Jeff The Killer Woods Remake 2015 (Джефф Убийца Вудс Ремейк 2015)

Примечание автора

      Персонажи Джефф, Лью, Рэнди Кит, Трой, Нина и Джейн принадлежат оригинальным авторам их историй. Это шестая часть в моей серии, подробно описывающая ужасные события, которые продолжают преследовать небольшой город Мандевилль через несколько лет после инцидента из моей истории «Jeff The Killer: 2015», победившей в конкурсе. Я хотел бы выразить особую благодарность Кевину Тирни, чья адаптация Джейн Вечной вдохновила меня продолжить эту историю. Я также хотел бы поблагодарить Кевина вместе с Майком Ракером и Трэвисом Кульманом за отзывы и помощь в указании на мои досадные опечатки. Пожалуйста, наслаждайтесь!

* * *

Нина Все Объясняет

      Планета.       Страна.       Государство.       Город.       Соседство.       Дом.       Каждый предмет приближается к следующему, пока зрители не окажутся в спальне. По убранству комнаты видно, что в этой части дома живет ребенок, вероятно, девочка подросткового возраста. Все подозрения исчезают, когда зрителя водят по комнате, угощая различными проблесками искусства (некоторые довольно впечатляющие), изображающего картины, нарисованные на яркой пастельной бумаге. Пони, принцессы и страницы, усеянные наклейками радуг, звезд и улыбок. Красная бумага приближается по мере представления этого изображения, и, возможно, пара острых глаз могут уловить больше. На красном листе изображено нечто похожее на фигурку человека с большим ножом, воткнутым в грудь. Затем перспектива завершила свой круг, кинув взгляд на единственного обитателя спальни.       Молодая девушка, возможно, двенадцати или тринадцати лет, сидит за письменным столом с маркером в руке и строчит то, что, скорее всего, станет ее следующим произведением искусства. Когда невидимые глаза, направляющие точку зрения, поднимаются над плечами девушки, наблюдающие видят, что вместо произведения искусства она создает какой-то знак. Вспышка розового, всплеск фиолетового и вихрь барвинка, и ребенок внезапно смотрит в то, что, возможно, является камерой или другой дверью из ее комнаты во внешний мир. Ее лицо сияло довольной улыбкой. «НИНА ВСЕ ОБЪЯСНЯЕТ», — написано жирным шрифтом на бумаге. Далее происходит то, что можно было бы назвать своего рода переходом, поскольку зритель теперь видит Нину под другим углом, и молодая девушка начинает говорить непосредственно с тем, кто или что смотрит на нее. — Что случилось, черт возьми? Я Нина Хопкинс, и добро пожаловать в «Нина Все Объясняет»!       (Аплодисменты слышны словно из ниоткуда). — Ребята, у меня сегодня был плохой день. Моя учительница спросила меня, что я рисую на уроке, и я сказала ей, чтоб она занималась своим пчелиным воском. Ей это не очень понравилось, и она заставила меня пойти к директору.       (Играет сочувственная реакция). — Все нормально. Видите ли, ей действительно стоило поберечь свой пчелиный воск, потому что я узнала, что у нее аллергия на мед. Итак, вы знаете, что я сделала, верно?       (Взгляд зрителя внезапно переключается на неподвижную фотографию Нины, наливающей мед в кофейную чашку. На экране внезапно вспыхивает еще одно изображение, показывающее женщину, получающую неотложную медицинскую помощь от двух врачей «скорой помощи». Эти образы сопровождаются громкими и восторженными аплодисментами зрителей). — Верно, ребята, она была немного кисловата, так что мне пришлось слегка подсластить ее. Завтра суббота, так что я думаю, что поеду к ней домой и прослежу, чтобы она не совершила ошибку и не разозлила меня снова. Может еще немного меда… я имею ввиду, она пахнет как гребаный медведь, так что ей должен понравиться мед… я права?       (Из невидимой аудитории вырывается сдержанный смех).       Из шкафа спальни вдруг доносится приглушенный звук, пронизанный отчаянием. Нина улыбается и снова смотрит на зрителей. — О, я чуть не забыла, мой надоедливый братец выпил последнюю банку колы… снова.       (Зрительский свист). — Я знаю, но не волнуйтесь, ребята. Ему повезло. Я даю ему один из знаменитых образовательных семинаров Нины. Надеюсь, это останется.       Она подходит к шкафу и открывает дверцу. Внутри сидит мальчик-подросток, явно немного старше Нины. Кажется, он связан скакалкой, а его рот заклеен скотчем. — Я предупреждала тебя насчет последней колы, не так ли? Ты же не хочешь, чтобы люди думали, что ты… наркоман, не так ли?       (Смех).       Молодой человек немного сопротивляется, но не может вырваться. Нина снова поворачивается к «камере» и пожимает плечами. — Братья… что ж с ними поделаешь?       (Смех). — О, я знаю, ему нужен особый визит мистера Стинжи!       (Радостные аплодисменты).       Нина тянется за чем-то вроде чашки из Макдональдса, стоящей на полке рядом с дверцей шкафа. Она слегка встряхивает чашку, и изнутри доносится шорох. — Ребята, мистер Стринжи пытался вздремнуть. Сомневаюсь, что он будет этому очень рад.       (Под аккомпанемент смеха звучит тема «грустного тромбона»).       Нина снимает крышку с чашки и показывает мистера Стринжи, большого черного скорпиона. Глаза ее брата расширяются, и ужас становится очевидным. Зрители ликуют, когда Нина подходит к связанному мальчику. Стоя над ним, она перевернула чашку, и скорпион упал ему на голову. — Теперь вы двое ведите себя хорошо, пока я придумываю остальную часть твоего наказания, — объявляет Нина, прежде чем снова закрыть дверцу шкафа. Стоны страха слышны внутри, а зрители одобрительно аплодируют.       Внезапно за окном спальни Нины раздается глухой стук, и то, что кажется верхушкой деревянной лестницы, ударяется о стену дома. Окно открывается, когда посетитель входит в комнату. Невидимая аудитория взрывается самыми громкими и длинными аплодисментами.       В спальне молодой девушки стоит парень лет двадцати. На нем рваная одежда, длинные волосы падают на лицо. Продолжая идти по полу спальни, он откидывает волосы в сторону, показывая бледно-белое лицо с длинным шрамом, тянущимся вверх по одной стороне, встреченным одним белым мертвым глазом. Он медленно идет к Нине, вытаскивая большой нож, казалось бы, из ниоткуда. Приближаясь, он поднимает нож, направляя его к ребенку. Его губы складываются в болезненную садистскую ухмылку, обнажая зубы, испачканные от долгого отсутствия ухода. На руках у него множественные порезы. Направляя нож на маленькую девочку, он, наконец, говорит низким, резким голосом: — Нина…       Она смотрит на него, застыв на месте, не в силах ни двигаться, ни бежать. Она слегка приподнимает голову, встречаясь взглядом с единственной работающей лампочкой в голове налетчика. — Привет, Джефф! — с энтузиазмом отвечает она. — Нина… мне нужно, чтобы ты подготовилась… приготовься взять этот нож и твердо вонзить его в центр твоего… — Стола? Да, я знаю Джефф, у тебя чертовски сильная одержимость, когда дело доходит до твоего ножа. Однажды вы с этим ножом поженитесь или что-то вроде того.       (Аудитория выпускает длинный звук «ооооохххххх», свидетельствующий, что нож приземлился).       Сцена меняется, показывая Джеффа и Нину, стоящих на пляже вместе где-то; Джефф одет в белый костюм, тонкий стиль, обычно ассоциирующийся с открытыми свадьбами на берегу океана. Нина стоит перед ним в чем-то вроде облачения священника, а рядом с Джеффом, удерживаемый невидимыми опорами, лежит нож. — Я объявляю вас человеком и ножом! — выпаливает Нина, а зрители, которые, видимо, путешествовали с ними, ликуют и смеются. — О, я обещаю всегда хранить и чтить тебя! — Джефф шепчет парящему ножу, получая больше одобрения от невидимых зрителей.       Нина и Джефф снова в ее спальне. Нина смотрит в «камеру» и говорит: — И вы думали, что Кардашяны — это гребаная семья!       Из зала доносится смех. — Итак, Нина, — спрашивает Джефф, — что происходит? Ты убила все, что может говорить? — Ну, я отравила своего учителя. Довольно круто, правда? — Ха… яд. Жизнь — это яд, Нина. Разве я тебе этого не говорил? Твоя учительница не может быть отравлена, потому что она уже отравилась, как и все мы, в ту минуту, когда начали дышать воздухом при рождении.       (Зрители аплодируют). — Да, но по крайней мере ей было больно. Я права? — Жизнь — это боль, Нина, всегда. Ей было больно с той минуты, как… — Да, да… с той минуты, как она начала дышать воздухом… о Джефф, разве ты не можешь найти счастье в чем-нибудь? Как насчет?..       Он перебивает ее: — Только смерть, Нина. Все рождается, чтобы умереть. Я узнал это на своем горьком опыте. Я должен был умереть, по крайней мере, часть меня, Джефф Вудс, сделал это. Этот счастливый, оптимистичный дурак, тот ребенок, который думал, что однажды его родители внезапно изменятся. Этот идиот на самом деле доверял Рэнди Хейдену.       (Аудитория агрессивно свистит при упоминании Рэнди; Джефф и Нина ждут, пока стихнут возражения толпы, а затем возобновят разговор). — Старый Джефф Вудс верил, что Рэнди действительно хотел быть его другом. Видишь, к чему это его привело? — Джефф завершает этот комментарий, указывая на свое лицо, проводя пальцем по шраму. — Но, Джефф, нельзя же пытать кого-то, если он мертв, верно? Значит, жизнь имеет какую-то ценность? — Жизнь — это пытка, Нина. Каждое живое существо подвергается пыткам, и это начинается…       (Аудитория заканчивает предложение Джеффа, крича в унисон; «в ту минуту, когда они начинают дышать воздухом!») — Ну, как бы то ни было, Джефф, мне нужна помощь с советом по пыткам. Видишь ли, мой глупый старший брат сейчас заперт в шкафу, мистер Стринжи составляет ему компанию, но мне действительно нужно найти способ заставить его сожалеть о своих жизненных решениях. Я надеялась, что ты дашь мне несколько советов!       Когда Нина говорит слово «дашь», она жестикулирует в сторону ножа Джеффа, заставляя аудиторию смеяться. — Нет, пытки —это спорно. Боль — это спорно. Это всегда и везде, и ничто, и все. Твоего брата пытают, потому что он жив. Тебя мучают, потому что ты существуешь. Только я могу принять эту болезнь и обратить ее в действие, только я могу быть агентом смерти, очищающим мерзких и извращенных от их…       Нина прерывает его, закатывая глаза и снова глядя в камеру. — Боже, может быть, все эти дерьмовые комментарии на Creepypasta Wiki правы, этот парень — Бог.       (Этот комментарий встречен огромным извержением смеха, охов, ахов и приветствия). — Хватит, Нина. Я пришел сюда предать твоего брата смерти! Только тогда ты сможешь сосредоточиться на миссии доктора Сойера, только тогда ты сможешь стать… — О боже, не говори этого, Джефф… пожалуйста, не говори! Типа, даже в этой истории не стоит говорить об этом… пожалуйста!..       Джефф игнорирует ее и заканчивает предложение: — Только тогда ты можешь стать… Ниной… Убийцей!!!       (Публика безудержно аплодирует, как будто это одна из самых привычных и любимых крылатых фраз, какой бы ни была развязка событий).       В этот момент дверь в спальню Нины распахивается, и в комнату неторопливо входит мужчина средних лет, высокий, несколько долговязый с небольшой залысиной. Публика одобрительно кричит. — Дядя Далтон! — взволнованно кричит Нина. — Я думала, вы с дядей Саймоном собираетесь выпить или еще что-нибудь! — Он умер, Нина, помнишь? Какой-то сумасшедший коп прострелил ему мозги, — отвечает Далтон. — О да, это был большой комедийный финал прошлого сезона. Хороший материал. В любом случае, я не ожидала, что вы вернетесь так скоро.       Далтон смотрит на Джеффа и качает головой с легкой ухмылкой на лице. — Нина, тебе всего тринадцать, и у тебя уже есть мальчики, которые тайком пробираются к тебе… я не создан для этого родительского дерьма.       (Зрители хихикают). — Дядя Далтон, это просто Джефф!       (Печальная тема тромбона звучит снова, когда Джефф смотрит прямо в камеру с гримасой на лице). — Даже психически больные фанатки-подружки любят меня, — заявляет Джефф, разражаясь оглушительным хохотом. — Джефф, прекрати это! — отвечает Далтон, делая соответствующие движения рукой, чтобы сопровождать этот известный смех, прославившийся на «Full House».       Угрожающая и садистская улыбка Джеффа возвращается. — Не возражаешь, Далтон, если я сделаю это, и я думаю, что начну с брата Нины. Что я должен вырезать? Его печень, его сердце?.. Или, может быть, его глаза!       (Кто-то в зале кричит о печени, кто-то — о глазах).       Джефф берет нож со стола Нины и направляется к шкафу, в котором находится связанный старший брат Нины с кляпом во рту. Нина смотрит на Джеффа и улыбается, затем переводит взгляд на Далтона и замечает неодобрительное выражение его лица. — Что, дядя… дай угадаю, Джефф не должен этого делать, верно? — Нина, — начинает Далтон, — ты отличаешь добро от зла, и ты знаешь это слишком хорошо. Ты действительно хочешь, чтобы Убийца Джефф изувечил твоего брата? — Я… действительно хочу! Я ненавижу его. Он выпил последнюю колу; он получил хорошие оценки, которые вывешивались на холодильник; мои мама и папа на самом деле улыбаются, когда он входит в комнату… они любят его… они не любят… ну, вы знаете…       Далтон подходит и садится на кровать Нины, приглашая ее сесть рядом. Джефф, кажется, застывает на месте, его рука почти касается дверцы шкафа. Печальная тема фортепиано и скрипки внезапно становится слышна повсюду… везде.       Нина садится рядом с Далтоном и смотрит на него, ее глаза наполняются слезами, которые вот-вот прольются. — Они любят его, но не любят меня.       (Зрители долго и сочувственно вздыхают). — Нина, я уверен, что твои родители тебя очень любят. — Нет… они отправили меня в этот сумасшедший дом, потом заставили жить в этом приюте… они почти не навещали меня… когда они это делали… они не хотели, чтобы я вернулась домой, им нужен только мой глупый брат-паинька. Я…       Далтон обнимает ее. — Ты просто хочешь, чтобы они относились к тебе так же, верно? — Дядя Далтон, они боятся меня, и думают, что я злая. Я слышала, как моя собственная мать называла меня монстром… — Может быть, ты так восхищаешься Убийцей Джеффом, потому что его родители относились к нему точно так же. Помнишь, как мать называла его изгоем? — Пария Керри, — шепчет Нина, слегка хихикая. — Да, это чертовски глупая шутка, — отвечает Далтон. — Несмешные люди думали, что это смешно, — отвечает Нина, и в зале раздается легкий смешок. — Нина, я думаю, со временем твои родители забудут все это. В конце концов, ты их дочь. Я думаю, если бы ты просто попыталась больше сосредоточиться на борьбе с этими плохими мыслями и меньше на старом лице со шрамом… — Да, думаю, я могла бы… — отвечает она, когда внезапно гулкий мужской голос заполняет комнату. Нина смотрит в камеру со смесью волнения и чего-то, что может быть почти сожалением, формирующимся на ее лице. — О… это доктор Сойер! — Бестелесный голос кричит повелительным тоном. — ТЫ НАШЛА СЕБЯ В ДЖЕФФЕ УБИЙЦЕ, МАЛЕНЬКАЯ ДЕВОЧКА! НЕ ПОЗВОЛЯЙ ЭТОМУ ЛЖЕЦУ, СИДЯЩЕМУ РЯДОМ С ТОБОЙ, ИЗМЕНИТЬ МИР, КОТОРЫЙ Я ТЕБЕ ПРИНЕС! ПРИМИ НЕНАВИСТЬ! ТЫ НЕ ХУЖЕ МЕНЯ ЗНАЕШЬ, ЧТО ТЕБЯ НИКОГДА НЕ ПРИМУТ В ТВОЮ СЕМЬЮ. ОНИ БОЯТСЯ ТЕБЯ, ОНИ НЕНАВИДЯТ ТЕБЯ, ТОЛЬКО ДЖЕФФ УБИЙЦА ПОНИМАЕТ ТВОЮ БОЛЬ, ТОЛЬКО ДЖЕФФ МОЖЕТ ОЧИСТИТЬ БОЛЬНЫХ!       Спальня вновь начинает преображаться. На этот раз она не превращается в пляж, а остается спальней. Особенности интерьера, однако, становятся чем-то вроде кошмаров. Освещение в комнате становится темно-красным; обои начинают отслаиваться, обнажая гниль. Рисунки, которые Нина прикрепляла к стене, меняются от ярких и веселых изображений улыбающихся принцесс и пони до беспорядочных набросков крови и боли. На иллюстрациях теперь изображены взрослые, дети, животные, пожилые люди и все остальное, и всех их зарезали несколько клонов Джеффа Убийцы. Нина смотрит вниз и видит, что теперь держит большой нож, как у Джеффа. Она оглядывается и замечает, что Джефф Убийца открыл шкаф в ее спальне и готовится вонзить свой нож в ее обездвиженного брата. — ИДИ… СПАТЬ! — рычит Джефф, готовя клинок.       Далтон говорит, его голос поднимается над безумием, формирующимся вокруг. — Нина, ты можешь прекратить все это. Ты контролируешь бóльшую его часть. Только ты можешь все изменить. — Я… я не знаю, чего хочу… Я НЕ ЗНАЮ, КТО Я! — она кричит, поднимая нож. Она смотрит на Джеффа и понимает, что вонзает нож ему в спину. Возможно, если она убьет этого дьявола, который живет только для того, чтобы приносить смерть другим, она могла бы обрести свободу от жизни с постоянными терапевтами, больницами и приютами.       Затем она переводит взгляд на Далтона. Нина могла бы покончить с ним и позволить себе утонуть в приветливом море ярости и хаоса, которое обещает ей обеспечить Джефф Убийца. Ей не придется беспокоиться о врачах, лекарствах или сеансах терапии. Ее разум может умереть, потухнет и свет. Она могла стать тем, кем она рождена, как сказал ей Сойер, агентом самого мрачного очищения, излечивая болезнь жизни по одному пациенту за раз. — Есть третий вариант, — голос внезапно шепчет на ухо Нине. Она оглядывается, но не может найти его владельца. Свет в комнате начинает меркнуть, и через мгновение Нина Хопкинс остается одна. Она стоит в единственном круге света, окруженная со всех сторон черной пустотой, в которую боится ступить. Она не знает, что живет в этой пустоте, но чувствует, что это чистое зло. — Третий вариант? — она обращается к голосу. — Ты поймешь это, Нина, — отвечает неизвестный. Нине кажется, что она узнает этот голос. Этот голос кажется ей очень знакомым, и она готова поклясться, что знает его всю жизнь. — Пожалуйста, помогите мне… я… я не знаю, что делать… — всхлипывает девушка в ответ.       На этот раз ответа не последовало. Затем Нина начинает что-то слышать, что-то в этой темноте. Оглушительные шаги, словно гром, начинают приближаться к ней. Что бы это ни было, оно приближается. Когда шаги становятся достаточно близко, чтобы заставить саму землю под ней дрожать, Нина чувствует, что стоит над ней. Дрожа, Нина поднимает голову вверх, встречаясь взглядом с демоническим гигантом, возвышающимся над ней. Нина видит его лицо, и когда осознает происходящее, то делает длинный, суровый вздох и готовится закричать.

Тайны Мертвых

— Нет!!! ЭТО НЕ ТО, ЧЕМ Я ЯВЛЯЮСЬ!!! — кричит Нина Хопкинс, садясь, и с ее лица капает пот. Она больше не в том темном месте. Она оглядывается по сторонам.       Она в безопасности, в квартире Далтона, где и жила всю последнюю неделю. Все это было всего лишь сном. По мере того, как ее медленно пробуждающийся разум переваривает события кошмара, она понимает, что этот сон ей снился много раз. Однако на этот раз что-то изменилось. Она не была до конца уверена, но во всех случаях, когда она видела сон о себе и Джеффе, тусующихся с ее братом, а иногда ее мать или отец были заперты в шкафу, ожидая, когда их судьба будет решена сумасшедшим и уродливым убийцей, в этом сне был новый элемент… искупления. Этот сон никогда не заканчивался смертью. Она никогда не просыпалась со страхом или сожалением. Ее мечты об убийстве вместе с Джеффом Вудсом всегда сопровождались пробуждением с чистой радостью. Однако на этот раз что-то было по-другому. Нина хотела знать, должна была знать, что изменилось.       Несколько мгновений спустя Нина увидела, как загорается свет за закрытой дверью спальни Далтона, и услышала стук мебели, сопровождаемый тихими ругательствами обитателя комнаты. Дверь распахнулась, и вошел сам Далтон, одетый в спортивные штаны и что-то похожее на очень старую и выцветшую футболку Полицейской Академии Нового Орлеана. В правой руке он держал наготове пистолет тридцать восьмого калибра. Он привык спать с ним, держа его в руке под подушкой, пистолет всегда был заряжен. — Какого хрена… кто здесь! — он крикнул, глядя мимо Нины в темные углы гостиной. — Никто, Далтон… прости, мне приснился кошмар. — Дерьмо… у меня чертов кошмар почти каждый раз, когда я закрываю глаза, но я не просыпаюсь, крича, как будто это конец света, — огрызнулся он. Нина посмотрела на одеяло, под которым спала. Между ней и Далтоном были напряженные отношения. На ее лице появилось редко встречающееся выражение меланхолии. Далтон увидел это и снова выругался себе под нос.       Он начал презирать насмешливую усмешку Нины, с которую она ходила в течение дня, этот ее взгляд, который говорил: «У меня есть информация, в которой вы нуждаетесь, поэтому вы не можете просто высадить меня в приюте или в больнице». Естественно, он не выносил детей, которые закатывают истерику. Чем громче какой-нибудь сопляк будет кричать в торговом центре, тем меньше жалости он вызовет у Далтона. Кричащие, пускающие слюни, сопливые дети отталкивали его, но выражение лица Нины в этот момент прорвало его защиту и атаковало его сердце. Она не улыбалась в вызывающем ликовании и не кричала, чтобы привлечь внимание и заставить купить ей какую-то новую игрушку, как это обычно делают сопливые дети из мировых торговых центров.       