Система

Трагичное бряцанье цимбал и действующее на нервы скуление флейт внезапно обрывается. Словно кто-то незримый, но наделенный властью демиурга решительно говорит всей этой этнике обрубающее «стоп». В лакуне непривычной тишины становится слышно жужжание лопастей мощных вентиляторов, обеспечивающих торчкам их кислотные сны, а серверам, безостановочно жонглирующим сигналами от нейронов, защиту от закипания «мозгов». Но всякая реальность нереальна. Жизнь — череда иллюзий и реинкарнаций на сломанном колесе сансары. Словно аккомпанируя аксиоме, в невидимых динамиках глухо ударяет африканский барабан, в плейлисте стартует новая мелодия, ничуть не танцевальнее прежней. Мартышки и Джун у палатки, точно громоотводы, почуявшие озон в воздухе и грозовой разряд, реагируют просветленными мордочками: переплетают руки и начинают волнообразно покачиваться — бурые ламинарии в океанской воде. Круглые зрачки Эша не нарисованы черной тушью на белом листе — здесь Кейт ошибается. Они — гладкие, блестящие пуговицы, симметрично пришитые к лицу выброшенной на мусорку тряпичной куклы. Если дать волю воображению, можно рассмотреть даже четыре дырки для иглы. За пуговицами — узкие края зеленовато-янтарной ткани. Харона всех торкнутых гиков Намба отключает от нереальной реальности не тяжелая синтетика. К счастью. В наличие скорее — ботаника, сушеный гербарий, лавка средневекового аптекаря, и как там было у полузабытого летописца детских страданий: «Здесь ровно сорок золотых дукатов взамен на быстродействующий яд»? * — У тебя проблема, Кейт, — Эш повторяет, словно ребенок-даун или приукрашенный убором из орлиных перьев попугай, совершенно не вникая в суть произнесенного. С алым подрагивающим пудингом, в который от поцелуя гербария превратилась система трезвой оценки, вникания в принципе не получится. Суть отскакивает от его сознания, словно желтый резиновый мячик от упругой мембраны, скачет там туда-сюда, вдруг рвет мембрану к черту, плюхается в ледяную черную воду затхлого каменного колодца, поднимая фонтан ядовитых брызг, и Эш в паническом ужасе орет: — У тебя проблема, Кейт! — Проблемапроблема, — как бэк-вокалистки на гипернетовском шоу «Стань сверхновой», заходятся в кричащих лицах Мартышки и Джун, и вместо палатки-тыквы здесь больше подошли бы волнистые норвежские небеса в депрессивных красках тревожного заката, чтобы отразить всю степень их отчаяния. Сейчас Кейту точно понравилось бы убивать. Значит, адреналин? Африканские барабаны отбивают прерывистый ритм, черные морщинистые руки с белыми ладонями в стереодинамиках ударяют по туго натянутой коже носорогов, этап, когда одетые в пугающие маски воины потрясают копьями вокруг языческого костра и эбонитовые женщины дергано пляшут в трансе и струях крови из шей обезглавленных кур? Синяя бабочка трехмерного логотипа вендора танцует в голубоватом сумраке от свечения медицинских систем. Торчки в розовых колыбелях под молочными экранами внизу убивают драконов или творят то, что в своей предыдущей реинкарнации по-настоящему делал Лив. С тем же искрящим, как оголенный провод, наслаждением. Жизнь — иллюзия. Реальность — всего лишь сон перевезенного на другой берег виртуальной Леты торчка. Кейт хватает Эша под мышки, срывает с кресла, тащит мимо палатки, так что ноги в плетеных сандалиях на толстой подошве волочатся по полу, словно у сломанного бионта, сгребают сухие, ломкие листья, оставляют по себе в пыли и мусоре две извилистые полосы. Для братской заботы и психологической помощи в стиле токийских дорогих клиник директор «Фарма» — не тот герой. Вынужден знать заброшенную тепловую станцию, как свои пять пальцев. Потому что этот «исход» у Эша — тоже — не первый. И далеко не второй. Правда не слишком приятна. Если кто и выбросил тряпичную куклу на мусорку, в гниющие корни и пластиковые пакеты, то это – сам Кейт. Он не смог — что? — бороться? И пусть Софи думала, что сможет. Кейт Маттиас так и остался завистливым подкидышем с унылого пляжа у белой колонны навеки вечные погасшего маяка. От двух трубчатых люминесцентных ламп в кафельной ванной свет кажется зеленым, как на дне заросшего пруда. Пушистые водоросли с мириадами веточек подрагивают в стоячей воде, шевелят усиками стебельков. Африканские барабаны отдаляются. Ванна — огромная. Белый эмалевый реликт из музея стародревней истории, не моложе. И вода в ней — с температурой зимней Арктики. — Не делай этого, — парализованный красным соком Эш булькает шизоидным всхлипом истерического смеха, точно ситуация, в которой директор «Фарма» собирается бросить его, законченного ботаника-торчка из Намба, на съедение пираньевым водорослям, смешит до слабости под коленками. — Не делай этого, ну пожалуйста. Ванна взрывается столбом брызг, вода летит во все стороны, арктический прибой омывает жирную пленку на блестящем зеленом кафеле, языком штормовой волны вываливается на терракотовый пол, кажется, вместе с плотоядными водорослями. — Сука! Сука! Какая же ты сука, Кейт Маттиас! — и никакого дебильного хихиканья. Точно мокрый жалкий кот, Эш цепляется лапами за скользкие борта, безуспешно пытаясь вылезти из бездонной ледяной полыньи — сознание включается первым, тело еще запаздывает. — Добро пожаловать в себя! — из плесневеющей кучи сваленного в углу тряпья Кейт выдирает скомканное грязное полотенце, бросает его в ванную, сырым шмотьем попадает Эшу по лицу. Руки дрожат. Джинсы Тоси от локального цунами промокают. Первая запись в шорт-листе обязательных мер зачеркнута. Вторая — выключить языческий барабанный транс. Кейт перешагивает через кабели к сенсорам систем. Главное, не отрубить от искусственной стимуляции сердечной мышцы никого из спящих внизу зомби. — Новый троп, — с чалмой мокрого полотенца вокруг головы, но в сухой футболке со стилизованными изображениями сюрикенов «Цикла» Эш шлепает по фальшполу босиком, смотрит на подсвеченного экранами Кейта мельком и виновато, косится на Мартышек и Джун, и они словно включаются воздействием его взгляда: — Новыйтропновыйтропновыйтроп. — Завалитесь! А не то и вам устрою! — Кейт со злостью пинает сверток армейского одеяла в их сторону. Троица испуганно шныряет в палатку, завешивает окно москитной сеткой, хихикает уже изнутри. Сенсоры под пальцами отзываются слабым покалыванием в подушечки, по ощущениям похожи на вибрирующих ос, разворачивают матрешки задействованных систем, синусоиды сигналов, пилообразные кардиографики: среди лиан внизу, похоже, целый турнир на виртуальное выживание. Есть всего три способа жить с неприятной тебе реальностью: мириться с ней, убегать от нее в мир фантазий или менять под себя. Прячась под койками на чердаке, Эш еще в детстве выбирает второй. Сеймур? Сеймур думает, что выбирает первый. У Кейта просто не остается вариантов. Другие билетики с modus vivendi уже вытащены из корзины. Или — снова — нет? Найти его — все равно, что отыскать пресловутую иголку в знаменитом стоге сена. Если гуру по уделыванию защищенных информационных систем захочет пропасть, он пропадет. Без следа. Но никогда не пропадет животный страх моделей из стандартной сборки, биомассы, обычных людей перед тем, что на них не похоже. Не так ли работает пропаганда? Разжигание расовой ненависти? Законы войны, низводящие людей с другим цветом кожи, с другой культурой, с другими взглядами до уровня чумных крыс? Код, записанный глубоко в коллективную память — уничтожь то, что не ты, то, что от тебя отличается. Агрессивная колония одинаковых кораллов, муравьев, пчел не принимает отличающихся. А он отличался всегда. Неправильный коралл. Изгой даже среди изгоев. Стеклянные двери из кондиционированного зала аэропорта разъезжаются, и желтая удушливая жара лупит Кейта по лицу. Небо над охряной площадью мутное и