Система

Для ценителей нестандартных практик и состоятельных круглосуточных тусовщиков обоих полов и всех мастей Плоскость — главная жемчужина в ожерелье злачных мест Нео-Токио. На фасаде жемчужины — широкая, стилизованная под Японский XVIII век набережная с роскошными ресторанами и элитарными борделями, интимность внутри которых гарантирована лучшими компаниями по защите персональных данных и мозгами самураев Намба уровня Наоки. Проституция легальна, сферы поделены, товар штучен, сертифицирован, проштампован знаками качества, обслуживание выше всех похвал. Набережная похожа на гоночный паддок ревущего Гран При. Вспышки профессиональных камер слепят глаза, видео снимается для светских каналов гипернета в режиме реального времени, к столу подаются омары и изысканные вина, медиа-элита города лениво или вызывающе позирует сворам голодных до скандалов журналистов, вкушает яства и плоско шутит, прежде чем удалиться в барочные интерьеры с шелковыми простынями ради petit mort. По личному опыту Кейта каждый первый нормальный топ «Хай», дефилирующий по фасаду Плоскости с очередным лицом и телом победительницы сетевого конкурса «The Most Beautiful», там даже не кончает. В эпоху до Тоси он сам вырубается от усталости задолго до того, как победительница успевает снять спонсированное на вечер колье. На гладких, нежащих простынях, сотканных вручную японскими гейшами, хорошо спится. Этого у них не отнять. В эпоху Тоси все происходит спонтанно. Ради поддержания статуса самого скандального романа года Кейт приезжает на студии звукозаписи, псевдозакрытые вечеринки и выступления Crew, идол в отместку перед репортерами до крови прикусывает ему нижнюю губу, настоящий секс случается где-нибудь в подсобке, среди падающих коробок со сценическим гримом и составленной колоннами аппаратуры. Недолгое подобие доверия и любви — на вилле с видом на утренней океан, когда босая новоявленная звезда трогательно мажет недожаренные тосты джемом, носит сорочки владельца бассейна, забирается с ногами в кресло и пишет с коммуникатора Кейта на все вопросы одно большое, едва помещающиеся в рамки экрана «НЕТ». Он умен и цепок, как капиталистический фабрикант, жесток и немилосерден, словно еврейский ростовщик, требующий в оплату ссуды вырезать у должника фунт мяса наживую, отнюдь не самовлюблен и не инфантилен, точно дорвавшаяся до всемирной славы и теперь жрущая ее ложками малолетка. Но выдуманная им самим в стерильных реабилитационных боксах «Фарма» любовь творит чудеса. Кейту достается. Холодное бешенство Тоси, в итоге разлетающееся по вилле черепками коллекционных ваз, он знает наизусть. Психолог вещает звезде о рабочих стрессах и сложном характере. Звезда вычеркивает психолога из своего контракта. Работоспособность у нее бешеная. Скандальные романы ее не волнуют. Идеология бронзоволиких Хотэев — тоже. Вернувшийся из центра Кейт находит Тоси по центру своей постели в позе лотоса, голышом, с самокруткой убойной ботаники в углу рта. По анфиладе развернутых вдоль периметра затемненной спальни экранов — директор «Фарма» на красной дорожке релиза последней исторической драмы с дополненной реальностью испробует с белокурой Лорой Лей французский поцелуй. Это обычная маркетинговая акция последних разработок компании по пластике «природного» лица. Неприятная часть контракта. Кейт должен рекламировать патрона — всемогущую «Хай». Голова Тоси склонена набок. Трехминутная вырезка из официального видео поставлена на бесконечный повтор. В спальне плавают клубы сиреневого дыма. Самокрутка не первая. Тоси не смотрит на Кейта настоящего, того, что замер в дверях, на пороге у готового рухнуть на него цунами. Взгляд расширенных ботаникой зрачков прикован к повторенной на четырех экранах фигуре. Тоси перекатывает самокрутку к центру губ, глубоко затягивается, выпускает новую волну сиреневого дыма через