Вместо этого она была просто маленькой девочкой, ребенком, которому было больно где-то глубоко внутри. Она была ребенком, которому так долго говорили, что она плохая, что она уже плохо представляла, как выглядит «хорошая». Взгляд настоящего, взрослого, человеческого горя, горя, которое ни один ребенок не должен перенести, сказал Далтону, что не будет никаких споров и никакого манипулирующего хихиканья. Она была просто молодой девушкой, которой приснился кошмар и которая нуждалась в некоторой степени утешения. Вместо этого он проклял ее, заставил чувствовать стыд за то, что она не могла контролировать. Далтон чувствовал себя ужасно в тот момент.       Однако вместо того, чтобы наслаждаться душераздирающими звуками скрипок и фортепьянных мелодий, он открыл входную дверь своей квартиры и придвинул один из маленьких кухонных стульев. Он достал из кармана спортивных брюк пачку сигарет, закурил и повернулся к Нине. — Господи-Боже… я не хотел ругаться. Я кое-что знаю о пробуждении от плохих снов. Что у тебя на уме, малышка?       На мгновение Нина подумала сказать ему правду, ведь она никогда не делилась мечтами о Джеффе ни с кем, кроме доктора Сойера. Она тоже была смущена. Ее психиатрическая карта уже была завалена упоминаниями о Джеффе Убийце и ее одержимости им. Посидеть здесь и поговорить с одним из немногих людей, которых в настоящее время она знала, которые еще не бросили ее и не предали, отвязавшись от ее проблем с ее кошмарами о том, как она с Джеффом убивает членов своей семьи… она боялась, что Далтон встанет со стула и вышвырнет ее из открытой двери, захлопнув и заперев за ней. Вместо этого Нина решила сделать то, что считала «полуправдой»: рассказать ему о последнем сегменте своего кошмара, той части, где она стояла внутри крошечного круга света, в то время как самая глубокая, самая черная бездна окружала ее со всех сторон. Она упомянула, что из темноты вышло чудовище, однако не стала описывать его Далтону. Та часть сна, заключительная сцена перед тем, как она проснулась с криком, была частью правды, в которой она не могла даже себе признаться, что на самом деле произошло.       Далтон слушал ее историю, время от времени затягивая сигарету. Его детективные чувства, которые, в отличие от его значка и пистолета, не могли быть изъяты, подсказали ему, что она скрывает много информации и меняет элементы истории. Хотя это его вполне устраивало. Это был не допрос, и он был рад видеть, что ее рассказ о сне, независимо от лжи или недомолвок, убрал с ее лица выражение меланхолии. — Плохие сны — это нормально, малыш. Как я уже сказал, я вижу их все время. Я пробовал лекарства от своего психотерапевта, но сны, которые я видел, уже были не страшными, а чертовски странными. Поэтому я перестал принимать таблетки… что, как я знаю, неправильно…       Далтон получил две банки таблеток от Латойи Хэйс после того, как они разработали лучший способ функционирования всего этого беспорядка, чтобы люди не спрашивали, почему подопечный ее заведения внезапно поселился в квартире ее друга. Далтон убедил Нину принять прописанные ей таблетки, а если бы она их не выпила, он начал бы читать ей лекции. Однако она не сразу отругала его, как он ожидал, вместо этого она пристально смотрела на него, слушая его рассказ. — В любом случае, есть причина, по которой мне пришлось покинуть Полицейский Департамент Нового Орлеана и начать работать здесь, в глуши. Я никогда никому не рассказывал эту историю, но если ты поможешь мне посадить этих больных засранцев за решетку, ты станешь единственным владельцем этой информации. — Правда? — Нина спросила, — я буду единственным человеком? — Ну, ты и еще один мой друг. Вообще-то, он придет сегодня, чтобы помочь нам с расследованием. Обещай мне, что не будешь вести себя как чертов урод. Этот парень тоже через многое прошел. И я не хочу, чтобы ты разрушала годы его терапии. — Я обещаю.       Далтон кивнул и посмотрел на парковку своего жилого комплекса. Он закурил еще одну сигарету.       Лицо Нины озарилось редким выражением естественной детской радости. — Смотри, Далтон, солнце уже встает! Мы можем посмотреть на восход солнца? — Да… у тебя действительно кошмарный график, малышка. В следующий раз ты проснешься в панике, когда небо станет голубым?       Далтон не хотел причинить вреда этими словами. Он навестил свою подругу Джину Мари и ушел со свежим запасом Аддерола. Он мог бы быть ранней пташкой, если бы у него было достаточно этих маленьких таблеток, чтобы ходить. Нина уже встала и направлялась к входной двери. Она издала долгий и, без сомнения, намеренно неприятный кашель, проходя сквозь облако его сигаретного дыма. Она забралась на крышу машины Далтона и села, не обращая внимания на автомобиль. Крыша в ответ слегка откинулась в центре, громко стукнув. Нина повернулась к Далтону, стараясь не хихикать при этом звуке, поступке или просто своей беспечности. Однако у нее было несколько нерешительное выражение лица, явно не уверенное в том, как Далтон отреагирует. — Черт возьми, эта машина — все равно кусок дерьма, — ответил Далтон с некоторой долей сарказма.       Нина расслабилась и позволила настоящему органическому смеху вырваться наружу. Она еще несколько раз подпрыгнула на крыше машины, воссоздавая глухой стук и фактически вызывая подлинный смех от Далтона. Его смех был коротким и сдержанным, но улыбка сказала ему и маленькой девочке, что он испытывал нечто близкое к радости, чем он ожидал от этого утра, и он был благодарен за это. — Больше никакого фастфуда, детка. Ты вот-вот сломаешь мою крышу! — пошутил Далтон, отчего на лице Нины появилось комичное выражение фальшивого гнева. — О, вот оно что! — закричала она и начала прыгать по крыше его машины. Далтон знал, что в конце концов придет время прекратить эти выходки, но он не мог отрицать тот факт, что впервые за очень долгое время он почувствовал счастье, которое исходило не из-за таблеток.       Наконец один из соседей Далтона открыл дверь и попросил его забрать своего ребенка в дом и замолчать, пока он пытался уснуть. Бывший детектив мог бы ответить, что ему все равно на просьбу соседа, он бы даже добавил фразу «засунь свою просьбу себе в жопу», но понял, что надоедливый сосед в таком случае вызвал бы полицию, и тогда Далтону будет трудно обьяснить им, почему Нина Хопкинс, находящаяся под медицинским наблюдением в местном приюте, девочка тринадцати лет, девочка, которая даже не была родственницей Далтона, жила с ним, с неженатым бездетным мужчиной раннего среднего возраста. Он уже знал, каким будет предположение. Если бы он смотрел на эту ситуацию со стороны, он бы тоже подумал о худшем. Далтон мог справиться с фанатичными членами культа, пытающимися убить его на темных дорогах посреди ночи, но быть заклейменным местным «Честером-растлителем» было бы именно тем, где он провел черту. В свое время Далтон арестовал несколько «Честеров», и лично позаботился о том, чтобы большинство из них не попали в Центральную тюрьму с таким же количеством зубов, какое у них было во время ареста.       Вместо этого он поручил ей одеться. Аддерол начинал действовать, и он думал, что сейчас самое время позавтракать, прежде чем амфетамин избавит его от каких-либо следов аппетита. Однако он обдумал свое нынешнее положение. Когда Нина впервые появилась в его доме, он был взбешен тем, что она вломилась. Его первым побуждением было арестовать ее, но он быстро понял, что штат Луизиана, город Мандевилль и Господь Всемогущий лишили его такой возможности в тот день, когда он передал свои полномочия. Нина пообещала помочь Далтону выследить тех, кто состоит в секте «Убийцы Джеффы», и это заставило его выслушать ее. Он надеялся получить от нее что-то полезное в тот же день, а затем, независимо от того, какие обещания он дал, он вернет ее в приют Латои.       Тем не менее, Нина была достаточно умна, чтобы понять, что чем дольше она растягивает информацию, которую хотел получить от нее Далтон, тем дольше она сможет настаивать на том, чтобы остаться в его квартире. Он понимал, почему она не хочет возвращаться в психиатрическую лечебницу или в приют, но, по правде говоря, понятия не имел, почему она хочет остаться у него. Дом был крошечным, у него не было ничего, что могло бы понравиться ребенку, и его компьютер был настолько перегружен файлами, вирусами и годами пренебрежения, что его Интернет едва функционировал со скоростью коммутируемого модема. Конечно, у него было кабельное телевидение, но он редко видел, чтобы Нина смотрела его. Она обычно смотрела шоу, такие как «Адская кухня» (что-нибудь с участием Гордона Рамзи) или что-то подобное, не предназначенное для двенадцатилетней девочки.       Он также находил ее чертовски раздражающей. Она никогда не замолкала, ела с открытым ртом, но Далтон был почти уверен, что она делала это намеренно. Она рано узнала, что действовало на нервы Брэдшоу. Он был человеком, которого почти во всех сферах жизни можно назвать неряхой. Он удовлетворял основные потребности, чтобы в его квартире не росла плесень или болезни, так что он регулярно мыл посуду, но почти во всех других аспектах его домашнее хозяйство состояло из того, что вещи перемешались из одного места в другое. До того, как Нина вторглась в его пространство, в маленькой квартире все время пахло сигаретами, и где-то всегда была хотя бы одна полная пепельница. Нина донимала его этой привычкой, пока он, наконец, не сдался и не начал курить в открытый дверной проем. Она все еще возражала, но, по крайней мере, давала ему покой, когда он вдыхал одну плохую привычку за другой.       На второй день ее пребывания в его доме Далтон почувствовал, что он на грани нервного срыва. Не только невыносимая натура Нины заставляла его сдаться, но и очень незаконный бумажный след, который они с Латоей создавали в этом соглашении. Многие документы, которые попадут в Департамент Здравоохранения и больницы, заполнялись обманным путем. Согласно формулярам, которые Латоя подделывала, Нина Хопкинс присутствовала каждое утро на перекличке пациентов, присутствовала два раза в день для приема лекарств и каждую ночь аккуратно укладывалась в постель. И она, и Брэдшоу знали, что если какие-либо агенты по защите детей решат пройти случайную проверку, они оба предстанут перед судьей и отвечать за многочисленные преступные действия.       