Система

Когда мальчишка, ослепленной порочной идеей, что своей меланхоличной музыкой он сможет изменить этот плоский, самодовольный мир, успевает все-таки прозреть? Когда прозревает сам Кейт? Не в тот ли момент, когда идеальное оружие закончившейся войны, совершенный имитатор любого modus operandi доверчиво прижимается щекой к его плечу в доме с видом на черный ночной океан? Под бесконечную минорную симфонию холодных волн Лив медленно ведет кончиками пальцев по застывшим буграм краски на льняном холсте. Осязая то, что он видит. Минута откровения. Минута понимания, что нерожденная, условно даже не «живая» кукла из титановой техно-коробки способна чувствовать. И чувствовать тоньше, чем текущая по неоновым проспектам Токио биомасса. Это та самая убийственная точка невозврата. Миг, после которого он перестает быть машиной для истребления, сделанной в таинственной «Ворм Текс», шкатулкой с зашифрованными чудесами, марципановой фигуркой из пряничного домика, которую нужно непременно раскрошить, чтобы добраться до спрятанной в ней микросхем. «Ты что-нибудь помнишь?» - в доме с видом на черный ночной океан Кейт не убирает плечо. В паутине его собственных вен неожиданная густая патока. Сладкая, словно легендарный вересковый мед. Она — густое мерцающее вещество со своими собственными тайнами. Кейт хорошо понимает, почему одиночки предпочитают не людей, а бионтов. С людьми — сложно. С людьми — столько разочарований. Бионты же — ангелы господни. Они не умеют ни обманывать, ни предавать. В них заложена только одна программа — любить. Несмотря ни на что. Вечно. Бескорыстно. Поэтому искушение завести себе почти живую куклу, изначально лишенную выбора, - слишком велико. Но Лив — не бионт. Он трогает пальцами краски на холсте. Ребенок. В первые дни после пробуждения ему нужно прикасаться ко всему. К металлическому крану, вьющейся струе воды, гладкому дереву стен, лепесткам цветов, песку. Убегающий боком краб на пляже занимает его на два часа. В то время как «Небьюла» Кейта — на полминуты. Лив отрубает автоматику и водит так, что захватывает дух. Высший пилотаж. Заложенные «Ворм Текс» программы. Ему не нужен подготовительный курс на симуляторе. С техникой ему вообще ничего не нужно. Он сразу — в дамки. Эти знания и эти инстинкты заложены в базис. С тонкой мембраной реальности ему труднее. В пустой студии, где картины Уайета и вид на черный ночной океан, Лив морщит лоб. «Ты что-нибудь помнишь?». Пальцы плывут по холсту. По барханам и тропинкам застывшей краски. «Свет. Яркий. Ты». Кейт улыбается. Ему очень хочется рассчитывать на «синдром утенка», но с Ливом не все так однозначно. С ним всё не так, как должно быть. Острая скула упирается в плечо. Кейту не хочется отстранятся. Он вглядывается в их нечеткие отражения на плоскости оконного стекла, за которым медленно дышит вечный океан. Ему хочется объяснить свой острый интерес к почти живой кукле наваждением ученого, решившего, что пора потягаться в сотворении игрушек с Господом Богом. Но это заведомая ложь. Кейт хорошо знает, зачем создают бионтов. «Нет. До этого. До меня». Лив хмурится. Тонкие продольные морщинки на лбу. Черточка на переносице. Эмоции на его лице завораживают. Подпольных лабораторий Намба, всех этих порталов в нирвану коммерческих игр, где фантазмы становятся реальностью, недостаточно, чтобы разобрать его геном, а в том, что там собранный геном, - Кейт не сомневается ни секунды. Здесь нужен «Фарм». Полный скриннинг. Здесь нужна Ши, всемогущая богиня аналитического мира, ее размах. В Лас Диас Кейт готов принести связанных агнцев на дымящиеся жертвенники: заколоть ягненка, чтобы бог дал Знание. Словно мальчику, отрывающему крылья даже у самых прекрасных синих бабочек не из жестокости, а из любопытства «как всё устроено», ему хочется понять, разобрать на детали, разъять на элементы, - ладони зудят. Сделают и в «Фарме» то, что однажды сделали в «Ворм Текс». Закон творения: нет ничего, созданного одним человеком, что не мог бы повторить другой. Но Лив хмурится. Говорит вдруг: «Сон». Невозможное. И Кейт удивленно переспрашивает, охрипшим от волнения голосом: «Сон? Они тебе снятся? Что было в этом сне?» Лив морщит лоб сильнее. «Не помню», - отстраняется, захлопывается, словно ларчик, полный секретов, коды доступа к которому тебе никогда не дадут, отвечает уже с раздражением: «Не знаю». Эмоции. Он совершенный имитатор. Словарь его пока беден, но то ли еще будет: от вывернутого сленга гиков Намба (спасибо кислотникам Эша), до острых, точно бритвенное лезвие, пророчеств всезнающего Сеймура. И сны Лива — биение космических сфер, приглашение в бесконечность, заветный билетик в то, что нельзя себе вообразить. Знали ли об этом в «Ворм Текс»? Думал ли Кейт, глядя на пыльный саркофаг в Лас Диас, что уже скоро сам не сможет без них жить? Что снится Хидзуми? В тусклом свете настенных ламп он садится на полускрытую в нише постель с детскими, расшитыми бисером подушками. Звезда золотой эпохи канувшего в мутные потоки цифровой Леты Голливуда. Дорвавшаяся до мировой славы актриса, у которой среди скелетов в шкафу — бережно хранимые артефакты из нищего техасского детства. Только вместо бейсбольной перчатки отца и дешевеньких маминых сережек — плетеные циновки, картонная коробка с первыми записями Crew и акулий зуб на грязном матерчатом шнурке. Милые сердцу кости. Кейт не сомневается, что цепкие твари, периодически поднимающиеся из темных глубин памяти, есть у каждого. Всё зависит от отношения. Можно ненавидеть своих монстров, но можно их и любить. Главное, что они всегда ждут в глубине. Годы, проведенные в приюте для детей А-два, Кейт предпочел бы никогда не вспоминать. Но у его памяти на этот счет — свое собственное мнение. Монстры постоянно хватают за запястье, впиваются ржавыми когтями, оставляя красные полумесяцы следов. Достаточно мелочи. Свое прошлое Кейт ненавидит. У Тоси — другое отношение. На пике славы, в абсолютной, герметичной пустоте он сентиментален. И бережлив. Про акулий зуб и старые записи Crew алчным до фетишей фанатам, папарации и сетевым каналам — не следует узнавать. Должно быть что-то исключительно для себя. Например, белая раковина с голосом океана внутри. Однажды в детстве Тоси нашел ее на заброшенном пляже. Есть то, о чем он может и хочет рассказать только самым близким. После первого неловкого секса, когда Тоси упирается Кейту в грудь острым локтем и внимательно вглядывается в черты лица. Словно виновато спрашивая глазами: «Это не очень глупо?». Это очень глупо. Это настолько глупо, что все просто катится в преисподнюю с рыдающими демонами и утирающими глаза платочками бесами. После провокационного поведения в студии и первого неловкого секса кое-как перед Кейтом не обнаженный идол плоскости, не неоновая мечта исступленных подростков и сочное желание токийских любителей ошейников и плеток, а неуверенный в себе голый мальчик, в ритуальной церемонии никому здесь не нужной нежности робко гладящий пальцами по бровям. Это пройдет. Или нет? В тусклом свете настенных ламп Тоси отстегивает полосатые подтяжки, сталкивает кеды, накручивает волосы на затылке в пучок, хочет перехватить их деревянной шпилькой, чтобы не мешали, но смотрит на Кейта из алькова постели — мягкие византийские тени золотятся на совершенном лице: - Или оставить? Демоническая музыка, рожденная глубоко в его подсознании, плавает под ногами, глушит визг палаточного городка. Сомнамбулы, разбавленные викторианскими горничными, бродят по коридору розового кубика-гифу, но границ интимности не пересекают: чтят факт: по прихоти хозяина неограниченный доступ к его телу здесь только у Кейта. Уникальное право единолично вставлять взошедшей звезде? - Мне нужно уехать, Тоси, - за деревянными дверцами платяного шкафа есть все необходимое: ветровка с капюшоном, драные джинсы, стандартная кепка с полусогнутым козырьком. Теперь Кейт роется в сваленной Эверестом обуви, выискивая кеды пораздолбаннее: токийская