нос, подытоживает: «Я уже три раза кончил». Океан шелестит за окнами мерно, словно вдыхающая и выдыхающая грудная клетка огромного, покоящегося зверя. Объяснять, что Лора Лей — работа, бесполезно. Тоси не нужна дешевая драма, истерика и скандал. Его сжирает пустота. Он врет себе, что Кейт может ее заполнить. Может, но не желает. Нельзя объяснить, что такая пустота — незаполнима. Шанс — один к сотне тысяч. И на пыльном складе в Лас Диас Кейт, сам того еще не зная, вытаскивает из титанового саркофага свой золотой лотерейный билет. Он втискивает развалюху Эша в узкий кирпичный тупик между суши-баром и буддистским храмом. Напротив — темные, узкие окна закрытого театра кабуки, сохранившегося в неприкосновенности антуража с незапамятных времен. Сквозняк метет по тротуару полосами пестрых лент с резных деревянных колон. Лунные драконы невозмутимо взирают с пологих скатов крыши. Проулок пуст, но истинная Плоскость — перепутанный лабиринт тесных улочек с алыми фонарями, притонами, кафешками, игровыми площадками и одноразовыми отелями, гудит сразу за низкой стеной. Нужно пройти лишь через узкую деревянную арку, чтобы окунуться в ее ревущий водоворот. Кейт глушит двигатель, отключает наладонник Джун, всовывает его во внутренний карман. На холодном воздухе улицы, пахнущем патокой, анисом и гнилостью близкой стоячей воды, набрасывает вязанный капюшон поверх кепки. Вход далеко не парадный. На ржавую развалюху здесь вряд ли позарятся, но оберут в два счета. Туристов на Плоскости всегда много. Одурманенных близостью секса, синтетики и выпивки — еще больше. Раздолье для щипачей. Карающая власть камер слежения и полицейских патрулей распространяется только на фасад и пару прилежащих к нему, обслуживающих улиц. Дальше приходится заботиться о себе самому. По мнению Тоси Плоскость — не место для Хидзуми во плоти. Зато бесплотного, с уличных экранов и скопированного десятки раз в чужих телах его там столько, что тошнит. Товар самый ходовой. Рынок мгновенно подстраивается под спрос. Сразу на выходе из узкой арки — фестиваль клонов разной степени раздетости. Плоскость всегда надежный индикатор главного властителя дум неонового города на системе искусственных островов и сдерживающих дамб. По Хидзуми она сходит с ума. За фасадом — страсть достигает гротеска и гипертрофированности. В пестрой толпе искателей быстрого свинга, сутенеров и зевак рыжая лисичка покидает шеренгу дешевых проститутов с намерением предложить неофиту в лице Кейта дилетантский отсос в одной из крошечных клеток подсвеченной вишневым сиянием «Сакуры». Стоимость обычно не превышает пять йен, от Хидзуми в лисичке только цвет перекрашенных волос и манера одеваться. Безошибочный диагноз, что не бионт. Слишком живая для кустарной подделки под нынешнего идола Плоскости, а искусные образчики выставляются на продажу ближе к фасаду и стоят в разы дороже. — Хочешь повеселиться, красавчик? — лисичка томно продевает звенящую металлическими шипастыми браслетами лапку Кейту между ветровкой и локтем засунутой в карман руки, прилепляется к боку. Судя по неломкому сопрано, девочка. Судя по глазам, не японка. — Хочу дойти до «Сладкой Вишни» без приключений, — Кейт принимает правила игры, втискивает свернутую банкноту за горловину тесной черной майки под кожаной курткой, нисколько не мучаясь угрызениями совести, что обворовывать стеклянную банку лапшичных пожертвований Эша как-то не по-дружески и совсем не хорошо. Но собственный комм светить нельзя, лазерные карты остаются в Небьюле рядом с кубиком-гифу, налички у него никогда не бывает, и мелкое воровство на тепловой станции — единственный доступный вариант. Лисичка прижимается к боку крепче, в пестрой бурлящей толпе на узенькой улочке этим никого не удивишь. — Я умею не хуже тамошних дансеров, — девочка, посредственно копирующая идолическую манеру говорить, томно