Система

В отличие от искусственной гальки на платформе из спрессованного мусора, камешки на дорожке, ведущей к арендованному лейблом особняку, - самые что ни есть настоящие. Декоративные. И, насколько знает Кейт, рассортированы и уложены вручную: кораллово-розовые на бело-голубых. Название группы напоминает фигурный росчерк помадой на подвенечном платье невесты. Не хватает только свадебного торта, сердечек и букетов из анемонов и роз. Но Кейт вовремя одергивает себя тем, что белый здесь — цвет траура, а в последнем видео, прагматично рассчитанном на сверхчувствительность подростков к мистическому и трагичному, Crew на всю катушку тиражировали эстетику упадка, парящих в мрачных небесах воронов и средневековый готический интерьер. Внимательно к деталям. Под нервные партии красных скрипок и долгие пассажи электрогитар. Ни одной фальшивой визуальной ноты. Потому, что Тоси предельно работоспособен и готов сидеть с «Дримворкс» часами, обсуждая и оспаривая каждый неугодный ему кадр. Потому что Тоси не по годам умен. Знает: все новое — это хорошо забытое старое. То, что привлекало однажды, обязательно привлечет вновь. Главное — правильно подать. Тоси намного лучше диктующих ему жесткие правила продюсеров понимает, что именно нужно воющей от эйфории толпе. Что бы там ему ни приказывали, он всегда поступает по-своему. Стратегия победителя. В каждом интервью, даваемом круглосуточному музыкальному гипернет-порталу, он без устали повторяет биомассе без малейших кривляний: «Я похож на вас. Я — это вы». Говорит серьезно, хрипловато-сексуальным голосом, сделанным ему в «Фарме». Ложь. По каждому из пунктов. Тоси — не они. Вот Хидзуми, возможно, да. Призрак, сотворенный из их мечущегося желания эфемерно страдать и эмоционально мучиться в мире, где всё залакировано на стадии «прекрасно». В мире, который такими людьми, как Хозяин и Као Борг, превращен в совершенный Плезантвилль. Кейт хорошо понимает: в силу юношеского максимализма даже сытых подростков всегда будет привлекать бунт против установленных правил, против их собственных отцов. Взрослую биомассу влечет покалывающее в носу ощущение риска, несхожести, протеста. Хидзуми не в их системе ценностей: каждый год бережно омолаживаться, каждый день искать себе новых, но безопасных для здоровья развлечений. Цветущая вечной молодостью, помешанная на этике биомасса тоже любит втайне грязно помечтать. Каждой эпохе нужны хорошие боги. И плохие. Каждому времени нужен целый пантеон. Хидзуми — их плохой бог. Сетка красных лазерных лучей бьет Кейта по глазам — очередное сканирование биопараметров для идентификации личности на въезде. Но в особняк из кубиков у директора «Фарма» допуск без ограничений. И далеко не в пресс-рум. Он может приезжать в арендованный домик группы в любое время дня и ночи. Чего не скажешь о преданных, повсюду идущих за своей яркой звездой фанатов — у чугунных решеток ограды ровными рядами разноцветных треугольников раскинулся целый палаточный городок. Дальше ворот фанатов не пускают. Чтобы не разорвали кумира на тысячи реликварных клочков. Поп-журналистов и и сторожащих сенсационный кадр папарацци не пускают тоже: со всех сторон на «Небьюлу» накатывается людская волна. Камеры в вытянутых руках поставлены на запись, вспышки телевиков бликуют на капоте, выведенные из режима ожидания обезьяны беспроводных джунглей эстафетой подхватывают чей-то пронзительный крик: «Это Кейт Маттиас!». Стая бандерлогов. Вокруг «Небьюлы» закручивается толпа. Автоматические ворота медленно открывают свободную дорогу к бесформенному нагромождению алых кубов особняка. Волны злой, агрессивной музыки слышны даже отсюда — у Crew постоянная репетиция, постоянная вечеринка, постоянно кто-нибудь из редких избранных в гостях. - Кейт! Кейт, один вопрос, - рядом с боковым стеклом с пару секунд упрямо маячит красный дождевик, но его оттесняют, у крыла машины возникает давка и толкотня. - Господин Маттиас, правда, что «Фарм» сейчас работает над образом Джей Си? Какой она будет? У вас с ней роман? Как на это отреагировал Хидзуми? - Кейт! Пара слов! Он рукой показывает «Без комментариев», закрывает лицо, чтобы его было хорошо видно, прибавляет скорости. Дальше автоматических ворот у стервятников токийских таблоидов хода нет. Улыбающиеся бионты из обслуги дома выталкивает и фанатов, и журналистов взашей. И — мысленная острая галочка «сделано» рядом с первой графой воображаемого списка «to do». Уже через пару минут и блестящая от вспышек «Небьюла», и он сам, неловко прикрывающийся от объективов растопыренной пятерней, попадут в ленты светских новостей, всплывут в окнах коммуникаторов, появятся на всех мониторах вокруг неоновых площадей. Прикрытие работает без осечек. Кейт знает: выехать из особняка можно на одной из спортивных тачек незнаменитых и поэтому неинтересных для папарацци гостей. Благо, для создания массовки по кубикам таких гостей всегда разбросано достаточно. Но сначала надеть плащ-невидимку — стандартный наряд торчков Намба: грязные кеды, разодранные в мясо на коленях джинсы, куртку цвета хаки и глубокий вязаный капюшон. Дальше - бросить тачку на произвол автопарковщика где-нибудь на улице, при въезде в город. До утра ее никто не будет искать. Он сидит на красном кожаном диване в приемной «Фарма», с двух сторон плотно зажатый солидными костюмами из студии звукозаписи — омоложенными китайскими болванчиками с лучистыми улыбками Хотеев, и с первого взгляда напоминает Кейту Сеймура. Нет, не гипсовую маску безразличного к судьбам отдельных обезьян оракула, бесшумного проникающего на виллу с грандиозным видом на океан по ночам. Он напоминает другого Сеймура. Долговязого, для его роста слишком худого подростка с шелухой вместо кожи. Того, что добровольно замуровывает себя в мрачной башне белого маяка. Но Тоси — не альбинос. Стандартный японец. Словно прижатые по краям, темные, влажные глаза. Приплюснутый нос. Круглое лицо с высоким лбом, драно обрамленное покрашенными во что-то бледно-оранжевое сальными волосами. Это внутреннее. Ассоциации. Белые, острые клыки, когда Тоси скалится в улыбке. Затаенная глубоко в теле опасная нервозность. Там, внутри, скрывается рычащий звереныш. Дитя леопарда, которое когда-нибудь вырастет и тоже станет наблюдать за полетами ярких бабочек, хищно, не мигая. Чтобы только ради интереса наконец прихлопнуть их тяжелой лапой? Ведь Сеймуру теперь это ничего не стоит. Одной обезьяной больше, одной обезьяной меньше — нет никакой разницы. Для него в его всеведении каждый человек с самого рождения — бессмысленный прах. Но из мыслей о Сеймуре Кейт возвращается в приемную. Потому, что прошлое — лабиринт, в нем можно долго блуждать, не находя никакого выхода. Выхода из прошлого — нет. И Кейт ослепительно улыбается обоим Хотеям и условному подростку, который по-прежнему напоминает ему Сеймура. Миа стучит каблуками по паркету — приносит заказчикам английский чай. У Хотеев — дизайн-проект, трехмерная проекция в коммуникаторах. Андрогинная куколка с золотистыми волнами идеальных локонов и пухленькими розовыми щечками. То, что хорошо продается в любые времена. Кейт стандартно объясняет возможные (минимальные) риски. Озвучивает сроки на комплекс операций, на восстановление. Показывает, что в «Фарме» делают (в части пластики тела и лица делают всё). Он присыпает свой монолог сахарной пудрой сладких шуток. Хотеи посмеиваются, лучатся довольными улыбками. Они знают, что пришли к всемогущей «Эйч Кей», главному поставщику новых технологий в биомассу. Тоси вежливо скалится. У него маленькая группка, у группки — пара топовых мест в токийских подростковых чартах и предвкушение мировой славы в роли хедлайнера будущего, заранее успешного коммерческого проекта. Кажется, в отличие от Кейта, он еще не понимает, что станет дойной коровой, которой каждый день будут приказывать, как встать перед камерами, что сказать и с кем спать. У славы всегда две стороны. Черная и белая. Закрученные в единое целое капли инь и янь. Но полностью перекроить свое угловатое сеймуровское тело и невыразительное лицо, стать миниатюрной золотоволосой и голубоглазой куколкой Тоси ведь согласен. Да? Музыка становится громче. Агрессивный панк-рок приглашенных гостей сменяют перевитые петли меланхоличной грусти, пронизанные жесткими, мрачными рифами, постепенно обращающимися в мощный, сметающий все на своем пути тайфун. За металлической оградой на террасе центрального куба маленькая толпа — черные тени наклоненных фигур на фоне кислотно-розовых стен. Плоские бумажные человечки, наклеенные на цветной картон. Кубики особняка непрозрачно светятся изнутри, словно матовые фонари-гифу. В прямоугольном бассейне у открытой галереи — густо-синяя, почти чернильная