Система

Он не замечает лежащего на поверхности, плавающего по ней, как нефтяное пятно размером со стадион для бейсбола, хотя анчоусы кругом кверху брюхом истошно сигналят о том, что здесь больше нечем дышать. Две минуты сочного алого видео в стиле «хардпорно» на восьмидесятом этаже башни «Север» токийским скоростным поездом сбивают Кейта с ног, отключают систему трезвой оценки и способности к логическим выводам — напрочь. Скалящиеся двухметровые клоуны в лобастых оранжевых башмаках и плойчатых воротниках-жабо кланяются ему на входе в заброшенный парк аттракционов с разбросанными по дорожкам сломанными куклами и замшелым колесом обозрения: «Добро пожаловать в Паник-лэнд». Соединять точки А и Б на манер Тоси Кейт под их кровожадными взглядами не способен. Но Эш прав. Вскрыть защитные системы «Плазы», искусно выстроенные за приличное вознаграждение одним из лучших блокировщиков лапшичного «Лас Вегаса», взломать цифровую крепость всемогущей ведьмы, даже не вспотев, и подарить не кому-нибудь, а самому Као Боргу резной ключик от малахитовой шкатулки с грязным бельишком — это не уровень лохматых рыцарей Намба. Совсем не уровень Намба, по существу. Талантов здесь много, но не таких. Тут необходим бывший спец «Интелледжент Сервис», мастер со стальными яйцами, их белый бог, - неуловимый, овеянный легендами Широ. Живот у Кейта скручивает. Резкий скачок пронзительной боли сгибает пополам. Голубоватый свет мониторов на мгновение расплывается, контуры круглого лица Эша теряют четкость, по реальности идет зернистая рябь. Разорванный провод искрит одним единственным вопросом: «Почему Као?». Сеймур презирает тестостероновую битву патлатых ронинов с империей и системой, это все равно что выпихивать мифического слона, на котором держится безоблачный небесный свод, ибо с небольшими остановками на пути Хозяин движется к великой утопии, островам блаженных, в зефирных облаках его виртуальных мечтаний солнце освещает золотой век, счастливую эпоху невинности, объятый нежным бризом Эдем. Для медийного скандала, бросающего жирную тень на элиту «Хай», достаточно вирусной рекламы, террористического акта в гипернете, — того же видео с закадровым текстом о запрещенных бионтах и вседозволенности «сильных мира сего». Пластидная бомба такого шоу создала бы ведьме немало проблем. Но Сеймуру не нужен скандал. Не в этом случае. Он рассчитывает на Ши. С умениями Эша позаботиться даже о бирочке из роддома, с навыками профилирования Джун и, главное, с великим волшебством под торговым логотипом «Червя» даже заточенный на модифицированные организмы «Фарм» не смог бы вычислить в Ливе бионта. Безупречная игрушка. В голубых отсветах бликов на воде бассейна Сеймур однажды наблюдает за ней из-под прикрытых век. О чем он думает? На месте губ — узкая щель, исчезающая улыбка, ее тонкий разрез. На ночной вилле Сеймур окутан непроницаемым туманом молчания. Но нужно быть круглым идиотом, чтобы не понять: бабочка, привлекшая своим порханием леопарда, — это не Лив, это Кейт. Старые детские обиды. «Пообещай мне, что ты никогда не бросишь их», — в темноте Софи холодными пальцами прикасается к лицу, у нее мятное дыхание, теплое веяние на его щеке, — в лодочном сарае сквозняки скользят по коже кубиками льда, в щели между гнилыми досками дует мрачный зимний океан, и песок скрипит на зубах, — как всегда. Кейт ненавидит серый, унылый пляж, ненавидит мертвый маяк, до тошноты, до нетерпения, до желания больше к ним не возвращаться, ни наяву, ни во сне, он чужой им, но обещает ей, серебристой дымке из несчастливого детства, светлой чайке, парящей над изгибами асфальтовых волн. Семнадцатилетний Сеймур неуклюжей тощей цаплей ковыляет по тоскливому утреннему берегу, подбирает камни, швыряет их далеко в грязную ноздреватую пену, пинает вынесенные на песок пустые бутылки, — где-то в глубине неприветливого штормового океана, на темном, безжизненном дне он в двустворчатой раковине лелеет драгоценную перламутровую жемчужину своей тихой подростковой мечты: девочка, вытащившая из-под старого хлама на маяке белого, лишенного пятен котенка леопарда, когда-нибудь все равно будет с ним. Она же неправильная. Ей некуда бежать. И это простая биология: малыш Кейти, с которым она повсюду таскается, банально