заглядывает снизу вверх в глаза. — Так — не умеешь, — Кейт весело поддевает «рокершу» Плоскости за маленький нос. Нижнее веко у нее стрельчато подведено тушью для каллиграфии, оригинальный изобретатель макияжа вдохновенно вглядывается в металлическое небо с яркого цифрового плаката над головой. Икона, тут возразить нечего. Влажная, недостижимая мечта здешних клиентов. «Фарм» всегда делает гораздо больше, чем могут вообразить его заказчики. Лисичка даже не представляет, сколько на самом деле стоит математически смоделированный разрез этих глаз. Десятилетия ежедневных многократных отсосов? В эпоху Лива нет никого, ничего, кроме Лива. Он заполняет собой все. Водораздел между желанием разъять его код на элементарные цепочки звеньев и жаждой в нем раствориться не проходит по черте ночного прилива. В отличие от шелковых простыней и спонтанных потрахушек с Тоси — там, на сыром песке, в пахнущих нефтью волнах, когда Лив ударом по лодыжкам сбивает Кейта с ног, это даже не секс. Это что-то дикое, не на жизнь, а на смерть. Вакхическое опьянение, звериная жадность, после которой сложно сохранять светское, невозмутимое лицо. Нефтяная вода залива бьет в нос, заливается в глотку, Лив топит, душит, ломает ребра коленями, а не трахается. Выброс адреналина такой, что хватит на целый квартал. Мысль, словно трамвайчик на игрушечной железной дороге, ходит по кругу на разных скоростях. Это не случайность. Каждое движение, выверенное, точное, не утопившее до конца, не задушившее до конца, — отработанная схема. Лив так уже делал. Но водораздел между отношениями к нему Кейта — не тогда. Раньше. Неосознанное чувство полноты. Странная прелесть удовольствия. Смотреть, как оживает механическая Суок. Открывать мир вместе с ней: нежность воды, шероховатость необработанного дерева, жесткую грубость чистого льна. В первые дни после спешных и неуверенных перекодировок Лив живет наощупь, кинестетиком, через прикосновения. Кейту тоже достается. От ступней до макушки. Наверное, ему нравится обучать. Наверное, его самого завораживает вдруг открывшаяся карта касаний, время сокровенного безмолвия, вещности, доверия, понимания без слов. В первые дни, когда базис медленно разворачивается, превращая нежильца из ракового корпуса в грациозного хищника, Кейт — единственный свидетель метаморфозы уродливой гусеницы в заложенного в ней махаона — понимает сакральный экстаз творца, бога Сикстинской капеллы, желающего дотронуться до своего Адама, и всю червивую сущность «Ворм». Дать Ливу не просто функциональную оболочку, точно настроенную на выполнение задач, но совершенное мерило гармонии, чуткий регистратор симфонии мира, и при этом полностью отказать в выборе, чем стать, на химическом уровне зашив в него инстинкт охотника. Знание, сводящее с ума. Знание, складывающееся в замкнутый круг: разобрать цепочки связей смогла бы Ши, разорвать их и вызволить человека из шкуры хищника смогли бы в «Фарме», и Кейт потратил бы на это всю свою жизнь, если потратить бы пришлось. Но уровень доступа у операций «Ворма» в «Хай» самый красный. И о секрете Лас Диас Хозяин не должен ничего узнать. Гнилая правда в том, что сам Кейт Маттиас по морали ничуть не лучше «Червя». Он немного лукавит, когда с жаром убеждает чешущего затылок Эша: лучшего места, чтобы спрятать запрещенную куклу, нежели Плоскость, им не найти. Там все куклы разрешены. И несть им числа. Он сильно лукавит, когда с не меньшим жаром убеждает Эша перекодировать стандартные правила поведения на программу бионта. Личного бионта. Чертик в шутовском колпаке, марот на острие клоунской палки, выпрыгивает из шкатулки и издевательски хохочет. Со стандартными правилами Кейт нужен нерожденному мальчику только в «младенчестве», а эта нежная пора доверия, посапывания в плечо и сцепленных во сне мизинцев заканчивается за пару недель. Базис вертит кустарные перекодировки. Лив обучается семимильными шагами. Он словно губка. Жесткое осознание, что всему штату «Фарма» и всем ульям «Хай» до архитекторов «Ворма» — как до края вселенной. Потолок капеллы быстро становится мал. Всю нужную информацию дает простой коммуникатор, подключенный к сети. Магистральное наставничество, ненавязчивое менторство — это все равно отношения подчинения и власти, даже в одеждах монашеского братства. Со сплетенным из оптоволокна сачком, Лив идет на пляж. Бугристый краб-паук с усиками и трубками тонких ног ему интереснее, чем Кейт. Беспредельное мутное дно залива — занимательней, чем чистая голубая вода плавательного бассейна. Вернуть его внимание невозможно. Тактильно, визуально, психологически Кейт изучен. Краб — нет. Нисколько не удивленный тем, что мифическая легенда Намба оказалась вовсе не легендой, Сеймур возлежит в шезлонге у бассейна и улыбается. Надвигает на глаза широкие солнечные очки. Резюмирует Кейту, со злостью смешивающему в тени маргариту: — Все муки безответной любви. Предстоят еще. — Тебе солнце не вредно? — Нет. Золотые бубенцы на шутовском колпаке выскочившего из шкатулки чертика звенят. На подпольном совещании имени тепловой станции Джун в гневе хватает свой набитый крапчатыми камешками-черепами и пакетиками с каолином рюкзак, бежит по тоннелю к двери с прикнопленным журавликом-оригами, возвращается с полпути, с размаха дает Кейту звонкую пощечину, так что адским пламенем боли вскипает скула: — Зачесалось, да? — грязным арго Намба она владеет в совершенстве и не стесняется раскрывшего рот Эша. — Мало теперь коллагеновых сучек и подкорректированных певичек? Ну еще бы! Совершенный проект. Воплощенный с блеском. От жадности аж руки трясутся. На Тициана только дрочить, а тут и вдуть можно не единожды, трахать во все дырки, да так, чтобы он еще до щенячьего визга счастлив был. Карандаш, машинально взятый на серверной панели между коробками из-под тофу, с раскатистым сухим треском ломается у Кейта в руке пополам. Щека горит. Слова выталкиваются по одному, словно ранее проглоченные стеклянные шарики: — Я привез его. Он мой. Джун замахивается рюкзаком. Эш в панике хватается за лямку: камней и глины столько, что рассечь Кейту бровь или сломать нос — плевое дело. Джун вырывает рюкзак, ненависть вибрирует в воздухе туго натянутой скрипичной струной, лицо мелово белеет, на нос высыпают веснушки, губы дрожат: — Он не твоя игрушка! Отпусти его! Кажется, цинично рассмеяться — единственный выход, потому что чувство собственной неправоты жжет не меньше вспухающей щеки: — Отпустить — куда? Ты хоть на секунду представляешь, что он такое? — Кейт прав, — Эш подает робкий голос, понимая, что от простых тантрических радостей растительной жизни его отлучат на долгие недели, округло разводит руками. — Его нельзя просто взять и выпустить. Это вопрос времени. Когда перещелкнет. Недолгого времени. Кейт прав. Перекодировать его все равно придется. Может, конечно, не так. — Так, — еще один стеклянный шарик падает в глубокий колодец с бурлящей черной водой неправоты. — Пришли мне на комм все последние модели, я посмотрю и прогоню подходящие на симуляторах «Фарма». И успокой свою девку. Джун снова замахивается рюкзаком. Но компания лисички на тесных улочках Плоскости сбережет от навязчивых предложений интимных развлечений, косых взглядов сутенеров и прилипчивости биомассы. На безопасное путешествие до вишневых танцполов Кейт жертвует черной майке еще одну банкноту из банки Эша. Сердце всегда бьется сильнее. Непредсказуемость Лива — вечный флэш-рояль на руках. Кейт боится загружать коды моноструктуры в игру. Но у него нет другого выхода. Нужно обеспечить себе путь бегства и обустроить конечный пункт. Не себе. Им. Кейт успевает соскучиться. Его проблема в том, что по этому мальчишке он скучает всегда. Даже расставаясь на минуту.