Тем не менее, он нуждался в ней. Он знал это, она знала это. У нее была внутренняя информация и по какой-то причине на Небесах она выбрала его, чтобы поделиться ею. Он больше не был офицером закона, но все еще оставался законником. Он не хотел ничего, кроме как раскрыть это дело и привлечь ублюдков, стоящих за всей этой ерундой, к ответственности. Поэтому он продолжал хитрить, с каждым днем все больше надеясь, что Нина наконец выполнит свое обещание и начнет помогать ему в этом деле.       До сих пор она не дала ему почти никакой реальной информации о «Джеффах Убийцах» или докторе Сойере. Далтон подозревал — девушка знает, что чем дольше она держится за факты, чем дольше хранит надежду перед его лицом, тем дольше она сможет управлять шоу. Возможно, она понимала, что в тот момент, когда у Брэдшоу будет достаточно знаний, чтобы двигаться самостоятельно, он отправит ее прямо в детский дом.       Далтон, хотя он, вероятно, никогда бы не признался бы в этом вслух, наслаждался тем, что Нина находилась рядом. Несмотря на ужасные истории, которые окружали ее прошлые шалости, присутствие Нины принесло в жизнь Брэдшоу живую энергию. Она была хаотичной, грубой, абразивной и разрушительной, но те же самые качества заполняли пустоты, созданные собственными законными и осторожными привычками Далтона. Поэтому он продолжал терпеть ее, скрестив пальцы, чтобы она в конечном итоге доверилась ему настолько, чтобы начать помогать ему раскрывать это дело, которое стоило ему так дорого.       Наступил полдень, и был съеден обед. Далтон хотел было задать Нине некоторые вопросы о Сойере, но внезапный стук в дверь нарушил его концентрацию. Он подошел и посмотрел в маленький глазок, прежде чем слегка улыбнулся и отпер дверь. Нина села на диване, чтобы получше рассмотреть своего гостя.       Далтон поприветствовал посетителя: — Эй, спасибо, что проделали весь этот путь, чтобы встретиться со мной…       Прежде чем он успел вымолвить еще хоть слово, Нина начала кричать от восторга. — О… Боже мой!!! — Это ВЫ! Я ваш самый большой поклонник! Я не могу поверить, что мистер Далтон заставил ВАС прийти к нему домой!!! — Успокойся, Нина! — рявкнул Далтон, но девушка не услышала ничего из того, что он хотел сказать.       Она подбежала к двери и поприветствовала гостя, схватив его за руку и потянув внутрь. — Вы… вы Деррик Рейнольдс! Не могу поверить, что я встретилась с Дерриком Рейнольдсом! — Эй, привет! Я хотел бы, чтобы все мои поклонники были так взволнованы, когда я вхожу в комнату. Как тебя зовут? — спросил ведущий «Культовых охотников» и недавний доверенный Джейн Аркенсоу. — Меня зовут Нина. Я помогаю мистеру Далтону расследовать культ Убийцы Джеффа! Я имею в виду, я в основном делаю всю умственную работу, а он — физическую! — Ну, Нина, ты очень смелая, раз осмелилась помочь ему. Давным-давно я встретил девушку твоего возраста, и помогла мне и моим друзьям. Ее звали Сока. — Да, конечно! Сока Ито! Я читала вашу книгу миллион раз, мистер Рейнольдс. Я знаю все о Клэр, Соке, Лэнсе Мэдисоне, мистере Пинки; я имею в виду, это моя любимая книга всех времен!       Деррик улыбнулся: — Ну, Нина, кажется, у меня есть копия или две в машине. Держу пари, я мог бы дать тебе автограф, если ты согласишься называть меня Деррик. Мистер — это термин для стариков… как… — Деррик сделал жест в сторону Далтона, что вызвало взрыв смеха у Нины. — Деррик, на что похожа Дельфия? — спросила она. — Холод, — ответил он с легкой ухмылкой. Он искренне наслаждался вопросами. Он провел так много времени с тех пор, как написал книгу, в которой все сомневались, а в некоторых случаях смеялись над его историей на страницах его бестселлера, что было очень приятно, что кто-то, даже ребенок, просто относился к нему как к человеку, способному говорить правду. — А что насчет вашей девушки??? В вашей книге создается впечатление, что вы, ребята, действительно нравитесь друг другу. — Ну, мы с ней не встречаемся. Она моя лучшая подруга во многих отношениях. Я все еще постоянно общаюсь с ней.       Глаза Нины загорелись больше, чем когда она впервые увидела Деррика. — Правда? Она такая потрясающая! Я хочу быть такой же, как она, когда вырасту! — Вот что я тебе скажу, Нина, ты бы хотела поговорить с ней прямо сейчас? — То есть вы можете просто позвонить ей? — Ну конечно! Клэр в Нью-Йорке, а не на Марсе. Я могу позвонить ей…       Нина прервала его: — Нет, только не Клэр Нобблс! Она скучная. Я хочу поговорить с Лейси Сюзино!       На мгновение Деррик был застигнут врасплох. Его не беспокоило, что Лейси произвела на Нину впечатление. Даже в своей книге Деррик подчеркивал, что, несмотря на ее психопатию, она была удивительно находчивой личностью. Что заставило его остановиться, так это то, что Лейси была мертва. Деррик присутствовал, когда Лена Васкес вонзила нож в спину Лейси. Лена где-то похоронила ее. Он действительно не хотел превращать радость этой девчушки в страдания, сообщая ей, что Лейси умерла. Он осторожно опустил этот момент из своей книги, просто заявив, что Лейси была без сознания, когда он видел ее в последний раз и с тех пор никогда ее не увидел.       Пока он обдумывал это, его посетила гораздо более пугающая мысль. Нина назвала Лейси ее полным именем, Лейси Сюзино. Однако Деррик назвал ее Лейси С. в своем романе. Насколько ему было известно, никто на земле, за исключением Клэр, не знал ее фамилию. Если бы эта информация просочилась в Интернет или куда-то еще, Деррик бы услышал об этом, в этом он был уверен. Так как же этот ребенок узнал? — Нина, откуда ты знаешь, что это фамилия Лейси? В своей книге я просто назвал ее Лейси С. — Хайль, Лейси, — ответила Нина с лукавой улыбкой, и Деррик почувствовал, как по его телу пробежали мурашки. — Нина, скажи мне правду, пожалуйста!       Впервые с тех пор, как появился Деррик, Нина обратила внимание на Далтона. — Теперь я готова рассказать вам о Докторе Сойере, мистер Далтон! — объявила она. — Подожди… — начал Деррик, и Далтон подошел к нему, чтобы поговорить. — Слушай, мы можем побеспокоиться об этом дерьме позже. Я ждал, когда Нина наконец-то начнет рассказывать мне об этом. Итак, ты пришел ко мне, потому что Джейн Аркенсоу попросила тебя разыскать меня, так что, пожалуйста, мы можем сосредоточиться на этом?       Деррик слегка вздохнул, но Далтон напомнил ему о его обещании Джейн. Она сунула ей лист бумаги в ночь, когда он брал у нее интервью, уходя, и попросила его связаться с Далтоном, если события вокруг Джеффа Вудса продолжат обостряться. Потом он вернулся домой и обнаружил, что двое его актеров сидят на диване без лиц и с большим количеством крови. Далтон предупредил Рейнольдса, что маленькая девочка, помогающая ему, была такой же непредсказуемой, как и любые другие члены галереи мошенников, стоящих за этим дерьмом, но он был уверен, что у нее есть реальная информация. Деррик тоже, и когда в разговоре прозвучало имя доктора Сойера, Рейнольдс понял, что Джейн сделала правильный выбор, отправив его к Далтону.       Через несколько минут все трое собрались за небольшим обеденным столом в крошечной нише, которая представляла собой столовую Далтона. Деррик достал из заднего кармана конверт и начал перебирать какие-то документы. Для разнообразия Нина казалась собранной. Далтон нарушил молчание. — Итак, после того, как ты взял интервью у Джейн Аркенсоу для твоего шоу, она попросила тебя связаться со мной? Почему? Я никогда с ней не встречался.       Деррик пожал плечами. — Я предполагаю, она знала, что ты занимаешься расследованием секты «Джеффы Убийцы». Она и сама немало покопалась в этом. Твой приятель доктор Сойер был в каком-то странном дурдоме. — Что, например? — Ну, поскольку я полагаю, что мой эпизод «Культовых охотников» с участием Джейн свет не увидит некоторое время, то скажу вам. Честно говоря, я бы хотел, чтобы Джейн тоже была здесь. Я чувствую себя немного виноватым, рассказывая ее историю без нее, но она хочет, чтобы этот заговор был раскрыт. Она знает, что я делюсь этим с тобой, так что, думаю, я могу сегодня спать спокойно.       Писк кофеварки Далтона отвлек их внимание. — Как раз вовремя, мне нужно немного этого, — сказал Далтон и вернулся с двумя чашками, одна для него, другая — для Деррика. Через мгновение зазвенела микроволновка, и Нина принесла чашку горячего шоколада.       Деррик еще немного поколебался, прежде чем спросить: — Далтон, эта история становится немного тревожной. Ты уверен, что хочешь, чтобы Нина была здесь?       Далтон усмехнулся. — Деррик, эта девушка знает о тревожном дерьме больше, чем я хотел бы узнать за всю жизнь. Думаю, она с этим справится.       Лицо Нины засияло радостью, свойственной детям, которых внезапно принимают в круг доверия взрослых. — Да, Деррик, моя глава была названа буквально «Возмутительно Жестоко». Я думаю, что смогу справиться с этим. — Твоя глава? — спросил Деррик. — Это просто то, что она делает, чувак. Я не думаю, что мы те, кто должен это получить. — …Хорошо, тогда… на чем я остановился? — История Джейн, что привело вас сюда, что она вам рассказала? Давай, парень, ты сверг злой город, так что ты сможешь свергнуть и это! — ответила Нина, и Деррик усмехнулся. — Да, наверное, именно так. Самое важное произошло в конце моего интервью с Джейн. Ее история о том, как она выросла в Техасе со своим богатым отцом, их переезд в Луизиану и столкновение Дрейка Аркенсоу с «Джеффами Убийцами», когда он пытался проехать по Шорткат Роуд, на самом деле это еще цветочки. То, что Джейн обнаружила после смерти отца в секретном банковском хранилище, о котором он сообщил ей на последнем издыхании — вот где самое важное. Это говорит о многом.       Деррик начал разворачивать бумаги, которые вынул из конверта. — Хорошо, я даю вам последние записи в дневнике Дрейка Аркенсоу. Он знал гораздо больше, чем когда-либо делился со своей дочерью или своим адвокатом Хардвиком за всю свою жизнь. Это печально, потому что если бы он это сделал, или если бы он просто прислушался к предупреждениям, он, возможно, все еще был бы жив.       Деррик взял со стола первый лист и начал читать. К тому времени, как он закончил последнюю часть, они с Далтоном несколько раз наполнили свои чашки кофе и сделали несколько перекуров в открытой входной двери. Однако Нина даже не притронулась к горячему шоколаду. Она была совершенно очарована словами Деррика от начала до конца. Позже Далтон задумался, помнит ли он, как она моргала во время чтения.