вода. На ее поверхности плавает полосатый спасательный круг. В разрез с его подчеркнутой техногенностью и абстрактным искусством экстерьера домашние бионты Хидзуми одеты, как викторианские горничные — черные шуршащие платья, белые чепчики на гладко зачесанных волосах. Сделанные в «Эйч Кей» искусственные мальчики. Лив. Кейту нужно только отметиться рядом с хозяином и после раствориться в блуждающей по кубикам толпе. То, что четверка Crew всего лишь обрамление для Хидзуми, — тоже часть контракта, студия звукозаписи выделяет смехотворную сумму на каждого, но палаточный городок захлебывается истерическим воем, когда кто-то из них выходит на балкон. Перекроить свое тело и лицо в соответствии с желаниями Хотеев и стать бессловесной куклой, размыкающей губы только, когда ей прикажут, Тоси ведь согласен? Черта с два. Он садится на красный диван. Пристально смотрит на Кейта немигающим взглядом заключенного в белой башне маяка Сеймура — еще одного секрета Софи. Сухо спрашивает: - Почему от этого дивана у меня ощущение, будто я сижу на влажной пизде? Миа спотыкается. Не доносит поднос с фарфоровыми чашками английского чая до низкого стеклянного столика. Останавливается на полушаге. Как сломавшаяся кукла. Такого в этой приемной она еще не слышала. Но Тоси не обращает на нее никакого внимания. Насмешливо смотрит Кейту в глаза. С хлестким вызовом. «Что, не ждал?». Он не будет играть по правилам золотоликих Хотеев. Как Сеймур никогда не играл по правилам белых передников из Красного Креста. Но Кейт шит не лыком. Кивает Мие исчезнуть. Садится в кресло, закидывает ногу на ногу: вызов принят. - Быть может, потому что вся жизнь крутится вокруг влажной пизды? Куда ни сядь, «любовь и голод правят миром». Тоси пускает по губам тонкую ухмылку: - Секс и жратва. Он не станет играть по чужим правилам. Разглядывает Кейта. Слишком самоуверенно? Была бы жевательная резинка во рту, надул бы большой, прозрачно-розовый пузырь? Но нет. Подростковое желание самоутвердиться отсутствует. Есть дело. - «Фарм» действительно может всё? - В части пластики — да. Тоси стаскивает со спины рюкзак, не модный, затертый так же, как его матерчатая куртка и джинсы. Судя по засаленности и степени рванья, одевается он, скорее всего, в Намбе. Резкое отличие от костюмов в стиле Хотеев, ничего не скажешь. Тоси роется в рюкзаке, звенит чем-то металлическим, но, похоже, это вовсе не лазеры для трехмерных проекций и не коммуникатор. Наконец, на столик выкладывается мятый, захватанный лист, кажется, выдранный из коллекционного бумажного журнала. Тоси аккуратно разглаживает лист на прозрачном стекле, разворачивает к Кейту, тычет пальцем. - Это. Директор «Фарма» осторожен. Не Тоси будет переводить деньги на счета «Эйч Кей». Кейт предусмотрителен, хотя, уже чувствует свербящее жжение в носу, то, что появляется, когда делаешь что-то запретное, нарушаешь правила, берешь чужое. Не восторг сладкоежки на пороге пряничного домика — перед пыльным саркофагом в Лас Диас. Другое. - Что об «этом» думают в «Дримворкс»? Тоси щурится. Чуть наклоняет голову на бок. Улыбается, не размыкая губ: «Такой большой мальчик и не понимаешь?». - Мне наплевать, что об этом думают в «Дримворкс». Отныне тебе тоже наплевать, Кейт Маттиас. Они хотят, чтобы я стал для них золотым тельцом, притягивающим реки денег. Но это не значит, что я должен стать однодневкой, о которой через полгода все забудут. Я не превращусь в сладенького инфантильного бионта без пола, чтобы высокоморальные педофилы из бизнес-центров Нео-Токио могли один раз, пыхтя и потея, подрочить. На Плоскости ты за пять йен можешь глубоко вставить сотням такого дерьма. Разве вставляешь, Кейт? Викторианская горничная в черном шуршащем платье и белом чепце на аккуратно зачесанных назад синтетических волосах кланяется, услужливо улыбается, но бионтам не доступны другие эмоции. Они всегда счастливы. Они всегда всем довольны. Сияющие, доброжелательные лица — одно из главных правил их разработки. И именно поэтому Эш регистрирует Лива сначала как живую шлюху с Плоскости. В первые дни после очередного перерождения на колесе Сансары Лив не улыбается совсем. Только из-за того, что ведьма жадна и не терпит в своем дворце других волшебниц, Кейт не хочет его терять. Не может. Лив. Лив. Лив. Это то, что бьется вместе с сердцем. Рисунок пульса. В пульсе — жизнь.