Система

Здесь не помогут десять способов успокоения ребенка, катающегося по плиточному полу неонового гипермаркета и истошно вопящего мамочке, как необходима ему для его пятилетнего счастья прыгучая латексная зайка. Потому что Кейт — не ребенок. И нет у него никакой мамочки. По крайней мере, провинциальную мегеру третьей свежести, бульдожьей хваткой вцепившуюся ему в лацканы пиджака на подземной парковке «Файв Старз» и грозившую пойти в главную студию Нео-Токио по грязным разоблачениям, чтобы воззвать к сыновним чувствам, он таковой не считает. Считает Ши? Но триединая богиня цифрового мира засыпает его блестящими латексными зайками с семнадцати лет. В точном соответствии с генеральным планом воспитания верного раба «Эйч Кей», с пронзительной ясностью понимающего, чего он лишится, если посмеет предать. Отсюда и выбор. Двадцать лет последовательно и методично Ши распределяет по главным креслам четырех обсидиановых башен ведьминого королевства отмеченных символическими пятнами бубонной чумы А-вторых. Неполноценных пасынков. Бракованный генетический материал. Тех, кто, войдя в закрытую касту брахманов, не создаст клана, не возжелает власти большей, чем ему дана, и будет насмерть сражаться за иллюзорные тадж-махалы. Не упразднить законы Дейка выгодно Хозяину. Только укреплять. И эта многоходовка — не сложная шахматная партия с фигурами, символизирующими добро и зло на золотой клетчатой доске. Напротив, она проста как крестики-нолики. «Хай» хочет рынок «Дуо», но это половина сути. Ведь Паоло Герарди — наследный принц, идеальное лицо-икона для бизнес-новостей на экране коммуникатора. И Паоло Герарди — А-второй. Лелеемый стратегический план будущего развития. А Кейт — расходная пешка. Хозяину нужен гамбит. Поэтому — катайся, молотя по плитке руками, или не катайся, вопи, срывая голос, или не вопи, - результат будет одинаков. Красный окуляр камеры наблюдения сохранит бесплатное шоу с твоей истерикой в архиве на пару недель, двое армированных киборгов охраны подхватят нарушителя спокойствия под белые рученьки, выведут на окутанную туманом улицу и — утрамбуют в мусорный бак. Чтобы впредь было неповадно. Неповадно с самого начала. Что-что, а воспитывать «Хай» умеет. Кормить имбирными пряниками. Пощелкивать плетью. Но латексные зайки у нее — не те. Скандальные романы с идолами гипернета, личные вертолеты, сытые спокойные дни даже взятые все вместе не стоят и минуты, проведенной с Ливом. Не это ли хочет доказать ему белый бог токийского Лас-Вегаса, когда забрасывает в тихую воду первую наживку? С прокачанным до заоблачного уровня даром к предвидению Сеймуру ли не знать, в какое чистилище приведут Кейта амбициозные мечты поиграть в творца. Плохо то, что долговязому альбиносу-изгою с унылого пляжа Церкви-в-Дюнах, в отличие от Хозяина, нужно не сломать сопротивление брыкающегося в петле висельника во имя благой цели. Сеймуру нужно наказать. За то, что среди них, выбракованных детей-отшепенцев, Кейт единственный не посылает куда подальше соблазняющий голос из древнего приемника Софи? Нет. Легендарный бог Намба желает отплатить обидчику его же монетой: дать то, ради чего стоит жить, а после без жалости отнять. Но Кейт не виноват в том, что из них двоих, вечно голодных мальчишек с берега перед асфальтовым морем, Софи выбрала не Сеймура. Не виноват, что она нашла прятавшегося в обшарпанной колонне маяка белого красноглазого котенка леопарда и ласково погладила по голове. Не виноват, что этот презирающий всех и вся тощий, облезлый уродец стал есть только из ее рук. «Пообещай мне, что никогда не бросишь их». Кремниевые крупинки песка по-прежнему скрипят на зубах. Гнилой запах моря забивает ноздри. Никуда не деться. В убитой развалюхе Эша, осязавшей, кажется, задницу пионера автомобилестроения и рассекающей, возможно, на паровой турбине, Кейт на всякий случай врубает систему сканирования повреждений. Несмотря на то, что пульс по-прежнему высекает искры