Система

Мрак за обшарпанной зеленой дверью словно дышит теплой, бархатистой сыростью, смутно шевелится, пульсирует и растет, выпуская нитяные паутины длинных, вьющихся корней. Запах у него травянисто-плесенный. Ледяной порыв ветра надувает прикнопленный к двери желтый бумажный плакат с острыми засечками широких иероглифов — последним посланием из прошлого, в котором кирпичная базилика рядом с неоновым сердцем Намба еще была тепловой станицей, а не загрузочным модулем для всех законченных токийских торчков. «К переселению души — приготовиться»? Но вряд ли у кого-нибудь из паразитирующих здесь зомби осталась хотя бы капелька души. Искрящийся шлейф ауры из легенд про мексиканских шаманов стерт, перезаписан и стерт снова. Потому что нет наркотика сильнее, а спрута — прожорливее, чем старая добрая виртуальная игра. Кейт стряхивает тарелки листьев с капюшона. И медлит. Деревья он предпочитает в огороженных зонах, на периферии взгляда — в качестве декоративного оформления залов и фойе. Или в буколических парках: широкие аллеи, велосипедные дорожки, фигурно остриженные осенние кроны над изумрудными газонами — стебелек к стебельку. Как у любого ребенка, выросшего на открытом пространстве моря и песка и живущего среди прямых линий стеклобетонных городов, шар одинокого дуба посреди равнины, по которой медленно скользят тени облаков, пробуждает в нем восторженное удивление, а лабиринт беспорядочных зарослей — эстафету панических атак. Но здесь другое. На холодном сквозняке верхний надорванный край плаката трепещет. Словно развернутый и распятый на рейках журавлик оригами безуспешно пытается освободить грубо приколоченное к доске бумажное крыло. В животе муторно ноет. Как будто много лет спустя Кейт снова мается перед белой дверью, где передники из Красного Креста намерены проткнуть ему подушечку пальца, чтобы взять кровь. Вынужденная боль. Путешествие в место, где нет ничего хорошего. И пушистая ватка с ржавым полумесяцем, повторяющим контур ранки, уже остро пахнет тошнотным спиртом. Кейт прислушивается к горловому всхлипыванию сирены ночного полицейского патруля, безошибочно определяет, что это через две улицы наставленных друг на друга пагодок, торий и втиснутых между магазинчиками буддистских храмов. Ветер гуляет по пожарной лестнице, трогает невидимые струны, они в ответ металлически звенят. В животе ноет сильнее, будто там что-то скручивает, наверчивает, медленно, но неумолимо завихряет. Этническая музыка бряцает цимбалами. Звон. Пауза. Неразборчивые жреческие завывания, больше похожие на вопли плакальщиц под покровом кромешной темноты. Снова пауза. Из тоннеля с кольцом бледного мерцания в конце тянет запахом влажной земли. В Токио такую не достать. Мартышки привозят ее в коричневых бумажных мешках с континента — тщательно просеянную глину цвета измельченной паприки, снежно-белый каолин, жирный чернозем. Крапчатые камешки с окрасом крыла куропатки и круглой лункой на каждом побрякивают в пакетах точно наборы карманных черепов. Но все к месту. Хаос непроходимых первозданных джунглей, коленчатых труб и змеящихся повсюду кабелей питания оставляет в голове неофитов неизгладимый след. Это вкушаемая и осязаемая иллюстрация мира после техногенной катастрофы. Новый генезис однажды утраченного Эдема. Мир цивилизации после людей. С туманом экранов, молочно светящихся из-за гроздей кислотно-розовых цветов, словно глаза слепых друидов. Savage garden? Нет. Это кумарный сад быстро слетающей с катушек Алисы, страна чудес за зеленой дверкой — парадным входом только для тех, кто не торчит ни на фантазмах коммерческих игр, ни на паралитических тропах из кровавого сока вьющихся по полам и стенам лиан. В свете последних законов для всех, избравших жизнь полузомби, предусмотрено иное — ступенчатая система тщательных проверок и атмосферный портал в потусторонний мир. Но для них все миры становятся потусторонними. После десяти суток в сочных, невозможных красках виртуала торчки теряют вкус к реальности. Игра существует на других скоростях. Настоящий мир по сравнению с ней сильно запаздывает. Тусклый, унылый, приносящий разочарование и причиняющий боль, это он становится — нереальным. В нем нельзя быть ни героем, ни демиургом. Больше всего на свете торчки хотят только одного — вернуться в игру. Им нужен сон. Лучше спать всегда. Для возвращения домой им требуется проводник. Им нужен свой заботливый Харон в лодке из розовых лепестков или ногтей мертвецов — Эш. И сегодня ночью лучше на этого проводника не смотреть. Этническая музыка льется из динамиков, вытекает из металлических пор. В стеклянной рубке над джунглями и колыбелями она на порядок громче и в паузах между завываниями цимбал заполнена свирестением флейт. Зернисто-синие голограммы медицинских систем жизнеобеспечения подергиваются рябью. Частота обновления у них низкая. Но в другие дни Эшу обычно достаточно. Сейчас — умри кто-нибудь там внизу, он даже не шевельнется. Сложив руки на животе, утонув