ИЗ СЕКРЕТНОГО ЖУРНАЛА ДРЕЙКА АРКЕНСОУ

      Октябрь 2016. На мою дочь сегодня напали на Шорткат Роуд, на какой-то маленькой грязной улочке на окраине Мандевилля. Она снимала какое-то видео в Интернете или что-то в этом роде. Я не знаю, чем увлекаются дети в наши дни, но «Shortcut Road» — это своего рода городская легенда, я думаю. Эта дорога, очевидно, имеет какую-то связь с Джеффом Вудсом, серийным убийцей. Я виню себя за то, что перевез нас в тот самый проклятый дом, где этот ублюдок хладнокровно убил своих родителей. Я не могу сердиться на Джейн из-за того, что она заинтересовалась этим. Я перевез ее в этот маленький снобистский городок, чтобы заняться бизнесом, и она только поддерживала этот процесс. Боже, благослови эту девушку, она одна на миллиард. Уроды, напавшие на нее, были одеты как Джефф Вудс после того, как он был изуродован. Что-то вроде клуба для детей, которые не могут переспать или что-то вроде того. Черт, когда я был подростком, мы просто воровали алкоголь у родителей и напивались. Как я уже говорил ранее, я без понятия, что творится в головах у детей в наши дни. Я говорил с шефом полиции, парнем по имени Митчелл Харди. Мы с Расселом наткнулись на того ублюдка, который пытался выставить Джейн так, будто она совершила какое-то преступление. Хотя я мог видеть сквозь укол. На Шорткат Роуд есть нечто большее, чем она показывает. Но все в порядке, у меня есть план.       Ноябрь 2016. Меня уже тошнит от того, как ведется бизнес в Мандевилле. Эти рубины слишком тупы, чтобы понять, что я практически кидаюсь в них деньгами. Боже, как же я скучаю по Техасу. В любом случае, они борются со мной за мой план по исправлению этих ублюдков на Шорткат Роуд и, возможно, делать этих яппи-деревенщин настоящими туристическими доходами. Что-то в этих ребятах, «Убийцах Джеффах» или как они там называются, заставляет общество нервничать. Если бы я не знал ничего лучше, я бы поклялся, что они хотели сохранить маленький притон этих маньяков. Хотя это не имеет значения, деньги говорят и дерьмо ходит, более правдивых слов никогда не произносилось. Если Мандевилль не примет мер, я думаю, мне придется приватизировать проект.       Январь 2017. Дело сделано. Мало того, что Шорткат Роуд скоро станет далеким воспоминанием, так теперь я еще и мажоритарный акционер «Falstaff Industries».       Февраль 2017. Все идет не так гладко, как мы планировали. У меня дома было несколько назойливых телефонных звонков. Честно говоря, мне все равно, но я знаю, что Джейн тоже их получала. Я не могу тащить эту девушку через еще одну эмоциональную поездку на американских горках. Она превзошла все ожидания, когда Элейн умерла. Она удержала меня от самоубийства, поддерживала семью и меня. Если так будет продолжаться, то мне, возможно, придется отказаться от этого проекта. Это было бы неловко, и я мог бы оказаться под Федеральным следствием за мошенничество, потому что я использовал этот проект, чтобы получить контрольный пакет акций Фальстафа, но я сяду в тюрьму с Берни Мэдоффом, прежде чем подвергну Джейн еще одному аду.       Март 2017. Мне позвонил человек, которого технически не существует на сегодняшний день. Хотите знать, кто это был? Максвелл Хейден, мистер Федеральная защита свидетелей. Он сказал мне, что следит за событиями в Мандевилле, и это меня нисколько не шокирует. Я знаю много таких мужчин, как Хейден, и все они сделаны из одного дерьма. Хейден, возможно, был мошенником и преступником; он, без сомнения, был опозорен прямо в том самом сообществе, из которого пришел, чтобы процветать, и его, безусловно, никогда примут обратно, но до конца своей несчастной жизни, независимо от того, какое новое имя федералы присвоили ему и его семье, он всегда будет видеть Мандевилль как «свой город». Но нравится мне парень или нет, он наговорил мне кучу дерьма. Не уверен, верю ли я в это или нет, но звучит это как бред, однако я не могу понять причину, по которой Хейден рискнул бы нарушить условия своего Остроумия и подвергнуть опасности свою семью и себя (особенно себя) только для того, чтобы рассказать мне какую-то безумную теорию заговора. Такие парни, как Хейден, тоже не известны своим творчеством в искусстве. Конечно, он гений, когда дело доходит до нарушения закона ради денег или статуса, но когда дело доходит до воображения, он кажется мне человеком, который называет каждую собаку Спот или Фидо, потому что это максимум, на что он способен. Судя по тому, что мне рассказывали о Хейдене, он был честным стрелком без чувства юмора. Он жил, чтобы работать. Он ел, чтобы дожить до работы, и спал, чтобы проснуться и пойти на работу. Так что, когда этот парень звонит мне и рассказывает о тайных заговорах по контролю над разумом… я просто не могу представить, что это плод его воображения. Плюс, чего он добивается, рассказывая мне это? Хейден не помог бы пожилой женщине перейти улицу, если бы она не заплатила ему за услугу и не согласилась отправлять королевские чеки по почте каждый раз, когда пересекала другую улицу. Он продал почти всех, кто был близок к нему, когда заключал сделку с Wit-Pro. Так зачем ему рисковать быть разоблаченным сейчас, чтобы просто предупредить меня? Ему здесь нечего терять. У него больше нет акций в его компании, потому что я купил их, и он больше никогда не сможет делать их в Мандевилле, так почему его должно волновать, что происходит здесь? Почему он должен заботиться о Шорткат Роуд, «Джеффах Убийцах», Фальстафе или моем здоровье и благополучии, если уж на то пошло? Здесь ничего не складывается.       В любом случае, я сделаю все возможное, чтобы передать свои опасения по поводу него здесь.       Проще говоря, Хейден считает и утверждает, что он был непосредственно вовлечен в какой-то массовый человеческий эксперимент по поведенческому программированию, сосредоточенный на жителях Мандевилля. Правильно, это его слова, а не мои. Максвелл Хейден обвиняет в этом некого психиатра по имени Джозеф Сойер. Он утверждает, что тот приехал в Луизиану из Университета Сэма Хьюстона в Техасе после того, как один из его ранних экспериментов над человеческим разумом был закрыт из-за его неэтичной природы. Нечто, называемое состоянием «белой комнатой», в котором ребенок лишен какого-либо человеческого контакта или стимула. По словам Хейдена, Сойер верил, что это создает своего рода «чистый лист» человека, которого можно запрограммировать так же легко, как видеомагнитофон. Как только Сойера уволили из Университета Сэма Хьюстона, он переехал в Мандевилль и решил провести еще один эксперимент. Только на этот раз лабораторией будет сам город, а вместо «белых стен» будет социальное влияние, определяющее пути его подопытных.       Хейден утверждает, что Сойер подошел к нему примерно в то время, когда родился Рэнди Хейден, сын Максвелла. Сойер хотел использовать Рэнди в качестве «контрольной переменной» в том, что он описал Хейдену как безвредный социальный эксперимент, направленный на улучшение развития человеческого общества. Он объяснил, что Рэнди никогда даже не узнает о том, что он в этом замешан, и что он, безусловно, будет наслаждаться жизнью, полной успеха и восхищения сверстников, если его отец даст разрешение доктору. Хейден утверждал, что сначала отказался, и, честно говоря, у меня есть сомнения на этот счет. Максвелл Хейден производит на меня впечатление человека, который голосует за все, что непосредственно приносит ему пользу. Однако Сойер был настойчив, предлагая не только Рэнди, но и Максвеллу, и его жене неограниченные удобства. Сойер утверждал, что крайне важно, чтобы Рэнди испытывал изобилие, и для того, чтобы облегчить это, Максвеллу также будут предоставлены удовольствия от денег и влияния.       Максвелл настаивал, что даже тогда он отказался. Именно тогда вокруг него стали происходить очень плохие вещи. Для начала, его уволили с работы. Никаких причин не было. И, поскольку Луизиана является штатом занятности «по желанию», никаких причин не требовалось. Несмотря на долгую историю безупречного кредита Максвелла и своевременные ежемесячные платежи за его дом, он обнаружил, что банк, утверждая, что причиной его внезапного статуса безработного, нуждается в повышении его ежемесячных домашних банкнот. Его ипотека не была оформлена по фиксированному полису, и в мгновение ока его банк внезапно ожидал почти втрое больше обычных ежемесячных платежей. Хейден сказал мне, что за ним повсюду следила полиция Мандевилля, или, по крайней мере, один офицер, и его останавливали почти ежедневно. Он сказал, что не может покинуть свой дом, не нарушив тот или иной закон, и полицейский, похоже, усилил преследование, заявив, что пакет с кокаином действительно легко спрятать под сиденьем автомобиля.       Менее чем через месяц после отказа от предложения Сойера Максвелл Хейден оказался в аду. У него был новорожденный сын, работы не было, счета накапливались, постоянный страх быть арестованным по какому-то выдуманному обвинению и жена, которая, казалось, находилась в постоянной умственной борьбе, чтобы решить остаться или просто упаковать сумку, взять Рэнди и оставить Максвелла гнить. Поэтому, когда доктор Джозеф Сойер появился на пороге у дома Максвелла на следующий вечер, предлагая Хейдену последний шанс подняться на борт и «поступить правильно» для себя и своей семьи, он без колебаний согласился на все, что потребовал доктор.       По словам Хейдена, эти требования были больше похожи на благословение. Менее чем через день после того, как они согласились с тем, что Рэнди может быть «контрольной переменной» в какой бы то ни было безобидной маленькой игре Сойера, банк Хейдена позвонил и извинился с искренним сочувствием и сожалением за их ужасную ошибку. Тот самый коп, который в течение нескольких недель угрожал Хейдену, внезапно переродился в джентльмена. Когда Хейден проезжал мимо, полицейский улыбнулся и помахал ему рукой. К концу недели позвонила компания, о которой Максвелл слышал много хорошего, но никогда не думал, что она будет искать его на руководящую должность. Falstaff Industries, одно из краеугольных коммерческих предприятий, принесшее всю эту прекрасную зелень, которая делает Мандевилль чопорной и маленькой правильной деревушкой, какой она себя считала, и это было просто чертовски головокружительным, чтобы принести Максвелла Хейдена в свою исполнительную команду.       До этого момента я не был уверен, был ли Хейден сумасшедшим, полным дерьма или, может быть… просто, возможно, он говорит какую-то долю правды. Я был достаточно долго занимаюсь бизнесом, чтобы все время видеть, как заключаются гораздо более темные сделки. В конце концов, мой собственный доктор в Далласе управлял своей клиникой как наркопритоном для финансовой элиты. Я видел, как богатые старые ублюдки в костюмах покупали своим администраторам новенькие спортивные автомобили в обмен на небольшой отсос под столом, когда их просили. Я знаю, что такое дерьмо может случиться. Но с этого момента история становилась все более безумной.       Хейден сказал мне, что в дополнение к «контрольной переменной», которая будет Рэнди, должна быть «независимая переменная» и «зависимая переменная». Как только эти кусочки головоломки будут найдены, эксперимент может перейти к следующей фазе, и в течение пятидесяти лет после этого будут очевидны окончательные результаты. Максвелл сказал мне, что, по его мнению, у Сойера не было еще полвека, но доктора, похоже, это не волновало. Он сказал, что у него на все есть непредвиденные обстоятельства, и что Хейдену не стоит волноваться. Он сказал Максвеллу, чтобы тот просто наслаждался преимуществами науки и следил за тем, чтобы его сын делал то же самое. Он сказал, что будет наблюдать за Рэнди по мере его роста и что, когда потребуются определенные действия для поддержания «контрольного» аспекта его места в проекте, он будет ожидать, что Максвелл будет сотрудничать. Он, конечно, заверил его, что его сын никогда не подвергнется опасности. Я полагаю, что шутка была над Максвеллом и его ребенком, так как они живут под вымышленными личностями, давно отделенными от этих так называемых преимуществ проекта.       Максвелл сообщил мне, что, по-видимому, Сойер нашел две другие переменные для своего эксперимента, и что должно быть чертовски очевидно, что Джефф Вудс был одним из них. Он настаивал, что «Джеффы Убийцы» и Шорткат Роуд были жизненно важными побочными продуктами всего этого. Он сказал мне, что точно знает, что эксперимент все еще проводится, что насилие Джеффа Вудса, убийства, фанатичное преследование по Шорткат Роуд, манипулирование средствами массовой информации, лень и апатия городского правительства… все это является частью текущего плана Сойера. Ничто не случайно, все — порядок, и все является результатом того, каким образом Сойер дергает марионеток за веревочки.       Он сказал мне, что вся эта чертова история заходит слишком далеко. Он посоветовал мне отказаться от проекта Шорткат Роуд и убраться к черту из Мандевилля, пока не стало слишком поздно.       Ради Джейн я готов уйти от этого бардака. Я собираюсь поговорить с Расселом и узнать, что он думает. Я все еще надеюсь, что все это может закончиться, как только работа будет выполнена. Максвелл может поиздеваться надо мной, пытаясь напугать меня, чтобы, возможно, какой-нибудь его закадычный дружок смог выкупить акции и переправить ему деньги. Может быть, эти дети там — просто чертовски одинокие и сбитые с толку продукты общества, ищущие место, чтобы вписаться.       Но если безопасность моей дочери под угрозой, я не буду рисковать. Я видел, как Харди обращался с Джейн в тот день, когда на нее напали «Джеффы Убийцы». В утверждениях Хейдена есть доля правды. Я не уверен, но точно знаю, что пока я жив, никто никогда не причинит вреда моей Джейн.       Последняя запись (не датированная). Это дерьмо заходит глубже, чем я когда-либо думал. В Мандевилле не безопасно. Я не могу пойти в полицию, и Хардвик убежден, что единственный правильный путь здесь — продолжать идти и не отступать.       Люди следили за мной. Кто-то продолжает звонить мне по ночам, оставляя угрозы. Я не знаю, что делать. Я боюсь за Джейн, я боюсь за себя. Единственное, что я знаю наверняка, это то, что переезд сюда был ужасной ошибкой. Связываться с Шорткат Роуд было ужасной ошибкой.

КОНЕЦ ЖУРНАЛА

Неудавшийся Проект

      Далтон молчал какое-то время. Деррик сложил бумаги обратно в конверт и терпеливо ждал, пока мужчина переварит информацию. Он тоже был поражен молчанием после того, как Джейн раскрыла истинную глубину этого вопроса.       Наконец Нина Хопкинс нарушила молчание. — На меня это никогда не действовало… вот почему доктор Сойер выпустил меня из психушки.       Далтон поднял глаза, наконец обретя дар речи. — Что никогда на тебя не действовало? Что на самом деле пытался сделать Сойер на этих сеансах? — Красный, зеленый, синий, — сказала девушка ровным, жутко механическим голосом. — Красный заставляет вас ненавидеть, зеленый делает вас подделкой, а синий делает вас… вами.       Далтон тяжело вздохнул от шока. Деррик Рейнольдс видел выражение горя и ужаса на лице мужчины. Бывший детектив не мог поверить, что слышал те же самые слова, которые постоянно звучали, когда он проснулся и обнаружил, что его подруга убита в ее собственном доме. — Нина… что это значит… пожалуйста, скажи мне! Где ты это слышала и что, черт возьми, это значит? — Доктор Сойер рассказал мне об этом. Он заставлял меня повторять это во время наших сеансов в больнице. Он сказал, что это было расслабляюще… какое-то слово на букву «м»… не могу вспомнить… — Мантра? — спросил Рейнольдс. — Да, именно так. Он заставлял меня повторять это снова и снова во время сеансов сонной терапии. — Терапия сном? — спросил Деррик. — Да… он сказал, что это не то же самое, что быть загипнотизированным, но это было довольно близко. Он пробовал это какое-то время, эту сонную терапию с этой детской песенкой или что-то еще, но через некоторое время просто начал немного злиться на меня. Он сказал, что я не была… «подозрительной» или «подтвержденной» к этому. — Восприимчивой, — поправил Далтон. — Да, это подходящее слово. Он сказал, что я не могу тусоваться на Шорткат Роуд с другими людьми. Вскоре после этого он перевез меня в приют. — Он когда-нибудь пытался рассказать тебе другие вещи на сеансах? — Он сказал мне, что мои чувства и то, что я сделала… вы знаете, действительно плохие вещи были нормой, потому что я была верна себе и тому подобное. Он сказал, что я никогда не буду счастлива, живя как обычные люди, что я одарена, потому что могу делать вещи, не чувствуя себя ужасно все время. — Ты же знаешь, что он лгал, правда, Нина? Он просто использовал тебя, когда должен был помогать тебе, — сказал Деррик. — Я знаю. Доктор Сойер был первым человеком, который не сказал мне, что все, что я делала, было неправильно. Обычно, когда я говорила с людьми о том, из-за чего у меня проблемы, они смотрели на меня, как на монстра. Другие врачи, учителя, терапевты, мои родители… все, что они делали, говорили мне, что все во мне было неправильно. То, что я чувствовала, то, как думала, что мне нравилось; мне всегда говорили, что я должна все изменить. Но я не знала, как это сделать. Когда мне в голову приходила плохая идея, я старалась не делать этого, но она просто не уходила. — Нина, все в порядке. Тебе не нужно объяснять мне ничего из этого, — заявил Деррик, но маленькая девочка продолжала говорить. — Нет, не в порядке! Доктор Сойер был единственным человеком, которому я нравилась такой, какая я есть. Он не заставлял меня чувствовать себя психом или серийным убийцей. Но когда я не смогла понять, что означает эта маленькая рифма о цветах, он просто выгнал меня!       Когда ее слова полились потоком, она начала доводить себя до эмоционального исступления. Гнев, страх и печаль покрывали каждое слово. — Я ненавижу его за это! Я ненавижу других девушек в этом приюте за то, что они смеялись надо мной все время, когда я туда попала! Я ненавижу своих родителей за то, что они обращались со мной как с уродом! И я ненавижу себя больше всего, потому что я сломлена и ничто не может исправить меня!!! — Ты намного храбрее, чем она когда-либо могла надеяться, — вмешался Деррик. — Кто? — Лейси. Ты сказала мне сегодня, что она тебе понравилась. Ты сказала мне, что она была твоим любимым человеком в моей книге. Ну, позволь мне сказать тебе, Нина, то, что ты только что сделала, признав все эти вещи, это то, о чем Лейси Сюзино и мечтать не могла, будучи достаточно смелой. — В твоей книге она такая бесстрашная. — Да, она тоже была бессердечной, а ее храбрость исходила от сердца. Если бы у Лейси была хоть частичка твоего сердца, она бы нашла в себе мужество признать, что тоже была сломлена. Когда она присоединилась к секте Тобита и ей внезапно разрешили быть настолько плохой, насколько она хотела, она просто согласилась с этим. Попробуй представить, насколько лучше могла бы быть ее жизнь, если бы она воспользовалась всем этим бесстрашным отношением и использовала его не только, чтобы быть марионеткой. Она могла бы стать кем угодно, и первым шагом нужно было просто признать, что ей нужна помощь. — Кажется, я знаю, где может быть доктор Сойер, — сказала Нина, ее глаза теперь были сухими, и голос стал снова ровным.       Далтон вновь вернулся к разговору. Когда Деррик говорил, он задумался, не проявляя большого интереса к истории, которую сам все еще считал преувеличенной кучей дерьма. Джейн Аркенсоу, Нина Хопкинс и, вероятно, бесчисленное множество других, кто смотрел его шоу, без сомнения, были охвачены красотой и обаянием Рейнольдса, но недоверие Далтона зашло так далеко, и скрытые города в Антарктиде находились в световых годах за пределами того, что Далтон позволял себе развлекать. Однако Далтон не мог отрицать, что Рейнольдс пришел сегодня за ним. Информация из банковского хранилища Дрейка Аркенсоу была больше, чем он мог когда-либо надеяться обнаружить. И теперь оказалось, что Деррик был ключом к тому, чтобы, наконец, заставить Нину поделиться своими собственными секретами, и это делало так называемых «Культовых охотников» еще более ценным активом.       Далтон быстро вскочил со стула, схватил ручку с кухонного стола, сорвал лист бумажного полотенца и сел обратно. В этот момент он выглядел нетерпеливым, бодрым и почти на десятилетие моложе. — Хорошо, Нина, пожалуйста, скажи мне, где я могу найти Сойера! — Мне придется лично показать вам, где он находится, — ответила она. — Нина, послушай меня! Этот человек несет ответственность за какое-то серьезное дерьмо! У меня нет времени играть в эти игры сейчас! — Я не знаю адрес! Я только знаю, как найти его по улицам, ясно? Я обещаю, что не буду врать. Но, мистер Далтон, я не думаю, что вам стоит туда идти. — А почему бы и нет? — Ну, он сказал мне, что если меня когда-нибудь будет преследовать полиция, особенно если это не Полиция Мандевилля, и если я смогу обмануть их, чтобы они последовали за мной в это место, он будет там и обо всем позаботится. Но я думаю, это может быть ловушка, так что не хочу, чтобы вы ходили туда. — Далтон, здесь я должен согласиться с Ниной. Ничто не звучит более странно, чем скрыться, но оставить инструкции, чтобы привести полицейских туда, где вы решили спрятаться. — Заметь, Деррик, это не первый случай, когда эти люди устраивают ловушку. Коп, убивший агента Лаймона, был подстрелен каким-то… я не знаю, скрытое сообщение или что-то на том компакт-диске, который был раздавлен грузовиком прямо перед нами, после того, как он попытался сбить нас. — Красный заставляет вас ненавидеть… — прошептала Нина. — На компакт-диске, как только он был воспроизведен на компьютере… ЧЕРТ, как я мог не заметить этого раньше! — хмыкнул Далтон от разочарования. — Я что-то упустил? — спросил Деррик. — Как раз перед тем, как этот ублюдок в полицейском участке застрелил Лаймона, экран компьютера, воспроизводящего компакт-диск, изменился на красный цвет. Никто в комнате не отреагировал на это, но… — Деррик ухватил логику и помог ее развить, — Сойер прекратил сеансы с Ниной, потому что сказал, что она не восприимчива к этой рифме во время сеансов терапии. Теперь реальный вопрос: как это влияет на людей, которые восприимчивы? — Черт возьми, я получу этот ответ прямо от самого доктора! — авторитетно заявил Далтон. — Ты ведь не собираешься делать это самостоятельно, правда? — спросил Деррик. — Я, конечно, не сообщу в полицию Мандевилля, если вы об этом спрашиваете. Если кто-то из копов в Полицейском Участке был под гипнозом или типа того, я должен предположить, что и другие тоже. Никто не знает, что за дерьмо Сойер, возможно, уже устроил в этом месте. К тому же, если я позвоню в Полицейский Департамент Мандевилля, то только они и пойдут туда. Я больше не полицейский. Даже если здесь не происходит ничего с подсознательными сообщениями Сумеречной Зоны, я думаю, мы можем согласиться с тем, что заговор с целью скрытия подобных вещей существует. В ту секунду, когда я передам эту информацию кому-либо из сотрудников Полицейского Департамента Мандевилля, они также позаботятся о том, чтобы у меня больше никогда не было шанса вновь приблизиться к этому делу. — Ладно, ты победил, Далтон, я понял. Во время моего собственного испытания я тоже не мог позвонить в полицию. Я могу понять. Все еще думаешь идти туда одному?       У Далтона не нашлось подходящего ответа на этот вопрос. Он хотел раскрыть эту тайну, но у него не было желания умереть в процессе. Далтон никоим образом не был идеалистом, но он и не был нигилистом. Некоторые люди могли бы поверить, что нет чести выше, чем умереть в какой-нибудь грандиозной кампании правосудия, но Далтон был гораздо больше за то, чтобы пережить это.       Деррик потянул руку и схватил Далтона за плечо. — Послушай, я пойду с тобой. В конце концов, я журналист, и мой долг — довести дело до конца и найти правду, верно? Плюс… если я смогу выжить, будучи схваченным и запертым в Дельфии не один раз, а дважды, я думаю, что смогу пережить несколько ловушек с цветовой кодировкой или что-то еще, что может ожидать Сойер. — Слушай, мужик, ты уверен, что хочешь подвергнуть себя такой опасности? — Далтон, эти засранцы убили двух моих актеров и оставили их трупы в моей квартире в качестве своего рода визитной карточки. Я хочу быть там с камерой, направленной прямо в лицо тому, кто стоит за этим. — Хорошо, — подтвердил Брэдшоу, и в тот момент он подумал, что, возможно… может быть, Деррик Рейнольдс действительно говорит правду в своей книге. У парня были мужество и убежденность, и Далтон был рад этому, потому что эти качества, наверняка, понадобятся им в ближайшем будущем.       В тот вечер Брэдшоу, Рейнольдс и Нина отправились на прогулку по Мандевиллю. Нина указывала направление от поворота к повороту, пытаясь провести Далтона к месту, где, по их мнению, мог скрываться Сойер. Деррик планировал поехать в Слайделл или Ковингтон и снять номер в мотеле на ночь. С таким же успехом он мог бы переехать через озеро в Новый Орлеан и спать в своей постели, но он хотел как можно больше спланировать на сегодняшний вечер и начать следующий день как можно раньше, что делало поездку обратно в город еще менее привлекательной. — Ты уверена, что сможешь найти это место? — Далтон снова заворчал. — Да, его действительно легко найти, если знать, где искать.       Далтон поехал дальше, следуя указаниям Нины. Она на самом деле не знала названий улиц, вместо этого использовала ориентиры, чтобы направлять его. Она говорила ему повернуть направо к рыбе-в-смокинге, и прежде чем Брэдшоу успел издать саркастичное ворчание, он понял, о чем она говорила. Рыба-в-смокинге оказалась своеобразным талисманом, нарисованным на стене ресторана морепродуктов. Большой улыбающийся сом в цилиндре и смокинге украшал стену. Поверните налево у «светящейся совы», направо у «толстой скалы», направо у «машины с раками» и так далее, и тому подобное. Несмотря на неортодоксальный поворот за поворотом, они отлично проводили время.       Наконец, на пересечении грунтовой дороги, которая уходила в очень густой лес, Нина велела им остановиться. — Это вниз по этой дороге, — заявила она с уверенностью, указывая на темнеющий туннель густого древесного полога. — Конечно, черт возьми, это так. Из всех домов в Мандевилле, этот чертов доктор выбрал один домик в конце темной гравийной дороги. — Да, но это может быть более шаблонно, чем клише, — ответила Нина. — Проверьте, — объявил Деррик, держа свой сотовый телефон так, чтобы все могли видеть. — Я поискал эту область в Google-картах. Если вы переключитесь в спутниковый режим и уменьшите масштаб, вы сможете разглядеть там крышу. — Я тоже не вижу других домов. Замечательно! Мало того, что это место, возможно, ловушка, так оно еще и может оказаться хорошо изолированным внутри. — Ну, мы знаем, куда придем завтра. Давайте перекусим и обсудим, как мы хотим это сделать. Уже темнеет, и я готов поспорить, если мы задержимся здесь слишком долго, то мы привлечем чье-то внимание.       Когда их машина развернулась и снова поехала в сторону цивилизации, никто из пассажиров машины Далтона не понял, что за ними все время следили. Припаркованный в глубине леса, вне поле зрения, стоял большой «Jimmy 4×4». Водитель автомобиля потянулся к зажиганию, планируя завести машину и продолжить преследование. Однако прежде чем он успел это сделать, пассажир мягко удержал его за руку. — Пока нет, они скоро вернутся, — тихо сказал пассажир.       Несколько часов спустя Деррик и Далтон пожимали друг другу руки и готовились расстаться на ночь. План был обсужден и решен, и они встретятся на следующее утро, чтобы двигаться дальше. — Спасибо за все, Деррик. Ты делаешь намного больше, чем кто-либо мог бы попросить. — И ты тоже. Взять эту девушку, расследовать это самостоятельно — это своего рода храбрость и человечность, которые не многие люди могут претендовать. — Просто сделай мне одолжение, хорошо? История, которую я тебе рассказал… знаешь, почему я ушел из Полицейского Департамента Нового Орлеана… это останется между нами, хорошо? — Конечно. Но, Далтон, тебе действительно нечего стыдиться. — Да, так все говорят, но это мой крест, который я должен нести. — Я понял. Но, эй, чувак, как только все уладится, мое предложение все еще будет в силе, чтобы прийти работать в мое шоу в качестве консультанта по безопасности или что-то в этом роде. Я могу найти для тебя хорошую работу; тебе не придется беспокоиться о том, чтобы устроиться на работу полицейским в каком-нибудь торговом центре. Ты мастер своего дела, а я, безусловно, могу извлечь выгоду из того, что такой талантливый человек будет моим коллегой. — Вот что скажу тебе, Деррик, если это гребаное дерьмо с Джеффом не убьет меня в конце концов, ты заключил сделку. Позвони мне, когда доберешься до своего гостиничного номера.       Двое мужчин в последний раз пожали друг другу руки, прежде чем Деррик сел в машину и уехал. Далтон проводил его взглядом, а затем вернулся в свою квартиру.       Нина уже дремала на диване. Далтон был благодарен за это. Ему нужно было закончить несколько последних звонков, прежде чем он сам ляжет спать. — Спокойной ночи, малышка. Завтра у нас напряженный день, — сказал он ей, проходя мимо дивана. — Когда вы собираетесь рассказать мне эту историю? — спросила она, вызвав гримасу раздражения на его лице. — Какую историю? — Не прикидывайтесь дурачком… ну, знаете, почему вы перестали быть копом в Новом Орлеане. — Ты подслушала нас там, да? — Вы говорите так громко. Как я могу не услышать? — Когда… если придет подходящее время, я скажу тебе. А теперь ложись спать. Мне нужно, чтобы вся команда завтра была в лучшей форме, это приказ.       Нина улыбнулась, как и предвидел Далтон. Возможно, Нина была просто взволнована тем, что ребенка подпустили ко взрослой работе. Далтон надеялся, что это было нечто большее, что, возможно, этот ребенок, которого так долго заставляли чувствовать себя злодеем, теперь счастлив работать с хорошими парнями. — Спокойной ночи, дядя Дал… я имею в виду, мистер Далтон, — пробормотала она тоном ребенка, пытаясь бороться со сном, но все равно дрейфовала к нему. Однако на ее лице отразилось смущение при слове «дядя». Далтон задумался, может быть, именно так она и думала о нем, и лично не находил в этом ничего ужасного. — Мистер, дядя… называй меня, как хочешь, малышка. Даже просто старина Далтон. Я думаю, ты в любом случае крутая маленькая подружка.       Нина не ответила, но на лице отразилось выражение облегчения и радости, прежде чем она натянула одеяло на голову. Далтон надеялся, что она все еще будет относиться к нему так же до конца завтрашнего дня.       Он удалился в свою спальню, закрыл дверь и достал из кармана ключи. Далтон отпер небольшой шкафчик для хранения документов, который ему обычно никогда не приходилось запирать, прежде чем он невольно приводил гостя в свой дом, и достал папку.       «НИНА ХОПКИНС» — было напечатано большими черными чернилами сверху. Это был ее личное дело пациента из Нью-Хоуп. Он открыл папку и пролистал информацию о ее родителях. Вон и Шарлотта Хопкинс. — Неудивительно, что они прожили в Мандевилле всю свою жизнь. Типичные, черт возьми, провинциальные яппи, — пробормотал он, прежде чем вернуть папку в картотечной шкаф. — Скоро увидимся.       Далтон выключил свет в спальне и залез в кровать. Он был измучен, но пройдет некоторое время, прежде чем его тело позволит ему уснуть. В его голове бурлила смесь эмоций. Он испытывал одновременно страх и возбуждение от того, что могло ожидать их в этом доме, но главным чувством, не давшим ему уснуть, было чувство вины. Конечно, он не был чужд чувства вины; оно преследовало его повсюду в эти дни. Вина за убийство Саймона, за смерть Шерри и за последние дни его пребывания в Полицейском Департаменте Нового Орлеана. Это было чувство ненависти к себе, которое заставляло гореть в его сознании табличку «открыто двадцать четыре часа в сутки». Однако он научился справляться с этим; он винил мир вокруг себя, он винил общее дерьмовое шоу, которым являлось общество, он винил саму истину, что никто не может спасти всех, что иногда шансы складываются против тебя так сильно, что ничего нельзя сделать, кроме как ненавидеть фальсифицированный игровой автомат или мошеннического карточного дилера.       Однако то, что он планировал сделать на следующий день, будет его делом, и только его. Он собирался причинить кому-то боль, кто доверяет ему, и ему некого будет винить, если все обернется провалом из-за его решения. Он заснул, сомневаясь в своем выборе и ненавидя себя за то, что не передумал.

Лес Пылающей Слепоты

      Нина Хопкинс в одиночестве шла по небольшой грязной тропинке в лесу. Она понятия не имела, как попала туда, но реальность ее пребывания в этом месте нельзя было отрицать. Была ночь, и вокруг нее было темно, за исключением тропинки перед ней и деревьев, которые окаймляли ее. Дальше мир был черен, как уголь. Ей казалось, что она заблудилась, но каким-то образом оказалась в знакомом месте. Для нее это не имело смысла. Она чувствовала страх, но не могла сосредоточиться на том, что именно вызвало ее опасения. Темный лес или то, что могло скрываться в нем, было угрожающим, но это не было ядром ее страхов. Что угодно могло поджидать ее дальше по этой тропинке, так же как что угодно могло преследовать ее сзади, и даже с осознанием этого риска она не могла точно определить, что было источником ее беспокойства.       Все вызывало у нее беспокойство, но ничто особо ее здесь не пугало. Она много раз отправлялась в лес, когда убегала из Нью-Хоуп, чтобы посетить ту маленькую хижину в лесу, где Джефф однажды укрылся, по крайней мере, по словам доктора Сойера. Она всегда надеялась, что он просто появится. Ее герой. Молодой человек, который был изжеван и выплюнут жизнью, снова поднялся, чтобы вершить правосудие, которого заслужили те, кто причинил ему зло. Однако он никогда не появлялся, как мечтал ее молодой и одаренный воображением ум.       Почему-то она представляла, как он берет ее с собой в качестве партнера. Это могли быть Джефф Убийца и Нина Хопкинс, смело взявшие мир вместе; решительный отказ признать, что несправедливая природа жизни каким-то образом сильнее человеческого духа.       Нина увидела, что маленькая тропинка впереди изгибается. Какое бы пространство не существовало за этим изгибом, оно почему-то казалось темнее, чем черная как смоль пустота перед ним. Это казалось не правильным. Она представила себе, каково это — смотреть на черную дыру в космическом пространстве. Тьма космоса меркнет по сравнению с тьмой всего, что может находиться внутри. Она не хотела сворачивать на этот поворот. Пока она колебалась, откуда-то из леса к ней обратился голос. Он доносился не только издалека, но и сверху, как будто говорило ониксовое беззвездное небо. Голос был глубоким и насыщенным. Это было очень громко, но не повредило ее ушам. Ей вспомнились фильмы или мультфильмы, в которых она видела, как Бог обращался к какому-то счастливому смертному. — Нина? Нииииииинааааааа? Ты слышишь меня, Нина?       Она подняла глаза на небеса. Это место было настолько погружено во тьму, что верхушки деревьев были ей не видны. Она быстро перевела взгляд обратно на землю. Даже ее юный разум понял, что то, что было над ней, что то, что составляло небо, было гораздо нечто большим, чем она могла представить. Возможно, это была сама суть вечности, или суровая правда небытия. Это заставило ее почувствовать тошноту, и ее грудь сжалась от немедленного беспокойства.       Голос снова заговорил: — Нина? Почему ты остановилась? Иди вперед, иди туда, где тебе место.       Борясь с тревогой, которая медленно, но верно перерастала в ужас, она ответила: — Я… я не знаю, где мое место. Я думала, что знаю, но теперь уже не знаю. — Нина, твое место здесь, с нами. Еще немного по тропинке, Нина, еще немного, и ты будешь там, где тебе САМОЕ МЕСТО!       Внезапная интенсивность последних двух слов сопровождалась резкой и ошеломляющей вспышкой. Небо над головой, все, насколько могла судить Нина, вспыхнуло уродливым красным. Неестественный оттенок, не красный как вечернее небо, а скорее искусственно яркий, слишком глубокий малиновый, который казался гораздо ближе к бесстрастной и стерильной ауре тех ламп, которые сидят на радиовышках высокого напряжения и вспыхивают по ночам.       В тот момент, когда мир был освещен, купаясь в цвете свежей крови, она могла видеть обитателей леса вокруг себя. Уродливые и порочные существа, которые явно когда-то были людьми, но теперь стали чем-то другим, чем-то худшим, все стояли среди деревьев. Некоторые из них были очень близки к тропинке, но она могла видеть других еще дальше, покачивающихся на месте. Они различались по размеру, но не так, как все люди. Нет, некоторые из них были средние, но в этот момент озарения она увидела некоторых, к счастью, дальше в лесу, которые были гигантами. Они стояли выше деревьев. Когда ее глаза охватили больше ранее скрытых ужасов, она заметила, что гораздо дальше были те, кто затмевал даже их. Некоторые поднялись так высоко, что она не могла вытянуть шею достаточно высоко, чтобы увидеть их головы. А что может лежать за ними? Она не хотела понимать. Однако, какими бы разными они ни были по размеру, все они имели одну общую особенность. У всех не хватало глаза. В отличие от Джеффа Убийцы, чей глаз был просто ослеплен вспышкой, у этих чудовищ не было ничего, кроме дыры. Плоть, которая разделяла эту сторону их лиц, была сожжена в нечто, что никогда больше не сможет называться человеческой плотью. Нина поняла, что их могут быть сотни, может быть, тысячи в лесу вокруг нее, и не было никакого барьера вокруг этой тропы, чтобы держать их подальше.       Красная вспышка вернулась в бесконечную черную пустоту. Однако, когда мир снова погрузился во тьму, она поняла, что ужасы вокруг развиваются. Она увидела, что в пустых глазницах упырей вокруг нее мерцало тусклое оранжево-красное мерцание, похожее на небольшое, но интенсивное пламя. Эта новая особенность не исчезала вместе с небом, и как только ночная темнота полностью вернулась, Нина смогла увидеть эти бесчисленные мерцающие отверстия, дающие лишь небольшое свечение, которое позволяло видеть частичные черты их лиц. Время от времени она видела, как с одного из них падало что-то похожее на тлеющий уголек. Шрамы, украшавшие изуродованные лица, также слегка горели; рана, которая никогда не заживет, потому что она продолжает наносить себе увечия. Вдалеке она видела те же горящие лица, возвышающиеся над верхушками деревьев. Гиганты, которых она видела, настолько огромные, что само их существование не поддавалось логике, смотрели на нее сверху вниз.       Снова раздался гулкий голос Бога. — Нина! Еще несколько шагов, Нина, прямо за поворотом. Не отказывай себе! Не прячься от правды!       Нина повернулась, чтобы бежать в другую сторону, спасаясь от ужасов, которые, возможно, прячутся, поджидая ее в темноте. Однако, когда девочка увидела, что находилось позади нее, она застыла на месте. Путь преграждал стол, который она сразу узнала. Это был тот самый предмет мебели, который стоял в доме ее родителей, который когда-то был и ее домом, прежде чем они отослали ее. На нее падал белый свет, желанное изменение от зловещей бездны вокруг нее, но и не совсем привлекательное. Когда Нина снималась в этой странной сцене, она увидела, как люди выходят из теней вокруг стола. Это были не безглазые, горящие монстры, поджидающие ее в лесу, а скорее люди, которых она сразу узнала.       Ее родители и брат вышли на свет. Все радостно улыбались, излучая одновременно как счастье, так и чувство радостного удовлетворения. Несмотря на в значительной степени оптимистичный характер того, что она видела, Нина каким-то образом почувствовала, что что-то пошло не так. Ей хотелось бежать к ним, укрыться в этом свете среди тех, кто был так хорошо ей знаком. И все же какая-то странная, ненавистная энергия, казалось, исходила от них, заставляя ее оставаться неподвижной там, где она стояла.       Ее семья села за стол и начала разговаривать. Мать Нины повернулась к сыну, все еще с сияющим, но каким-то странным выражением хорошего настроения, и начала болтовню. — Итак, Брэндон, как сегодня в школе? — Замечательно, мама! Когда прозвенел звонок с последнего урока, я с нетерпением ждал возвращения домой! Я ни о чем не беспокоился. — Фантастика, дорогой! Тебе больше не нужно бояться возвращаться домой. Теперь в этом доме нет зла, все прекрасно! — Как дела, папа? — спросил Брэндон.       Отец Нины похлопал в ладоши и с энтузиазмом рассмеялся, ответив: — Идеально, сын! Ни разу мне не звонил учитель или школьный консультант… — Или полицейский! — вмешалась мать Нинв, и все трое разразились громким неконтролируемым смехом. — Знаешь, всего один звонок из морга был бы очень кстати! — добавил папа, вызывая больше смеха. — О, дорогая, если бы нам так повезло, что у меня бы случился выкидыш еще до того, как она родилась! — Или, по крайней мере, она родилась бы мертвой! — вмешался брат.       Мать Нины оглядела свою семью, а затем встала, словно собиралась сделать торжественное объявление. — Я просто хочу поблагодарить Бога за то, что Он напомнил нам, что Он никогда не закрывает дверь, не открыв окно! Возможно, она родилась, и это заняло у нас тринадцать лет, но теперь она, наконец, ушла! Так что сегодня вечером мы празднуем! — Черт возьми, да, мама! Мы сделаем это сегодня вечером, прямо сейчас? — спросил Брэндон. — Сделаем, Брэндон. Сегодня мы полностью вычеркнем ее сущность из нашей жизни!       Отец энергично потер руки и объявил: — Хорошо, давайте начнем!       Внезапно с поверхности стола поднялся какой-то предмет. Нина старалась что-то разглядеть, но простыня загораживала предмет. Ее отец стоял, а мать сидела, почти отрепетировано, и терпеливо ждала, когда завуалированный предмет полностью поднимется, казалось бы, из ниоткуда. С точки зрения Нины то, вокруг чего собралась вся семья, смутно напоминало человека, лежащего на спине. — У всех есть посуда?       Мать и брат Нины восторженно кивнули в знак согласия. Этот экстаз сопровождала другая энергия, которая, казалось, излучала взволнованное нетерпение, подобное тем чувствам, которые возникают, когда они просыпаются рождественским утром в пять часов, но должны подождать еще немного, прежде чем они смогут разорвать свои подарки.       Простыня была снята, и, к шоку и ужасу Нины, она увидела себя лежащей на обеденном столе. Однако размеры были неправильны, и хотя предмет на столе действительно предназначался для нее, и с расстояния можно было принять его за настоящего ребенка, она смогла увидеть что это было что-то другое. — Все держите посуду! — мама объявила певучим тоном чистого блаженства.       Нина увидела, что инструменты в их руках были металлическими. Они выглядели как ложки, но по углам были острые лезвия и зубцы. — Хорошо, семья, давайте копать глубже!       Нина наблюдала, как ее родители и брат копались инструментами в этом странном представлении о ней. Когда фигуру пронзили и разорвали на мелкие кусочки, Нина увидела, что она была сделана из какой-то похожей на мясо материи. Он имел вид говяжьего фарша, но был белого оттенка, похожего на рыбу или курицу. Нина увидела, как они зачерпнули куски от тела и бросили их на землю. Каждый раз, когда часть падала на землю, маленькие, устрашающие гротескные мерзости выглядывали из кустов и хватали вещество ртами, похожими на клюв. За то короткое время, что они поднимали головы, они казались какими-то безволосыми млекопитающими с длинными острыми клювами, которые, казалось, пересекали границу между плотью и костями. Мысль о том, что ее поглотит нечто столь ужасное, заставила Нину содрогнуться от отвращения и ужаса. Ее семья продолжала выковыривать кусочки и бросать их тем существам на деревьях, и вскоре Нина обнаружила, что больше не может смотреть. Она снова повернулась, на этот раз к изгибу тропинки. И снова она обнаружила, что путь заблокирован.       Перед ней стояла Латоя Хэйс, женщина, которая управляла приютом «Нью Хоуп». С улыбкой чистой ненависти Хэйс заговорила. — Привет, Маленький Псих! В чем дело? Почему ты не можешь хотя бы раз увидеть свою семью счастливой? — Почему они это делают? Что это за место? Остановите их, мисс Хэйс, пожалуйста!       Хэйс рассмеялась и ответила: — Маленький Псих, что случилось? Ты, конечно, никогда не слушала и не беспокоилась, когда твоя семья просила тебя остановиться. Когда ты целыми днями терроризировала их, когда из-за тебя они бояться брать еду из холодильника, когда из-за тебя твой брат боялся оставлять дверь его спальни открытой. Когда твои родители должны были убедиться, что один из них стоит на страже, пока кто-то другой был в душе, потому что все боялись того, что ты могла сделать, если бы они оторвали от тебя глаза хоть на секунду. Тебе было все равно, ты никогда не слушала. Так скажи мне, Маленький Псих, скажи мне, почему кто-то должен заботиться о тебе сейчас?       У Нины не было ответа. У нее не было слов, и ее путь был заблокирован в обоих направлениях. В ответ она сделала то, что делают большинство детей в стрессовых ситуациях, не имеющих логического выхода: она просто села на землю, закрыла лицо руками и заплакала.       Не успела она закрыть лицо руками, как голос Бога заговорил снова. — Нина, так будет всегда. Я пытался сказать тебе это на терапии. Никто, ни твоя семья, ни консультанты ни в одном из детских домов, куда тебя будут отправлять снова и снова, никто нигде не поймет тебя. Но я понимаю, я указал тебе дорогу. Не отрицай своей правды, не пытайся спрятаться от света, Нина, потому что люди будут знать, кто ты, и будут ненавидеть тебя, они будут судить тебя, и в конце концов, осудят. Вперед, Нина. Иди вперед к единственному месту, где у тебя есть шанс стать счастливой. Обними или умри, Нина. Другого выхода нет.       Она подняла глаза и увидела, что Хэйс ушла. Пока она размышляла, что делать, откуда-то из-за пределов видимости внезапно раздался другой голос. Она напрягла зрение, чтобы разглядеть, и в слабом свете, падавшем от кровавой сцены за обеденным столом позади нее, она смогла разглядеть смутную фигуру, выходящую из темноты. — Трудное место, не так ли? — спросил теплый голос. Это заняло мгновение, но Нина быстро узнала человека, стоявшего перед ней. — Джефф?       На дорожке перед Ниной действительно стоял Джеффри Вудс, но не тот, чье лицо украшали журналы и Интернет, не тот, кого называют «Убийцей». Несмотря на свое диковинное преклонение перед серийным убийцей, Нина редко проводила время, просматривая онлайн-фотографии Джеффа Вудса до инцидента с ракетницей. Конечно, она видела фотографии, так как только один достоверный снимок Джеффа после несчастного случая был опубликован. На этом фото, сделанном сыном погибшего офицера полиции Мандевилля Уильямсона в ночь убийства полицейского, больше не было Джеффа Вудса. То, что было снято на камеру в ту ночь, являлось уродливым и безумным Джеффом Убийцей; то, что сейчас стояло перед Ниной, было молодым человеком, описанным в записях Моники Дэвенпорт, прежде чем он сорвался. — О, Боже, я помню, как был в таком же положении. Лежал на больничной койке, разорванный в двух направлениях. Мне нравится тот факт, что твоя аналогия — это, по крайней мере, поворот в дороге, это довольно круто. Жаль, что я не подумал об этом, а пошел с «сиропом». Послушай моего совета, Нина, если ты когда-нибудь окажешься в ситуации, когда тебе придется дать невероятно длинное объяснение событиям, ведущим к твоему безумию и перерождению в психотического убийцу, не используй сироп в качестве метафоры. Люди поджарят тебя заживо в Интернете за это дерьмо. — Что там, за поворотом? — Я не могу сказать тебе, Нина. Честно говоря, я знаю то же, что и ты. Я сам сейчас всего лишь метафора. Но я бы предположил, что поскольку ты видишь во мне Джеффа Вудса, а не Джеффа Убийцу, ты делаешь успехи. — Я думала, что хочу быть такой же, как ты. Ну, знаешь, ты после ракетницы. Мир так ненавистен мне. Я знаю, что далека от совершенства, но какой смысл пытаться сейчас? Что бы я ни делала, меня всегда будут считать психом или обузой, или кем-то, кого следует избегать, посылать или запирать. — Ну, это не совсем так. По крайней мере, один человек верит в тебя. — Доктор Сойер утверждал, что верит в меня, но чем больше я думаю об этом, тем больше понимаю, что я на самом деле была самым большим его провалом. Он пытался сделать меня одной из «Убийц Джеффов» или что-то в этом роле, он пытался научить меня рифме с цветами, но, в конце концов, оказалось, что я и на это не гожусь. — Я говорю не о Сойере, и думаю, ты это знаешь. — Ты имеешь в виду мистера Далтона? Он ненавидит меня. Разве это не очевидно? — Я не уверен, что это так, