Система

«Коллекционируете Северное Возрождение?». Нет, он не наивен. Без сомнения, на выставке Паоло знает, что как директор одного из щупалец огромного спрута «Хай Кибертроникс» Кейт не может приятельски беседовать с представителями главных конкурентов при активной прессе. Не знает только, что запрет на такое - часть контракта. Подобные встречи закладывают под шаткое равновесие рынка динамит и сразу же поджигают бикфордов шнур. Пусть Кейт надежен и не воткнет ведьме в спину нож, но от фантазий бизнес-аналитиков Нео-Токио относительно темы разговора взрывной волной тряхнет весь сектор. Предсказуемые заголовки новостей в гипернет-изданиях всплывают над средневековыми мадоннами, словно огненные письмена из библейской легенды на стене: «Теневая сделка», «Переход в «Дуо», «Игрок покидает флагман». Первое сообщение на коммуникаторе от не устоявшего перед искушением и включившегося в культурный канал Йоши, биоархитектора «Фарма», более чем красноречиво: «Скажи, что это не ты». На выставке Кейт не может развернуться и уйти. Он — бабочка, жестко пришпиленная к картону длинной, блестящей иглой. Игла — Лив. Правда в том, что не стоит ловчить с мышеловкой, раз за разом таская из нее куски голландского сыра с чувством собственного превосходства над тупым железным механизмом. Не стоит, потому что однажды мышеловка захлопнется. Тогда Кейт думает, что ему несказанно везет, что удача катает его на своих плечах. Журналистам на выставке нужно немного времени, чтобы установить личность. Возвращаясь с Ливом в дешевую комнату с видом на продуктовый склад, он каждую секунду ждет реакции «Эйч Кей» и взрыва в токийских таблоидах. Объяснять что-либо бесполезно. «Хай» поставит его в коленно-локтевую. Отлучит от лона своей церкви не меньше, чем на полгода. Полгода с Ливом, в сумерках комнаты кусающим яблоко и по-детски стирающим сок с губ? Быть может, тогда Кейт хочет этого. Отрубает коммуникатор, прижимается лбом к лопатке. Не знает, что европейские таблоиды взрываются первыми. Он не слышит, о чем именно говорит Паоло Герарди на стихийном выставочном пресс-коне. Паоло Герарди говорит о детях А-Два, он говорит, что сам А-второй, умиляя тающих охотников за сенсациями и собственным благородством, и собственной красотой. В таблоидах ни слова о бизнесе, ни слова о «Дуо» или «Эйч Кей». В таблоидах законы Дейка, бурные романы Кейта, предположения, что эта встреча не первая, что директор «Фарма» инкогнито прилетел к Герарди домой. Европа маленькая, домашняя и лояльная. Она любит обсуждать красивых наследников технологической корпорации, королев и королей. Она ревниво оглядывает Кейта, оценивает, не разобьет ли герой токийской светской хроники ее маленькому принцу сердце. И вся эта вакханалия — в топовых новостях, отголоском перекидывается через континент. Нео-Токио озадаченно признает, что Паоло впечатляет. О бизнесе, «Дуо» и «Эйч Кей» по-прежнему ни слова. Кейт не знает, просматривает ли в своем уединении новости Хозяин. На что он обращает внимание. Говорит ли с кем-либо, кроме Ши. Но «Хай» хочет европейский рынок. «Хай» — спрут, мечтающий о всевластии. Люди для Хозяина — пешки на доске, бумажные деньги в «Монополии», не больше, чем расходный материал. Сейчас Кейту нужен Эш. Вниз по отшлифованным ступенькам, вниз. Под матовый плексигласовый козырек входа на конечную станцию, в разбомбленный от пола до потолка изломанными, вьющимися граффити бетонный желоб с резко-голубым светом неоновых ламп. Токио на окраинах похож на локацию из шутера с приведениями. Соленый ветер с океана задувает в узкие пустынные траншеи улиц, хлопает флажками, гудит в струнах проводов. Кейт ниже опускает вязаный капюшон ветровки, закрывает лицо. Шерсть почти неуловимо пахнет йодистой сыростью и Тоси, — секундный камбэк в утраченное время, в прошлое, которого больше нет. И, кажется, что вся жизнь состоит из крошечных моментов действительной значимости и постоянного возвращения к воспоминаниям о них, нескончаемого путешествия лохматого Одиссея на давно затонувшую Итаку, к утопившейся в бурном море Пенелопе, или под асфальтово-серое небо над белой колонной старого маяка. «Лелей свою печаль». С нежностью или ненавистью. Но первое: подземка в районе Намба — не то место, где хочется оказаться вечером после тяжелого дня. И второе — разъезжать под пристальными окулярами сети уличных камер на уведенной тачке — не самая прекрасная идея. Из двух зол принято выбирать меньшее. Вероятность того, что истинный владелец смитсоновской игрушки пробудится из ячменного забвения и отследит пропажу раньше блеклого токийского рассвета — ничтожно мала, но сбрасывать со счетов ее не следует. Фора в таком случае — время реагирования ближайшего патруля. Тачку Кейт бросает на бетонном пустыре — минус системы уличного видеонаблюдения. На станциях от них не скроешься. Камеры никогда не отключаются. Они всегда отслеживают. В Нео-Токио невозможна даже иллюзия частной жизни. Еще одна причина стать параноиком и все-таки завести себе психотерапевта. Но неизбежные параноики — все верховные рабы с вознесенных к небу черных башен «Эйч Кей». Они знают, что анализ данных из центров управления полностью автоматизирован и прозрачен для Ши. Такой немаленький секрет. Официально Ши не подключена к коммуникационным системам мегаполиса. Официально она существует только в четырех стеклобетонных сталагмитах «Хай», их призрак, мифическая анима — бесплотная душа. Негласно богиня сканирует потоки информации сотен тысяч локальных сетей и гипернета двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Такой немаленький секрет, известный только избранным, фараонам и жрецам черных зеркальных храмов «Эйч Кей». Кейт — не избранный. Наравне с биомассой, уверенной в том, что их частная жизнь неприкосновенна, он должен пребывать в блаженном неведении. Но Сеймур именно настолько крут. Для белого провидца в неоновом городе нет статуса «Access denied». Сеймура с детства занимают головоломки. В Намбе он — легенда, слухи о нем передаются только благоговейным шепотом и с сакральным трепетом. Тощая, долговязая легенда, тонконогой цаплей ковылявшая по унылому пляжу с редкими плешами чахлой, замученной солью травы, получавшая воскресную взбучку от Красного Креста и весь свой пубертатный период дрочившая на Софи. Что бы ни сочиняли про его великую святость фантазеры Намба, ничто человеческое ему не чуждо. Кейту ли не знать. За бетонным желобом спуска — вираж широкого перехода с низким потолком. В поздний час путешественников немного, шаги гулко отражаются от стен, пол облицован мрамором — уцелевший реликт старого корпоративного здания, снесенного с лица города много лет тому назад. Мониторы с рекламой косметических средств и сетевых шоу тянутся под уклон до самого перрона. Поверх сменяющихся лиц совершенных девушек эпохи генетических правок и лошадиного здоровья — нарисованные краской из баллончиков анатомические подробности той же эпохи: пустые глазницы в стальных черепах, пластиковые трубки, торчащие из скул, скудные обрубки мозгов и распадающаяся плоть. С анфилады мониторов на Кейта смотрят сине-фиолетовые и зелено-красные зомби разной степени издевки и реалистичности. Талантливо, нечего сказать. Намб, до основания погруженный в фантазмы виртуальных игр, насмехается над ценностями биомассы: рисует карикатуры, запускает на уличные экраны сцены тяжелого порно с бионтами, взрывается вирусными роликами «Вы все -мертвецы» с периодичностью раз в двое суток. Намб — это Лас-Вегас Нео-Токио, особая зона и идеальное место для технических гиков, химических торчков и больных на весь позвоночник «борцов с системой». Тех, кто обожествляет Сеймура, и тех, кого сам Сеймур презирает. Что бы он ни говорил, но даже разлагаясь на руинах Вавилона, белый бог никогда не был дураком. Контракт «Эйч Кей» и хозяев Нео-Токио, дающий Ши неограниченный доступ ко всем пультам управления и слежения, от электросетей до постов службы безопасности торговых центров, — залог того, что город останется рафинированным раем. Потому что информационная система «Хай Кибертроникс» — библейский царь Соломон, китайский хороший правитель, платоновский мудрец, Государь, но только — лучше их всех? С точки зрения разума мечта Хозяина о всевластии богини не так уж плоха. Но. Кейт сглатывает скопившуюся во рту слюну. Это человеческое, слишком человеческое — наделять плюшевого медвежонка, которого берешь с собой на ночь в постель, отзывчивой понимающей душой. Верить, что спокойный голос из раздолбанного радиоприемника Софи, принадлежит доброй фее-крестной, которая через пару лет ласково встретит тебя на пороге увитого цветами особняка и накормит вкусным черничным пирогом. Неправда. Всё — неправда. У феи-крестной нет тела. Она ничего не чувствует. И тетушкина нежность — это не про нее. На перроне, залитом резким светом из трубчатых ламп, — то же ломаное граффити на квадратных колоннах и всего двое полуночных пилигримов в мешковатых болотных куртках и недобрых лицах. Кейту почти везет. Намб — единственный квартал, где и гости, и аборигены постоянно занимаются благотворительностью на добровольно-принудительных началах, и если не грабишь ты, грабят тебя. Лас-Вегас. С неоновым светом в глухих переулках. Страна призраков. Призраков всех мастей. Проблема в том, что Ливу нравится Намб. Лязг и свет поезда в трубе тоннеля стирает первую волну не самых лучших воспоминаний. В окнах замедляющихся вагонов — редкие фигуры одиночек, кислотно-яркие рекламные экраны в кремовых панелях, изрезанная обшивка кресел. Пилигримы на перроне переглядываются. Семафорят глазами, оценивают, что рыбешка мелкая, Кейт жмет на топкую кнопку остановившихся напротив него дверей, под пальцами — липкая, неприятная на ощупь резина, до кумарного садика Эша — девять станций, жертвовать наученному опытом директору «Фарма» нечем, максимум облапают и оставят в покое, лишь бы не думали долго. Может быть, только немного щекочет в носу. Биологическая реакция на опасность? Страх? Нет, не то. В вагоне — кондиционированный воздух без запаха и вкуса, надвинутый вишневый капюшон маячит в углу рядом со стойкой для зарядки батарей, индикаторы мерцают сапфирово-синим, двери смыкаются у Кейта за спиной. Лобастый поезд плавно набирает ход. Капюшон в углу не поднимает головы. Либо завис в своих синтетических снах, либо погружен в транс музыки, либо и то, и другое — крупные раковины наушников рельефно выступают сквозь вишневую ткань. Кейт садится напротив, втискивает руки в боковые карманы ветровки, видит только округлый подбородок с красными воронками подростковых прыщей — в Намбе биомассу можно встретить лишь на Плоскости, где каждый второй проститут — кукла из коробки, а каждый первый клиент — искатель нестандартных практик, готовый за них заплатить. Кейт разглядывает носки кед с грязными, бахромистыми шнурками, обтрепанный край джинсов с белыми нитями, после — плывущую по стеклу за вишневым капюшоном пеструю рекламу, наконец, прикрывает глаза. Плоскость ему простили бы, как и товар черного рынка. Если бы на кону не стояла «Дуо», Као Борг никогда бы не дал записи с камеры-паучка юридический ход. Да, «Хай» не любит, если ее верховные рабы незаконно трахаются в кружевных пеньюарах или с лолитами обоих полов, но она не устраивает им показательных порок, когда знает об этом. У Кейта здесь был бы карт-бланш. Дело в том, что «Дуо» на кону. И ему нужно выбраться из захлопнувшейся мышеловки. Всего год назад в размытом свете мышино-серого полицейского участка на станции Фукиока Кейт дрожащими пальцами вытаскивает коммуникатор, держит его на весу, пока далекий от атлетического сложения страж порядка сканирует карту личности. Ладони потеют. Под нижними веками у стража — набухшие мешки, на носу — черные точки пор. В стойке с водой к горизонту поверхности с бьющим по нервам булканьем всплывают прозрачно-белые пузыри. Слышно, как внизу грохочут ночные поезда. Страж считывает информацию на сканере, вскидывает на потеющего Кейта глаза. В выражении лица, изгибе клочковатых бровей и сомкнутости сухих губ — патриархальное неодобрение честного отца семейства. Словно Лив — его собственное дитя, а директор «Фарма» — сволочь, которой положением и деньгами слишком много позволено. Сволочи страшно до тошноты. О приводе в участок на станции Фукиока «Эйч Кей» все равно узнает. На случай такого форс-мажора легенда отрепетирована давно. Эш регистрирует Лива как живого танцовщика с Плоскости. Кейт официально покупает эскорт на всю токийскую ночь. Проституция в Намбе легализована, клуб «Черри Ред» исправно платит налоги в городской бюджет, директор «Фарма» А-второй. У него есть некоторые потребности. И в своих потребностях он не практикует ни пытки, ни телесные увечья, ни медленное удушение жертвы до состояния агонии. Даже причинение легкой боли не практикует. В худшем случае инцидент всплывет в светской хронике, но мачеха лишь недовольно потреплет по щеке: «Чего же тебе не хватает, Кейт?». Чего тебе не хватает, Кейт? «Хай» не подключит Ши. Только богиня способна найти информацию о том, что Лив — программируемый бионт. На самом деле она способна на большее и в падающем лифте башни «Север» еще раз доказывает, что ее нельзя обмануть. Но в мутном участке на станции Фукиока Кейт не думает о Ши. Ему страшно до тошноты, до слабости в коленях, спина под тонким шелком рубашки потеет так же сильно, как и ладони, — это внутривенный жар, густая раскаленная магма, текущая по жилам. Карты просканированы, и всемогущий Кейт Маттиас становится не лучше жалкого фаната поп-идола, что держит в детской комнате свою любимую секс-игрушку, — пытается предупредить шаг стража по направлению к Ливу, ловит за обшлаг синей формы, за жесткую, твердую ткань. С мерзкой надменностью в голосе, тщетно пытающейся замаскировать готовность на унизительное заискивание, выговаривает: «Парень — проститут». Еще один момент истины, точка невозврата. Лив теперь нужен. Кейт готов на что угодно, лишь бы его не потерять. Секреты «Ворм Текс» здесь ни при чем. До тошноты Кейт Маттиас боится, что Лива у него отнимут. Осознание этого похоже на громадную волну. Волна падает и накрывает его с головой. В полицейском участке на станции Фукиока. Яркие краски полупрозрачной рекламы плывут по стеклам вагона. Пилигримы совещаются. Решают не трогать. Выходят на следующей станции. Потому что обдолбанные капюшоны Намба непредсказуемы. Кейту нужен Эш.