лопатками в спинке разодранного до лохмотьев кресла, круглыми совиными глазами Эш завороженно наблюдает за тем, как над мини-проектором кружит лазурная бабочка. Не бабочка. Клякса из рассыпающихся хрусталинок — логотип компании. Не факт, что Эш видит именно это. Если он вообще что-либо видит, а не просто улавливает мелькающий свет. На узком столе — бумажные коробки с засохшей несколько дней назад лапшой, свертки с торфяной пылью, трубки разрубленных полых стеблей и закисшие бока реторт. Финал вечеринки? Зрачки у Эша матовые и громадные. На искусанных до крови губах блуждает блаженная улыбка. Судя по засохшим комьям лапши, Будда в Нирване слишком долго. Подсвеченные голограммами светлые волоски на руках — дыбом, пестрые прядки торчат над ушами — теперь на них много зеленых и красных пятен, и Эш похож на индейца, надевшего боевой головной убор. Тот, который с бусиками, макраме и перьями орла? Убор замечает Кейта. Поднимает руку, прижимает костяшки к носу и сдавленно хихикает. Всё хуже, чем представлялось. Эш даже не обдолбан. По факту и существу индейский вождь, хихикающий в драном кресле, просто мертв. Не прекращая прыскать в костяшки, важно и довольно кивает, словно мысленно соглашаясь с тем, что да — это Кейт в козырьке кепки под вязаным капюшоном. В пуговицах зрачков — не то, чтобы узнавание, не может там быть никакого узнавания, они словно нарисованы тушью на его лице, плоские, огромные и совершенно пустые, но некий проблеск в них сознания есть. Раздражение — жгучее. Боль от проколотого Красным крестом пальца — невыносимая. Кейт стискивает зубы так, что десны начинают ныть. Сбрасывает с головы капюшон. Придвигает себе катающийся стул. Только теперь замечает армейскую палатку с отвернутым карманом окна на толстых завязках, лампу внутри, от которой вся конструкция напоминает тыкву с фонариком на Самайн. Взявшись за руки, рассевшись на полу рядом со входом в кружок, Мартышки и Джун снизу вверх смотрят на него блестящими глазами. На высоких лбах пальцами нарисованы одинаковые алые ромбики с точками по центру. Зрачки такие же, как у Эша. Коллективный астрал. Финал этнической вечеринки с тантрическим лесбийским сексом и периодическим призванием духов предков. Хотя духов ползучих лиан из всех четверых сейчас нужно изгонять. Кейт шумно выдыхает в нос. Эш издает придушенный смешок, под торжественный звон цимбал плавно переходящий в вопросительный всхлип. Узнал. Сейчас расплачется от прилива нежности и жалости, потому что это же Кейт, Кейт, который носил его на закорках, Кейт, которого так сильно любила Софи. О, Софи… Искусанные губы плаксиво кривятся, - сейчас его прорвет. Но Эш в Нирване, он должен забыть о пустынном пляже у белой башни маяка, он должен вместить в себя всю вселенную и простить ей ее жестокость. В самом деле — простить? Вопросительный всхлип без паузы линяет в ехидный смешок. Кейт скрещивает руки на груди, над карманами матерчатой куртки Тоси, над прямоугольным логотипом бренда дешевой одежки для торчков Намба. Таких, как Эш. Потому что Эш — конченый торчок. Всё всегда не так. Не так, как хочется. Не так, как должно быть. Это сражение с тенями. Бессмысленная битва с гримасничающими призраками древних японских кайданов и с духами блеклого моря у Церкви в Дюнах. И что бы Кейт ни делал, как бы ни пытался, ему их не изменить. Ни Эша, ни Сеймура. Потому, что он никогда не полез бы с куском клейкого хлеба в темноту под койками на чердаке. Никогда бы не пошел ночью на маяк только для того, чтобы доказать изгою даже среди изгоев, что тот не одинок. Соленый ветер над унылым шорохом свинцового моря по-прежнему развевает волосы Софи, осыпает длинные пряди ей на лицо, и она убирает их назад привычным жестом, уже зная, что Кейт не вернется. Для нее он ведь действительно не вернется. Но Софи все еще хочет включить для него маяк. И пиная пустую бутылку из-под колы в набежавшую волну, Сеймур соглашается, что это неплохая идея. А Эш грызет зачерствевший хлеб, потому что - «растущий организм». И они тоже знают. Только для них Кейт возвращается. В секущие стробоскопами клубы игрового Гонконга, в зловонный отстойник Вавилона. В миры забвения. Ради чего? Ради того, чтобы еще раз понять совсем простое: он — другой. Им не нужны его дары, потому что для них эти дары — лепта неприкасаемого касте брахманов. Получить неограниченную власть над исследованиями в «Фарме», стать правой рукой, заиметь возможность воплощать свои самые смелые идеи, виллу рядом с океаном, личного пилота от «Эйч Кей» — и все равно вернуться в Намб, чтобы жрать красные стебли своих психотропов, плавать в Нирване и загружать в виртуал таких же незаконных торчков? Кейту — больно. Физически больно. Он не умеет спасать никого, кроме себя, он просто не знает, как это делается. Стискивает зубы, садится перед телом мертвого вождя на катающийся стул, впихивает руки в боковые карманы куртки Тоси, чтобы там сжать пальцы в кулаки. Цедит по слогам, чтобы дошло: — У меня проблема, Эш.