прямо под затылком, удивленно вскидывает брови на тормозящий загрузочный логотип. Тачка истинному владельцу — без надобности. Жизнь ботанического Харона умещается в крошечный пятачок на токийской карте. До кислотно-зеленой лапшичной, торгующей комками спутанных водорослей, Эш ходит пешком, загребая воду из луж у бордюров стоптанными шлепками. Ему не нужны навороченные смитсоновские машинки — эти напичканные всеми возможными и невозможными системами поделки случившегося будущего. Ему ничего не нужно. Если исключить глубокие трипы в сотканные гербариями миры, тантрический секс с сестрами по наркоте и ребяческое увлечение однорукими бандитами в ретро-салонах, жизнь его непорочна и растительна, тиха и нежна. Несмотря на то, что пульс под затылком высекает молнии, Кейт хрипло смеется в нос: Эш — конченный ангел утешения. От нуждающихся в его благословляющей на виртуальные ристалища руке — отбоя нет. Зомби страстно алчут сна в розовых колыбелях, пока их Морфей пускает им в вены красный паралитический сок своих ползучих монстров. Но каждому — свой рай. И Эш себе выбрал. Кейт убедит его. Всегда убеждал. Не всегда результативно для сухого остатка: из кондиционированных лабораторий «Фарма» Эш все равно сбегает в свой дикий сад, а официальным законным исследованиям предпочитает подпольный мир полностью отслоившихся от реальности игроков. Но Кейт убедит его похоронить Лива в розовой колыбели на несколько дней. Таймаут нужен для того, чтобы безопасно вывести деньги. Главное: обитель блаженных — единственное место во всем Нео-Токио, полностью недоступное для Ши. И ее побратима — Ши-ро. Загрузка проверки ползет со скоростью улитки, огибающей лист кувшинки вдоль краев. Наконец, коммуникатор разворачивает проекцию систем. Паровой турбины, к счастью, нет, только топлива на самом донышке. Кейту проще доехать на подземке: по меркам расстояний лопнувшего в пригороды центра от тепловой станции до Плоскости — рукой подать. Но камер слежения по тоннелям в разы больше, чем на улицах. Засвечивать свой коммуникатор тоже опасно. Приходится реквизировать исцарапанный наладонник Джун. Кейт знает, что убедит Эша, но не ее. Нельзя загружать коды моноструктуры в виртуальный турнир на выживание. Если сделать это, базис развернется, и милый мальчик, которого Джун по-сестрински целует в лоб, перестанет быть милым. Сто процентов из ста, что оказавшись в своей стихии, он устроит безвинным торчкам судный день. И вряд ли зомби успеют засейвиться. Этого боится Эш. Джун боится, что они не вернут Лива обратно, что, выйдя из комы, он останется в игре. Кейт боится тоже. До стучащих зубов. До того, что душно потеют ладони, и коммуникатор Джун в руке кажется каплей раскаленной лавы. Впору плавить базальт. Развалюха шуршит по мусорным пакетам, клюет ржавым носом на выезде. В поздний час улица с пагодами и одноразовыми ночлежками девственно пуста, небо над зубчатыми кровлями смазано металлической дымкой рекламного свечения, ветер гоняет по тротуарам опавшую листву. Кейт надвигает согнутый козырек кепки Тоси на глаза. Она разглядывает его черными блестящими глазами. Укутанного в три армейских одеяла и усаженного в кресло-каталку, раздобытую Эшем в местной медицинской миссии за две пачки тысячных йен. Вид, пожалуй, пугает. До ледяного пота в ложбине между лопатками и проглоченного языка. Невозвращенец после ядерного гриба, поднявшегося на расстояний полусотни шагов. Кожа от полувековой заморозки при полном отсутствии ультрафиолета — белее, чем снега альпийские. Каждая сине-фиолетовая жилка под ней видна. Тремор — остаточное действие гелевого антифриза. И кучи прививок. Лив выглядит, как самая страшная кукла из лавки торговца кошмарными игрушками и чучелами химер. Нет, не страшная. Обритый наголо, с черными провалами под глазами, он — словно гусеница в коконе. Совершенная бабочка еще предстоит. Кейт закутывает его шею в третье армейское одеяло плотней, ловит на себе следящее движение