Система

Но он никогда не умел сражаться с чужими привидениями, идти на них с выхваченным из ножен мечом в не знающей ни устали, ни страха руке. Пожалуй, для изнурительных битв на внутреннем поле брани с призраками ему хватало и своих. И выбор Эша — это выбор Эша. Не Кейту здесь что-то исправлять. Он скрещивает руки на груди, садится в кресло демиурга нейронного мира, за пульт управления экстренным выводом из неестественного сна, смотрит на танцующую бабочку — бесплотную иллюзию из пересекающихся световых лучей. С густого индиго она меняет цвет на умиротворяющий лазурный, порхает над картонными коробками из-под дешевой лапши, в своем полете раз за разом повторяя знак инфинити, пока Эш смиренно ждет положенных прощения и благословения, а троица параноидальных девиц с кастовыми астральными точками на лбах — новостей. По законам их божественной системы наград и наказаний Кейт всего лишь получает возмездие за свои «недобрые дела». Космический звездный уроборос, вылупившийся из вселенского яйца и теперь свободно плавающий между галактиками, просто обязан отнять у него самое ценное, кажется, во имя сохранения баланса великой справедливости. «Недобрые дела» — это, помимо всего прочего, однажды в приступе откровенности гневно перечисленного Джун, нежелание отпустить перерожденную моноструктуру на волю. И змей, и Мартышки, и сама Джун предпочитают игнорировать тот факт, что Лив — не «младенец пречистый», не блаженный монах в оранжевом полотнище, и единственная функция, заложенная в его базис, как берсерку — уничтожать подразделения спецназа, не оставлять никого живого, еще трепыхающегося, за спиной. Без полного разрушения нервной системы и превращения моноструктуры в парализованный овощ перекодировать базис невозможно. Трогательный подарок от «Червя». С подпольными системами Намба Кейт бьется над разгадкой полгода. Безуспешно. Для разворачивания генезиса здесь необходима Ши, ее безграничный интеллект. Великим думателем она бы распутала клубок секретов. Если еще раньше не поглотила весь архив по разработкам «Ворм Текс». Ведь ей и записи плохого качества было достаточно, чтобы понять. Подброшенная вверх монетка замирает на ребре: вопрос только в том, как долго информационная матерь «Хай Кибертроникс» будет молчать. Что есть в ней человеческого? Симпатии, эмоции, ментальные способности, химически выпестованные эволюцией ради воспроизведения белковых структур? Ничего. У Ши нет тела. Она не Эш, выглядывающий из-под чалмы полотенца, тощий, вечно голодный ребенок. — Найди мне того лохматого придурка, что установил камеры на двенадцатом этаже Плазы, — бабочка продолжает танцевать, торчки — рубиться в своей красочной кислотной игре, выяснения того, где чей дом, приходится отложить до следующего раза, священник и пастырь из Кейта плохой, овцы постоянно разбредаются, кто куда, поедаются волками или кудрявыми комками с удивленным блеянием валятся со скал. — Мне нужны оригинал и все копии того видео, которое он вчера там снял. — А на видео? — Эш в последний раз взлахмачивает волосы полотенцем, в круглых глазах умеренное любопытство, которому не следует доверять. — Я был в Плазе с Ливом, — Кейт оставляет без внимания лучи ненависти, рассекающие воздух со стороны армейской палатки, сестры по наркоте сцепляются в боевой треножник, стукаются маркированными лбами, излучая крайнюю степень подогретого красным соком неодобрения. Плюсики в карму Кейта ставятся в геометрической прогрессии, десяти жизней не хватит их исправлять, но сейчас вера игровых норн его даже не забавляет, говорить следует только по делу и с хозяином патлатого цирка: — Это кто-то из твоих. Плаза — не сувенирная лавка китайца, ничего сложнее счет не державшего в руках. Ты ведь знаешь их систему безопасности. — Крепкий орешек, — Эш соглашается, оставляет мокрое полотенце хомутом на шее, подсвечивает главную панель, на портале приветствия набивает