белесое. Бурые глиняные кварталы расплываются в смазанной дымке. Спина под тонкой рубашкой промокает. Сам воздух — горячая вода. И ночью здесь не лучше. Наверное, именно так чувствуется непридуманный ад. Что не Елисейские поля — это точно. Пять тысячных процента ищутся небыстро. Один из этих пяти тысячных — еще трудней. Но он — особенный. Неправильный коралл. Кейту требуется два года ежедневного нескромного использования Ши, чтобы разворошить разнотравный стог до самого конца. Концовей, пожалуй, некуда. Вавилон — место, куда не приводят мечты. Конечная остановка для утративших всякую надежду. Здесь нет никаких законов. Закутанные в ветхое тряпье фигуры, химический запах древних промышленных захоронений, удушающая жара. Лучшее дно для тех, кого боится биомасса, и тех, кому она отказывает в праве на существование. Вольер для аллигаторов и волков? Дом для чумных крыс, скорее. Но даже крысы его боятся. Даже они. Потому что, в отличие от них, Сеймур не ищет последнего прибежища, не жаждет забвения и не прячется от возмездия колонии муравьев. Сеймур проповедует смирение. Африканские барабаны выключаются только остановкой всей системы звукового сопровождения. Сырые джинсы неприятно облепляют ноги. Эш лохматит красные и зеленые прядки своей мокрой чалмой, смотрит по-прежнему виновато, но придает голосу деловитую бодрость: — Еще не время, — в подсветке медицинских систем гусиная кожа на его руках перестает напоминать горошины, — или теперь цикл проходит быстрее? Эш говорит о Ливе, и Кейт сам виноват, что они давно не говорят ни о чем другом, кроме Лива. Сюрикены на футболке отливают металлическим блеском, Мартышки выглядывают из-под полога армейской палатки с любопытством — тоже понимают, о чем речь. Вытащенные из десятилетней наркотической комы сестры любят нерожденного мальчика, вытащенного из комы длиной в пятьдесят солончаковых зим. Пробуждая в Кейте свербящую, горьковатую на вкус ревность, каждый раз они утягивают Лива на пол в свой трансовый кружок переплетенных рук и тантрических поцелуев в виски. Джун кладет остриженную голову ему на колени и завороженно смотрит мерцающими глазами снизу вверх. Весь квартет погружается в многозначительное космическое безмолвие и единение. «Тебе нравятся Мартышки и Джун?» — не спросить хотя бы однажды невозможно, потому что в отличие от навязанной зависимости с директором «Фарма», эта симпатия — искренняя, и Кейт ее ревнует. Прижимается губами к острой скуле. Лив сворачивается под боком — семь недель перекодировок, чтобы научить его этому обнимающему движению слабого детеныша кенгуру, подарок от лучшего подпольного профайлера бионтов Нео-Токио — Джун, отлично знающей, как сильно оно будет нравиться, как мучительно трогать. Доверие. Беззащитность. Софи, прижимающаяся к боку под тяжестью отсыревших одеял с клеймом Красного Креста. Но не об этом теперь речь. Выходя из ботанических забвений, Мартышки честно считают Кейта выродком похлеще извратов из делового центра Нео-Токио, покупающих себе красивых бионтов, чтобы пытками уродовать их тела. Считает ли Эш? — Я бы тебе сейчас даже свой комм не доверил, — Кейт ребром ладони сметает с панелей сухие трубки отживших свое стеблей. Ладони, трущие волосы чалмой, останавливаются, Эш выглядывает из-под складок полотенца, колеблющимся голосом выговаривает: — Я не Сеймур. И не ты. Намб — мой дом, знаешь ли. Ясно, что он хочет этим сказать. В опиумной курильне норма — это курить опиум. В Намбе норма — это на чем-нибудь торчать и периодически уходить за грань. В Намбе норма — убегать от реальности, которая тебя не устраивает, в ту, что придает твоей — пусть вымышленной жизни — какой-то смысл. Порочный круг. Чтобы вырваться из него, нужно прежде всего покинуть свою собственную страну призраков. И это они уже проходили. Эш вернулся. Кейт проиграл. ________________ *Шекспир, Ромео и Джульетта