смазлив. В семнадцать лет будущий белый бог Намба тяжело переживает свое собственное неординарное уродство. Из-за Софи. Какие легенды бы ни рассказывали о нем в Нео-Токио, Сеймур совершенно обычный человек. Он рассчитывает на Ши и не ошибается. Бесплотная душа «Хай Кибертроникс» за микросекунды понимает, что Лив не бионт. Любую обнаруженную моноструктуру должно уничтожить в течение двадцати четырех часов. Неважно, что справедливости по Сеймуру пришлось ждать много лет. Ведь месть — это блюдо, которое подают холодным. Мартышки у палатки едва заметно покачиваются. Низкий гул от включившейся системы охлаждения затапливает джунгли внизу. Эш хлопает ресницами. Как всегда, по-настоящему он не хотел говорить вслух то, что всё-таки сказал. Заледеневшими кончиками пальцев Кейт трет виски. Это ведь единственный выход, да? С Сеймуром нельзя просто так связаться через коммуникатор. Потому что нет у него никакого гребаного коммуникатора. Никто в Нео-Токио не имеет ни малейшего представления, где найти Широ. — Мне нужен кейс. На пять дней, — Кейт трет виски, голос глухой и хриплый, в затылке катается тяжелый металлический шарик, туда-сюда, туда-сюда, — я выведу столько денег, сколько смогу. Лемуриные пальцы замирают в воздухе, рот округляется в протестующей букве «О», по сюрикенам на футболке от бабочки проходит плазменный блик, Эш сдавленно выдыхает, по телу волной катится морозный озноб, и не от арктической ванны — красный сок ползучих монстров дает о себе знать, проблема каждого ботаника — не словить токсичный шок от своих собственных экспериментов, в конечном итоге сердце может остановиться, когда-нибудь лианы похоронят его под собой. Но сейчас Эш об этом не думает, вытаскивает себе стул, плюхается на него, придвигается к Кейту — круглое лицо, обрамленное зелеными перьями индейского орла, приближается, матушка спешит на помощь, берет за руки, успокаивающе говорит: — Кейт, ты паникуешь. — Да, я паникую. — Кейт, ты сильно паникуешь, — Эш кивает несколько раз, словно вместо шеи у него вдруг появляется упругая пружинка, глаза светятся в сумраке подкрашенными циферблатами, теплые пальцы проводят свой собственный курс терапии — щекотно трут ладони, но вцепляются намертво, и, когда Кейт пытается подняться, резко тянут обратно: — Спокойно, я сказал! — Единственное место, до которого он не доберется, здесь, внизу! — отделаться от этого стального капкана не просто, и с наркотическими сестрами у Эша нечто сродни телепатии, Мартышки юркими ящерицами ныряют к пультам управления страной чудес, впиваются в мокрые джинсы Тоси с вышитыми заплатками цвета фуксии — две кудрявые русые головки маячат у колен, Кейт плечом сбивает танцующую бабочку, ударить хрупких обезьянок не поднимается рука: — Да отпустите вы меня! Я должен его привезти! Оставшаяся в одиночестве у армейской палатки Джун обхватывает голову руками, разъеденная кислотными кошмарами психика у нее ни к черту, если не успокоить всех и сейчас, будет взрыв, и Эш замечает, испуганно отпускает Кейта, облизывает разом пересохшие губы, заикается, глотая окончания: — Ты стал хуже извратов с Плоскости. Только полный выморозок может загрузить коды моноструктуры Червя в военную игру. Я не выморозок, Кейт. Даже не проси. И это не Сеймур. Кто угодно, но не он, — Эш заглядывает в глаза виновато, словно открывает секрет, который не следует произносить вслух ни при каких обстоятельствах: — Сеймур никогда не сделает тебе ничего плохого. Из-за Софи. Эш сильно ошибается. И «даже не проси» они уже проходили. Найти мощный переносной генератор в месте, где по траншеям глиняных улиц под автоматные очереди носят красочные фигурки пластиковых мадонн, — задача из разряда трудных, но выполнимых. В мертвящем свете синих ламп перемазанный пылью Эш сидит рядом с титановым саркофагом целый день. Выстрелы сухо щелкают в отдалении на солончаках над горизонтом знойно плавится белесый воздух, едкая пудра оседает на носках ботинок, коммуникаторы со скрипом перекачивают данные, - несмотря на полувековое небытие у заколдованного мальчика организм новорожденного младенца. Ни одного импланта, ни одного нейлонового волоска. И мозг, судя по аналитике с подключенных сканнеров, абсолютно мертв. Последнее Эша успокаивает. Легендарный, воспетый