги в перспективное направление агрессивной музыки. Жадными щупальцами она хочет охватить подростковую аудиторию. Поддержать контролируемый бунт молодежи против правил. Энергией всегда можно управлять. Гиганту нужно продаваемое лицо, способное одинаково привлекать оба пола. Давняя игра на подсознании диких животных. Гиганту нужна андрогинная кукла, чтобы тайные желания бередить. «Фарм» делает будущей мечте истерящих подростков и хрипловатый, сексуальный голос, и совершенное тело на грани, и правильное лицо. На плоскости теперь сотни дешевых шлюх, похожих на Хидзуми. Любая поп-культура — индустрия желания, индустрия секса, индустрия продаваемой красоты. Бурный, скандальный роман с прототипом дешевых шлюх ничего общего с индустрией не имеет. Всего лишь прикрытие. Хидзуми Ливу и в подметки не годится. Но в отличие от Лива Кейт может трахать его официально. Он пользуется этим на всю катушку, когда водит ведьму за нос. Эш знает всех пост-хиппи Намба. Он найдет ту дрянь, что внедрила паука в отель. Вряд ли эта дрянь знает, кто Лив на самом деле. Так, как знает Ши. В первую очередь - к Эшу. В первую очередь - к нему. У Софи много тайн. В рыжих армейских ботинках на шнуровке ее тонкие лодыжки похожи на две ветки, воткнутые в широкие уродливые колодки. Иногда Кейту кажется, что одно неосторожное движение - и колодки слетят. Но они всегда держатся. Софи опускается на щербатые доски чердака, становится на коленки, заглядывает в пугающую темноту под сдвинутыми вместе железными койками. На койках — тюки пыльных матрасов и старых одеял. Из щелей в забитом окне на них сочится тусклый, унылый свет. Софи вглядывается в темноту. Кейт старается не смотреть на изгиб ее спины, на холмики позвонков под розовыми цветочками черного жесткого платья. Платье такое же уродливое, как и армейские ботинки, - неподходящее рубище для ее пронзительной красоты. Но Софи не подозревает, насколько она красива. Поворачивает голову к Кейту, нетерпеливо протягивает грязную ладонь: - Давай хлеб. Я его выманю. Кусок клейкого серого теста с мягкой бурой коркой украден из кухни утром. Держать его долго нельзя. От мглистой сырости всё плесневеет за сутки, вездесущий песок скрипит на зубах. Холодные одеяла на кроватях всегда кажутся тяжелыми и сырыми. По ночам Кейт делает в них пещеру, укрывает Софи крылом, как маленького, слабого птенца. Теперь отдает ей серый кусок, тоже опускается на коленки и заглядывает в темноту под койками. Кажется, что там никого нет. Но у Софи много тайн. - Может, он сдох? - Сам ты сдох, — Софи шипит, дает ему тычка голым острым локтем в бок, шепчет: - Он точно там. - Повышает голос, тянет хлеб на ладони в темноту: - Эй, смотри, что у нас есть. В следующее мгновение она проворно отдергивает пустую руку. Кейт успевает заметить только мелькнувшую белую лапку. Лапка маленькая, тощая и какая-то кошачья. По крайней мере, нестрашная. Из темноты раздается жадное чавканье. Тоже нестрашное. Софи засовывает в темноту под койками голову. Спрашивает: - Эй, ты говорить умеешь? Руки у Софи в черных пятнах синяков и в красных жгутах царапин. Кейт тянет ее за голый локоть назад, шепчет: - Оно и тебя сейчас сожрет. - Не сожру, голос обиженный, совсем-совсем детский. - И я не «оно». Я - Эш.