Черновик

5 Дима Карточные домики красивы, но недолговечны. Митя, наверно, не совсем осознанно, но так сильно хотел влюбиться, что нырнул в свои чувства с головой, забыв про все страхи и сомнения, не думая о том, что отношения с Родионом могут быть далеко не простыми. Несмотря на пришедшую на смену осени зиму в душе парня господствовала весна с ее первыми зелеными листочками и нежными цветами, а фоном протяжно звучал аккордеон. Родион так крепко обосновался в мыслях, сердце и мобильном телефоне, что уже было сложно представить свою жизнь без него, а вспоминать, что происходило и как жилось до встречи с ним - вообще не хотелось. Певец приезжал так часто, как только мог. Иногда не с концертом, а просто, и такие встречи Митя любил больше всего. Потому что тогда ему казалось, что он перестает делить музыканта с другими людьми - его группой, администрацией, фанатами. В такие свидания ему мерещилось, что мужчина принадлежит только ему, простому питерскому парню. Безосновательно, конечно, чудилось, ведь телефон в руках любимого человека редко переставал сообщать о новых принятых сообщениях или разрываться мелодией звонка. Только если сам Родион, психанув из-за того, что его отвлекают, не выключал гаджет, о чем впоследствии, Митя так подозревал, жалел и принимался строчить что-то в ответ незнакомым парню, но важным для бизнеса певца людям. И тогда Диме ничего не оставалось, как вновь ждать своей очереди, прятать свои обиду и злость, улыбаться и кивать, когда Урота поднимал глаза и просил еще полминутки. Ему ничего не оставалось, как притворяться, что все хорошо, что он потерпит ради нужного дела. И он действительно терпел. Между встречами всегда были расставания, виртуальное общение, которое никак не могло заменить присутствие рядом, беспокойство, ненависть к ситуации, в которой они оказались. Если бы Родион не был певцом и популярным человеком, если бы он был обычным парнем, работал бы в офисе или банке, если бы… Митя прикусывал язык, чтобы не сказать лишнего. Он знал, что у каждого человека свой путь, и раз судьба приготовила для Уроты дорогу творчества, выступлений и бесконечных гастролей, то Диме нужно только смириться с этим. Он хотел счастья своему бойфренду. Как иначе? Мать Димы, конечно, не могла не заметить лихорадочного блеска в его глазах, когда тот брал телефон в руки, его загадочной и мечтательной улыбки в дни перед приездом Родиона, его долгого стояния у зеркала и попыткам выглядеть лучше. Тамар была бы плохой матерью, если бы не видела всего этого и однажды не отреагировала бы на изменения, которые произошли в жизни дорогого ей человека. Он пришел уже утром, когда мать собиралась на работу. К насыщенному аромату женских духов в коридоре примешались запахи клуба, тел, секса, которые не смогли скрыть даже гостиничный гель для душа и позаимствованный одеколон Родиона. Митя вошел в дом уставшим и довольным, немного грустным из-за того, что Урота вновь уезжает, но в то же время счастливым от того, что он скоро приедет. Откровенно говоря, видеть мать в таком состоянии не хотелось. Он хотел ограничиться дежурным поцелуем и пожеланием хорошего дня, но был остановлен красноречивым и строгим взглядом, намекающим на серьезный разговор. – Нам нужно поговорить. Дима, пожалуй, только сейчас осознал всю коварность этой фразы. После нее обычно не следовало ждать ничего хорошего. – Прямо сейчас? Кажется, ты куда-то собираешься, – глупо было рассчитывать на такую идиотскую отговорку, но уставшее тело и не работающий после почти бессонной ночи мозг не придумали ничего другого. – Да, прямо сейчас. Я хочу знать, когда ты уже познакомишь меня со своей девушкой? Неужели ты думаешь, что я настолько слепа, что ничего не замечаю? Дима понимал, что мать, если та уже все для себя решила, переубедить будет крайне сложно. Ему не хотелось обсуждать с ней свою личную жизнь. Ни сейчас. Ни потом. Его пугала мысль о том, что придется объяснять свои сексуальные предпочтения, объяснять, что это не болезнь и не извращения, что так живут очень многие люди. Ему не хотелось, чтобы мать плакала, а он знал, что она будет. Чувствовал. Ему не хотелось делать ей больно. – Я все же считаю, что это не самое удачное время для разговора, тебе нужно в театр, а мне - поспать. Давай мы все обсудим вечером, когда ты вернешься? – Последняя жалкая попытка получить отсрочку. Ошибка. Мите показалось, что его слова только усугубили ситуацию, лишь разозлили Тамару. Если бы они сейчас находились не в тесном коридоре, а на сцене театра, то осветитель приглушил бы свет и направил два прожектора на главных героев драматической сцены. – Нет, мне надоело, как сейчас модно говорить, вот это вот все! То ты учишься, то занят дипломом или подработкой, то уходишь неизвестно куда и появляешься только утром! Я не обязана терпеть такое хамское отношение. Почему ты решил, что можешь так себя вести с матерью? Я - единственный родной тебе человек! – В голосе матери появились визгливые нотки, и Мите захотелось закрыть себе уши, но он, естественно, не стал этого делать из уважения к собеседнице. – Мама, прекрати. Не устраивай истерики. Я обещаю тебе все рассказать, но не сейчас, а позже. – Мне кажется, что я достаточно долго терпела твое молчание. Я хочу услышать все здесь и сейчас - кто твоя девушка, из хорошей ли она семьи, еврейка ли, когда ты ее приведешь, чтобы нас познакомить? Мне важно знать все от и до, чтобы распланировать и организовать вашу свадьбу… Дима опешил, просто не знал, как реагировать, не знал, плакать ему или смеяться, а если сделать что-то из этого, то что будет потом? Было бы смешно, если бы не было так грустно. Мама вынуждала его сказать правду. Не оставляла выбора. – Никакой свадьбы не будет, мама. По крайней мере, не в этой стране. – Ты хочешь провести обряд в Израиле? – Тамар даже кончик языка прикусила от восторга и волнения. – Дорого выйдет, конечно, но с другой стороны, мой сын не каждый день женится… – Погоди, мам! – Дима вытаращил глаза от удивления и замахал руками, привлекая к себе внимание. – О чем ты? Я говорю, что у меня никогда не будет свадьбы, потому что я никогда не женюсь... У меня никогда не будет невесты в белом платье с фатой, обряда по еврейской традиции, угощений на столе и чертовых гостей! Я - гей, мама. Мне нравятся мужчины. Точнее, я влюблен в одного из них. Ну вот и все. Выдох. Признание сделано. Можно вызывать скорую помощь или нести корвалол. Можно прислониться к стене в поисках поддержки и на миг зажмуриться, чтобы перестать видеть потрясение, шок и неверие в глазах матери. Мите даже показалось, что время на секунду остановилось, замерев в этой точке. Бред, конечно, ничего подобного не произошло и вряд ли когда-нибудь случится. – То есть… как гей? – чувствуя, что ноги перестают ее держать, Тамара опустилась на стул. Выдержав идеальную театральную паузу, она некрасиво скривила губы и начала плакать. Слезы были настоящими, они не блестели, как жидкий глицерин, они солью разъедали слой румян и тонального крема на лице, смывали наносное вместе с косметикой. – Это все твой отец виноват. Если бы он нас не бросил, то… – То ничего бы не изменилось, – закончил за нее Митя, отрываясь от стены и подходя ближе. – Мне надоело, что ты во всем винишь его. И пусть он - не самый лучший пример семьянина, но все же во мне есть его кровь, а ты была его женой… Мне неприятно слышать, когда ты обвиняешь папу во всех наших проблемах. И вообще, я не считаю то, что мне нравится мужской пол чем-то зазорным. Это часть меня. Возможно, ситуацию можно было сгладить, но Дима этого не сделал. Встав на защиту отца, он лишь усугубил свое положение, рассердил мать так сильно, что у нее даже слезы обсохли. – Ты - такой же, как твой отец! Ты думаешь только о себе. Эгоист и ничтожество! Ненавижу тебя! Ненавижу за то, что ты лишил меня возможности иметь названую дочь и внуков. За то, что делаешь все, чтобы мне насолить! – Ерунды не говори. Ты никогда меня не понимала. Я знал, что не стоит ничего рассказывать, потому что и сейчас ты меня не поймешь! – Мите не хотелось кричать, тем более на мать, но его задело такое отношение к себе, показалось, что это мама сейчас ведет себя как эгоистка. – Пусть я буду для тебя ничтожеством, но лучше так, чем жить во лжи, чем каждый раз, идя на свидание с любимым молодым человеком, думать, что бы ты сказала, зная про это. Как бы ты отреагировала, если бы я пригласил тебя на концерт группы, в которой он играет? Что бы ты сделала, если бы меня избили за мою ориентацию?! – Так он еще и музыкант? Митенька, да у них же ветер в голове! Опомнись! Творческие люди… У него же никогда не будет на тебя времени. Ты просто устанешь ждать… За что мне все это? За что? Муж… объелся груш. Сын… гей. За что мне такое наказание? Нет, я не понимаю! Митя устало вздохнул и потер лицо. – Перестань, ты ни в чем не виновата. Я пытаюсь объяснить, что гомосексуализм - это не болезнь, его не нужно лечить. Меня не переделать. И разлюбить по твоей указке я тоже не могу. Как бы тебе этого ни хотелось… Я мог бы и дальше скрывать свою сущность, но ты сама настояла на этом разговоре. – Я хотела, чтобы ты подарил мне внуков! – Тамар вновь расплакалась, а затем будто резко передумала, опомнилась, встала лицом к зеркалу и начала поправлять испорченный макияж, проговаривая сквозь сжатые губы: – Нет, ты не увидишь меня слабой. Еще ни одному мужчине я не позволила стирать свои слезы. Сейчас я соберусь в театр, а когда вернусь, не хочу тебя здесь видеть... Раз ты решил, что мать тебе больше не нужна, значит, так тому и быть. С этого момента мы друг для друга никто, я не желаю лицезреть тебя в своем доме. И знать, где ты и что с тобой происходит - тоже не хочу. – Мама… У Димы внутри все похолодело, ему стало по-настоящему страшно. Куда он пойдет? У него даже диплом не написан! – Нет! Я больше тебе не мать, – обернувшись, сухо и четко проговорила Тамар. – Ты выбрал жизнь, в которой мне нет места. Следовательно, в моей жизни тоже не будет места для тебя… – Мам! – Диме вновь пришлось повысить голос, но, кажется, его здесь больше никто не слышал. Тамара убрала косметику в сумку, надела пальто и, потеснив Диму, открыла входную дверь. – Я не шутила, Митенька. К моему возвращению тебя и твоих вещей здесь не должно быть, – бросила напоследок, будто забивая последние гвозди в крышку гроба. Оставшись один, Дима отчаянно заорал и ударил кулаком по стене. Боль в костяшках немного отрезвила. Взяв телефон, Кауфман набрал Родиона. Музыкант, хоть и был сейчас в пути, мог что-то посоветовать. Парню так казалось… Урота ответил спустя несколько долгих гудков. – Ты уже соскучился по мне, малыш? – донесся тихий голос. Значит, говорить было не слишком удобно, рядом находились люди. – У меня проблемы. Мне пришлось рассказать матери о нас… Она выгнала меня из дома. Что мне делать, Родя? У меня нет денег, чтобы снять квартиру. К отцу идти - не вариант, у него другая семья и я не знаю, где они живут... Что мне делать? На другом конце трубки повисло тяжелое молчание, потом послышались чужая речь, какой-то шорох и, в конце концов, Митя распознал вопрос певца: – Ты называл мое имя? Кауфман понимал, что не все могут открыто признать себя геями и то, что Родион - один из таких людей, ему тоже было понятно практически сразу. И все же стало несколько обидно, что тот в данный момент заинтересовался этим, а не тем, как Митя себя чувствует. – Нет, не волнуйся, моя мама интересуется только классической музыкой. Да и я уже говорил тебе, что никак не афиширую наше личное знакомство, – Кауфман немного лукавил, ведь об их связи знала Лена, но после того концерта она позволила решать самому Диме что рассказывать, а что нет. И он очень ценил это в подруге. – Хорошо… Так… Давай я переведу тебе немного денег на первое время, снимешь номер, поживешь в отеле, а потом я приеду и мы еще что-нибудь придумаем… –Нет, я не хочу брать у тебя деньги! Я же не содержанка… К тому же ты приедешь только через два месяца… Это не вариант. Я попробую сам как-нибудь устроиться… Я лишь хотел услышать от тебя слова поддержки… – Блин, ну ты же знаешь, что я в дороге. Давай я позже тебе наберу, и мы поговорим? Заодно узнаю, как ты устроился. Парню ничего не оставалось, как согласиться. Попрощавшись со своим молодым человеком, он подумал о том, что не знает, за что хвататься и что делать. Нужно было продумать, что взять с собой помимо ноутбука, но организм протестовал против сбора вещей. Ему был необходим сон, временная передышка. Митя проспал около пяти часов. Этого хватило, чтобы немного прийти в себя. Хотелось думать, что утренний разговор с матерью был кошмаром, но телефонный оператор известил о необходимости внести платеж. Раньше это всегда делала мама. Лена позвонила в дверь, когда парень уже принял душ и собрал первую сумку. Оценив ситуацию и выслушав Кауфмана, девушка предложила временно пожить у нее, но Митя сразу отказался. Он не хотел встречаться с мамой, особенно в подъезде их дома, особенно зная ее нелюбовь к Лене. Подруга не растерялась, позвонив одному из братьев, вскоре она предложила за недорого снять комнату в центре. Диму не испугала коммуналка. В его безвыходном положении и с небольшими накоплениями это был единственный вариант. Пока все собрали, пока перевезли, Диме некогда было грустить. Только ночью, слушая, как за стенкой храпит нетрезвый сосед, парень позволил себе заплакать.