пропускной код, разворачивает трехмерную проекцию действующей в Намбе сети, незарегистрированных информационных трасс с гроздями красных мигающих точек, и поэтому он — старый друг, встревает в чужие проблемы без возражения, запускает на боковой панели заодно и схему отеля, тычет пальцем в шестеренки узлов. — Четыре уровня защиты на «Нексусах», не через перекресток перейти, конечно. Гарантированная интимность и непробиваемое прикрытие для темных делишек богатеньких извратов, — Эш не вовремя спохватывается, трет лоб краем сырого хомута, повышает голос, потому что боевой треножник у палатки испускает опасный, леденящий душу вопль, узконаправленный в сторону Кейта. — Я не тебя имею в виду, в частности. Я к тому, что в своем роде это неприступная крепость для всех, кроме пары-тройки ребят. Ее Наоки проектировал. Это еще до того, как мы его потеряли… — До того, как он уплыл на острова блаженных по реке из цветов лотоса и вишневых лепестков? — в разных вариациях подобное иносказание обычно означает «до того, как он не перестал различать реальность и игру, засейвился и вышел в небо с двадцатого этажа или навечно записался на бесплатные курсы психиатрической помощи в одной из изолированных токийских больниц», Кейт смеется, дергано, неубедительно, бьет по доске кулаком так, что картонные коробки подпрыгивают и с глухим стуком падают на фальшпол: — Эш, тебя еще раз окунуть, одного раза мало? Мне нужна эта сволочь, сегодня, сейчас! — Да что ты разволновался так? — лемурные пальцы подхватывают мигающие на мониторах красные точки, запускают сканнеры, отправляют сообщения. Это старая надежная система, с доступом для узкого круга лиц, обычные торчки Намба для организации издевательских акций над биомассой и очередных этапов проекта «Разгром» испокон веков пользуются другой, недоступной для полицейских управлений Нео-Токио, но полностью прозрачной для «Эйч Кей». У Хозяина есть чувство юмора. По-своему он даже ценит токийский «лас-вегас» — ни один квартал мира не дает «Хай Кибертроникс» столько услужливых пчел. Их кодексы свободного торчкового братства быстро заменяются покатушками на личных вертолетах. У ведьмы всегда есть имбирный пряник и глянцевое сладкое яблоко в протянутой руке. Кейту ли не знать. Но вот таких упертых (или упоротых) любителей дешевой китайской лапши и сюрикенов на двухйеновой футболке — как раз пара-тройка? И Эш тонко намекает на то, что вскрыть созданную Наоки крепость — лакомый кусок, но способны на это немногие, а способная пара-тройка размениваться не станет. Жизнь их аскетична и чиста. Деньги они презирают. Фактор, который Кейт не учитывает. Пробегая пальцами по паутине древней сети, Эш перестает тонко намекать: — Если это кто-то из наших, мы его, конечно, подогреем, но самурайский кодекс ты знаешь — достаточно просто заплатить и можешь пересматривать в одиночестве. Жилка рвуще бьется на виске. Джинсы Тоси сохнут медленно, холодят голени, в кедах тоже сыро, Кейт смотрит вниз на розовые капсулы в джунглях из переплетенных лиан. — Твой техноэкстремист продал запись Као Боргу. Лемурные пальцы останавливаются. Круглые глаза становятся еще круглее, зеленые прядки торчат антеннами, поймавшими инопланетный сигнал неразумной цивилизации. — Второму человеку после Хозяина в «Эйч Кей»? Время для покаяния и посыпания голов пеплом пришло. — Као вздернет меня на публичной виселице за насилие над бионтом, — слова похожи на жеваную бумагу, и во рту ее целый ком. На Мартышек и Джун лучше не смотреть. — А…? — Эш считает нужным осторожно уточнить. — Нет, — Кейт считает нужным опровергнуть, — я его не насиловал, это была дурацкая игра, иногда он будто с ума сходит, Као продали нужную часть. На публичную порку там предостаточно. Одержимые меня разорвут. Но это ерунда. Не мне тебе рассказывать, что будет, если они начнут проверять Лива. Као думает, он простой бионт. Поэтому из угроз пока только суд и статус изгоя. Эш качает головой: — «Эйч Кей» на это не пойдет. — «Эйч Кей» хочет «Дуо». Хозяин думал о слиянии еще пять лет назад. Герарди понимают, что рано или поздно это неизбежно, но они довольно эксцентричны. Лука неудачно пошутил, — Кейт обнимает себя за плечи, мрачно рассматривает в голубоватом полумраке ручную заплатку на коленке — каплю цвета истошной фуксии, кто-то из безумных фанатов Хидзуми ее любовно вышивал. — Какими бы вычурными идиотами они ни казались со стороны, это — старые итальянские аристократы, Эш. Со своими представлениями о гордости, благородстве и чести. Им хватит глупости сдержать слово. Ши видела запись. В отличие от Као она знает, что Лив не бионт, но еще никому ничего не доложила. Последнее Кейт не может объяснить. Но всё вроде бы сказано. И бабочка продолжает танцевать. Эш круглоглазой совой склоняет голову набок. Если причина мгновенного столбняка — не остаточное действие красного сока, то размышляет. Складывает губы трубочкой. Хомут полотенца белеет на его плечах. Пару минут в зале тепловой станции висит гнетущая тишина, нарушаемая только горестными вздохами обезьянок сандзару, тех, которые не слышу, не вижу, не говорю. Из груды кабелей и коробок, обрушивая последние оползнем, Эш вытаскивает себе стул, седлает его, терзаемый невыносимыми сомнениями, такое чувство, что красный сок ползучей дряни еще плещется в его лимфе, половину речи Кейта Эш пропускает мимо ушей: — Ты сейчас хочешь сказать, что какой-то гик из Намба мало того, что поставил камеры в Плазе, которую закрыл Наоки, так еще и продал запись Као Боргу? — Да, — Кейт не понимает, в чем драма. — Као Боргу? — Эш сощуривает один глаз. — Самому закрытому и неконтактному человеку Нео-Токио, за безопасность которого отвечает целая башня «Эйч Кей»? — он вдруг вскакивает, проносится по узкому проходу, создавая волну тайфуна среди лиан, машет руками на манер пропеллера, сбивая листья и пугая Мартышек, останавливается, резко разворачивается на носках в немыслимом па, тычет в Кейта указательным пальцем: — Запросто на вертолетной площадке запечатанный пакетик в ручки передал? Или на комм отправил? Типа смотри, какая порнушка, ха? — Может быть, не Као, — не срастается. Никто бы не посмел, мысль пульсирует в висках, дробит слова на части, словно камни на куски. — И даже сказал Боргу, что Лив бионт? Ни один гребаный сканнер во всем гребаном Намбе не просек, что Лив бионт, а если его пробивали по карте из Плазы, то у него даже бирочка из роддома в Сибуе имеется, уж будь спокоен, я обо всем позаботился. Только богиня может жонглировать информацией из закрытых баз регистрации, а она, как ты сказал, сразу вычислила, что к чему, и с Као не поделилась. — Богинябогиня, — Мартышки и Джун озадаченно стонут, упоминание о бесплотной всематери выводит их из кататонии боевого треножника и горестного соболезнования. Эш вдруг сбивается с обличающего ритма дознания, втягивает голову в хомут, сутулит плечи, и с ним так всегда — палить из бластера во все стороны, а после виновато вилять хвостом: — Но может, ты и прав. Может, и не Као Боргу. Нет в Намбе немифического героя, способного вскрыть защиту башен «Эйч Кей». Это уровень передаваемой с придыханием легенды. Живая легенда у них есть. И здесь его зовут Широ. Смирение он больше не проповедует. Здание — бесконечный лабиринт из узких обшарпанных коридоров, пустых бассейнов и широких лестниц-порталов на другие этажи. Вавилону полагается башня, как правило, недостроенная, чтобы было место, где устраивать эпохальные разрушения и смешивать бесчисленные языки. Все боги рождены в мифах, но единственный из них, имеющий смысл, плоть и власть, — это Хронос, безжалостное время, и каждая смешная попытка внести порядок в хаос, построить пирамиду, великую стену или мраморный храм — ему недолговечный памятник, игровая площадка, набор разноцветных детских кубиков — взвесить на ладонях и постепенно растереть их в пыль. Комплекс незавершенного отеля в морщине охряной пустыни — не исключение. Снаружи напоминает известняковый итог гигантомахии, титаническую стройку с картины Брейгеля, не хватает только пятнышка красного паланкина религиозной процессии где-нибудь на одной из вознесенных в небо галерей. Внутри — трущобные свидетельства стихийного заселения. На замусоренных лестничных площадках — обернутые лохмотьями и засаленными покрывалами колонисты. Из стрельчатых бойниц-окошек — вид на мутные желтые огни глинобитного города. Рир-проекция отдает сюрреализмом. Петляющие окопы улиц застелены белесой дымкой со стойким вкусом опиатов. Ночное небо над каскадами ламп и сигнальных фонарей — обугленная, зернистая чернота. Закутанная в пыльное тряпье фигура ведет Кейта вверх и направо, вверх и направо, по крутой спирали. Если в обычный ад плавно нисходят или неторопливо плывут вниз по нефтяной реке, то здесь, видимо, задыхаясь, поднимаются. На одной из площадок красный луч аварийного освещения клином входит под глубокий капюшон проводника, вызывая первый приступ непреодолимой тошноты: лицо Вергилия, словно роговой чешуей, покрыто струпьями, в черных провалах глазниц — молочные зрачки. Всё правильно: к центру преисподней путешествуют только демоны. Но разворачиваться поздно и глупо: Кейт убивает жаркий, утомительный день на безрезультатные поиски того, кто согласится отвести его сюда. Даже в реалиях Вавилона у недостроенного отельного комплекса — дурная слава. Ходячие мертвецы в курильнях уклончиво отводят глаза. По легкому колебанию в реакции на его вопросы директор «Фарма» безошибочно определяет: они прекрасно знают объект изысканий. Но делают вид, будто не имеют ни малейшего понятия, о ком идет речь. На закате, хлещущем на квадратные площади расплавленным золотом, Кейт приходит в отчаяние. Паноптикум уродов ощупывает его, лощеного, эффектного представителя токийской медийной элиты, жадными взглядами, похожими на склизкие, липкие щупальца. Нет уверенности в том, что после наступления темноты обитатели наркотического дна его не прикончат. Нет уверенности ни в чем. Но проводник в пыльном тряпье находит Кейта сам. Цена путешествия сравнима с покупкой личного самолета. Тряпье терпеливо ждет, когда «Эйч Кей» обналичит запрос. Банк в здешнем хаосе один, древний мастодонт опиумного синдиката, но нет точки в зримом мире, где не знали бы о «Хай». Второй приступ тошноты сильнее первого. Почти выворачивает наизнанку и точно заставляет пожалеть о банке выпитого энергетика. В углу пустой квадратной комнаты он сидит на окровавленной циновке. Все тело — открытая рана. Руки — развернутыми ладонями к потолку — покоятся на коленных чашечках. Глаза с глубокими синими тенями под нижними веками закрыты. Железный запах крови такой, что перехватывает дух. Из освещения в голой комнате только расставленные на полу масляные плошки с языческими лезвиями чадящих огоньков. В первое мгновение после того, как зрение окончательно адаптируется к сладковатому, жирному полумраку, Кейт столбенеет от безумной мелочи: средневековый, избичевавший себя до глубоких ран монах гладко выбрит. Гипсовая маска на уровне губ рассекается изогнутой трещиной, изображающей сдержанную улыбку синекожего индийского бога саморазрушения в сторону забежавшей в его заброшенное святилище гладкошерстной обезьянки - Сеймур улыбается, не открывая глаз. Он с детства проворачивает эти фокусы: предсказывать появление живодерих из Красного Креста, угадывать задуманные слова, безошибочно определять непрошенных гостей белой башни мертвого маяка. — Я ждал тебя со вчерашнего заката, — голос глухой и хриплый, такой, каким бывает после долгого молчания, насмешливый и снисходительный, как всегда. — Ты не очень-то спешил. Кейт сглатывает. Может, за эти годы Сеймур изменился? Но ему незачем меняться. И Кейт отвечает, правдой: — Ты не очень-то звал.