подземка плохо относится к инородным денежным мешкам. Дважды блестящий нож-бабочка заставляет директора «Фарма» пожертвовать на нужды торчков Намба приличные часы. Тоси втыкает лакированную шпильку в накрученный пучок, на мгновение щурится, после начинает расстегивать перламутровые пуговицы своей клетчатой рубахи, в тоне — презрение и издевка: - К своей пластиковой кукле с Плоскости? - А ты ревнуешь? - Кейт смеется, сама мысль о ревности кажется ему забавной, туфли отправляются на склон Эвереста и вызывают обвал, но Тоси поднимает голову от пуговиц — остается нерасстегнутой всего одна, под красно-синей клеткой — белая хлопковая майка, взгляд холодный и сухой. - Да. Колючее, жесткое «да». Словно мертвая ветка иссохшего дерева, прокалывающая туго натянутую ткань. И, кажется, в этом нет ничего смешного. Под прицелом немигающих глаз Кейт влезает в ветровку с капюшоном. - У меня проблемы, Тоси. Хидзуми стягивает майку через голову, расстегивает и ремень, снимает мешковатые джинсы, отпихивает подушки с бисерными оленями к изголовью, ложится в льняное поле на бок — колючие ветки ломаются голыми пальцами, достаточно одного резкого щелчка. - «Дуо»? - Откуда?.. - «ты знаешь». Кейт сдвигает капюшон, пульс ударяет под язык, в ушах — взрывной гул, словно стая ворон взмывает из кроны растрепанного, разворошенного осенью дуба в идиллическом токийском парке. Тоси подставляет под щеку ладонь, и на снежном покрывале проваливается темная яма от его локтя. Идол неонового Токио лениво-задумчив теперь, но с кем он решил играть, Кейт знает его как облупленного: под спокойной водой — вибрирующее бешенство, рев иерихонских труб. - Герарди никогда не прилетали в Токио всем семейством. Я их оранжерейного Паоло имею в виду. Такая жирная сделка. Секс и жратва, помнишь, Кейт? - Ты сейчас о чем? - Пальцы холодеют. Тонкие узоры инея, что кристаллизуется и растет, сковывает до самых линий судьбы. Кейту хочется рассмеяться, но горло тоже замораживает, выходит только полузадушенное фырканье в нос. - Паоло - А-второй. «Хай» хочет рынок «Дуо», у «Хай» нет козырей, кроме тебя. Законы Дейка. Я теперь по ним большой эксперт. Напишу печальную музыку на официальную церемонию. Как считаешь, это взорвет гиперсеть? Он в бешенстве. Хидзуми в бешенстве. Иначе бы не говорил так. От мальчика после первого секса кое-как остается только сияющий прах. Фантомная дымка, призрак с акульим зубом на шнурке. Но Кейт тоже виноват. - Не придумывай, — перед глазами словно раскадровка из плохо смонтированного видео: Тоси накрывает их обоих одеялом, в белом сумраке прижимается губами к губам, дышит его дыханием, в розовой воде рассвета на одиноком пляже обнимает за плечи, смеется, что-то говорит, но звука у видео нет, фоновое шипение, белый шум записи на дорожке. Скрипичное соло демонической музыки из кубика-гифу вспарывает безмолвие, как ткань, — дверь в святая святых звезды на мгновение впускает сноп кислотного света и гибкого звереныша с шелковой шерсткой челки, — победителя шоу «День со звездой»? Звереныш щурится в полумраке на незнакомого соперника в бейсболке и драных джинсах, наконец, взгляд намертво якорится на обнаженном божестве. - Я не придумываю, - божество смотрит на Кейта. - Просто соединяю точки А и Б. Герарди летят в Токио, у тебя проблемы. Странно, что ты не послал их, Кейт. «Странно». - Нет никаких точек А и Б, Тоси. Звереныш тоже отстегивает подтяжки, начинает торопливо раздеваться, что идол ему пообещал — там, внизу, шепотом на ушко? Но идол по-прежнему смотрит на Кейта, сглатывает: - Тогда иди сюда. - Секс у меня не в планах, - поправка: в планах, потому что с тех пор, как Эш перезаписал надстройки, с Ливом не получается иначе. - Это всего лишь сделка, Тоси. Ты воспользовался мной, теперь я пользуюсь тобой. Звереныш ложится в подушки с бисерными оленями, покорный и готовый. Тоси смотрит Кейту в глаза: - Сделка была только в твоей голове. Как и законы Дейка. Твоя кукла в Намбе… На что ты готов ради нее?