зеркально-черных зрачков в окружье младенчески-синей радужки. От этого по спине сладостный холодок, электричество в кончиках пальцев и почти ощутимое возбуждение. Сканеры Эша твердят, что мозг мертв. Любое осмысленное узнавание невозможно. Если верить старым военным программам, что-то сносное начнется только после курса глубокой реабилитации или не начнется никогда. А сейчас зрачки просто реагируют на свет. Но Кейту так не кажется. Лив не отслеживает суетящегося вокруг с кабелями Эша, не замечает застывшую соляным столпом у стены с распятием Карлу. Факт, что его сосредоточенное внимание сходится на директоре «Фарма», директора «Фарма» приятно волнует. Не передать, как. Кейт с удивлением обнаруживает у себя отцовские чувства морского конька, таскающего в кармане единственную икринку: заботиться, опекать. Чего не скажешь о Карле. Вопреки ее практичности и токийскому образованию, она такая же суеверная девчонка, как и потрясающие автоматами фанаты пластмассовых мадонн. Есть то, что превыше объективного знания. Слепая вера в страшные сказки. Пузырек воздуха, поднимающийся на поверхность со дна темного озера подсознания. Тени за кругом света от пещерного костра. Много лет даже для образованных аборигенов Лив был тревожащей точкой на периферии взгляда, драконом, спящим внутри скалистой горы, дьяволом мистической пустыни. Жаркой, соленой ночью Карла долго лежит щекой у Кейта на голой груди. Отвернувшись. От ее черных волос дурманно пахнет бензином. Трахаться не очень получается. Вернее, получается — как у пожилой семейной пары. На закате Эш делает последние тесты и запускает процесс регенерации тканей. Кейт на этом этапе не нужен, но просоленным простыням в доме Сантуша и горячему, шелковистому телу Карлы он предпочел бы складской спальный мешок. — О чем ты думаешь? — ее голос приходит издалека, не из рыжеватого сумрака с запахом древесного масла, - из сердца раскинувшейся за глиняными бараками ночной пустыни. Карла плавными, ритуальными движениями гладит его руки и живот, словно чертит невидимые круги и линии источников и рек. — Мне нужен полный анализ. Впечатляет, — Кейт смеется, до сих пор не веря, но в шаге от того, чтобы уверовать во все легенды Намба о Черве, качает головой, — это невозможно. Невозможно сделать с нуля. Но они сделали. — Зачем? — ее рука скользит по влажной коже живота, вычерчивает дельту Нила. — Что? — Зачем они сделали это? Вопрос сбивает с мысли. Карла перекладывает голову, волосы прохладной волной щекочут ему грудь, из рыжеватого сумрака суеверная девочка солончаковой пустыни смотрит в глаза, насмешливо улыбается, щепоткой пальцев ловит за колкий от щетины подбородок: — Ты похож на растерянного мальчика сейчас, Кейт Маттиас. — Да, наверное, — он смеется, закладывает руку за голову. — Зачем делают бионтов? Вопрос функционала. Лив — оружие, и насколько функциональное, мне еще нужно понять. — Лив? — тем же ритуальным движением Карла обводит линию подбородка, небольно нажимая подушечками пальцев, точно записывая в память абрис и изгиб. — Нужно же его как-то назвать. В ее черных глазах — отблеск от света факелов в коптских катакомбах. — Ты думаешь, что нашел занимательную игрушку, тайну, и она сильно тебя влечет. Но ты не знаешь, что нашел. Я встречала разных мужчин и научилась читать их. Ты нашел себя. Кейт убирает ее руку: — Я себя не терял. Утром Карла разглядывает Лива черными, блестящими глазами. Уговор доставить двух пассажиров до полувоенной базы контрабандистов на мысе стоит Кейту тонны дорогостоящей благотворительности. Жизнь за жизнь. Жизнь разбуженного из многолетней комы нерожденного мальчика за жизнь сотен искалеченных последствиями радиации, рахитичных детей. Для Карлы это отличная сделка. Для убежденного ею Сантуша, на самом деле разрядившего бы в голову дьявола всю обойму, теперь тоже. Кейт предпочитает не думать о том, почему в соленом бараке директор «Фарма» три ночи подряд спокойно спит с его женой.