в преданиях Червь не так уж и крут. До статуса тримурти ему далеко. Поглощенный мелькающими на экранах цифрами Эш мурлычет под нос песенку в стиле кантри, где ласковый ветер бродит по прериям и ерошит кисточки на ушах божественных коров, круглое детское лицо розовеет, глаза жмурятся от удовольствия — темная лошадка Намба в своей стихии. Когда Кейт возвращается с махиной генератора на потрепанном ржавом пикапе, Эш жадно пьет теплую минералку, выливает остатки на макушку, довольно трет салфетками лицо, резюмирует: — Не Лазарь. Ожить – оживет, но не встанет и не пойдет. Полагаю, тебе придется долго объяснять пилотам «Хай», какого хрена у них на борту труп из зараженной зоны. Кейт ладонью стирает соленый пот со лба. Несмотря на едкую желтую жару снаружи, на заброшенном складе сумрачно и прохладно. В крови словно взрываются мелкие пузырьки шампанского. Кейт чувствует себя в пряничном домике, обламывает со стенок розовую глазурь, пробует взбитый воздушный крем, заглядывая за органическое защитное стекло саркофага, - некоторых драконов лучше не будить, но это не тот дракон. Это персональный Ямато-но ороти, наводивший ужас на страну Идзумо, для зачарованного мальчишки с унылого пляжа. Блейк о таком даже мечтать не смел. — Пилотам «Хай» мне бы действительно пришлось объяснять, а здешним нелегальным летчикам плевать на то, что они везут, лишь бы не было заразным. Через три дня Сантуш ждет большую партию контрабанды с континента. У меня обратный рейс. — Эмм? — божественные коровы из кантри-песенки натыкаются на ковбойскую изгородь, округляют бархатные глаза, Эш, точно ученик в классе со строгим преподавателем, робко поднимает руку «Можно спросить?». — Ты полетишь токийскими авиалиниями с моим коммом. Если хочешь, в Европе Миа организует тебя как единственного пассажира на каком-нибудь пафосном Фальконе, но я бы предпочел обыкновенный первый класс. Не забудь, экстравагантный Кейт Маттиас возвращается из своего экстремального отпуска. Надень что-нибудь приличное, стервятников не подпустят ближе, чем на пятьсот футов, но с трапа ты можешь помахать им рукой. — Эмм? — лемуриные пальцы ученика всё еще тянутся вверх, — то есть ты договорился с Сантушем, что его чернокожие и суеверные, как моя трансильванская бабка, мамелюки прокатят вас до мыса с ветерком? И при этом не сделают из тебя дуршлаг? И не выкинут твое тело, вернее, то, что удастся соскрести со стенок после автоматной очереди в упор, где-нибудь над Тихим океаном? — Да, — Кейт обходит саркофаг, проверяет коммуникаторы, лицо за защитным стеклом спокойно и неподвижно, слипшиеся ресницы не трепещут, при выводе антифриза из тела в двадцати случаях из ста у игровых торчков наблюдается паническая атака, в пяти — параноидальный бред, у каждого двухсотого — риск не проснуться, а эта операция в разы тоньше, методы упаковки у Червя были своеобразные, условия тут полевые, и под ложечкой буравно свербит. Объяснять Эшу, что «Фарм» делает лекарства, которые Сантушу необходимы, не хочется. Кейта не волнует благотворительность. Карла права. В желтой комнатке обустроенного барака с простым латинским распятием на оштукатуренной стене она смотрит на него черными внимательными глазами, удерживает Сантуша за руку, чуть выше гладкого полированного дерева запястья. Возможность вылечить пару детей с побережья для нее превыше морочных сказок о спящем на заброшенном складе дьяволе. Карла вскидывает голову с острым подбородком, сухо говорит: «Я не верю в абстрактное зло, Кейт Маттиас. Всё зло, которое существует в этом долбанном мире, делают люди, вот этими руками. Ты улетишь через три дня. Можешь на меня положиться. Забирай своего дьявола, потому что ты искал его всю свою жизнь, и он тебе дан». Сделают и в «Фарме» то, что сделали в «Ворм Текс»? Нет. Не так. Сквозь толстое стекло саркофага Кейт смотрит на спокойное лицо. Сканеры Эша обманывают. Через шесть часов, на золотом закате, когда небо над солончаковой пустыней будет медленно догорать, слипшиеся ресницы вздрогнут, от хлынувшего в них синего света зрачки сузятся, ноздри расширятся, Лив обведет взглядом ребра потолка, остановится глазами на Кейте, и мир уже никогда не будет прежним. «С добрым утром, спящая красавица»? Нет. Не так. «Ты мне дан».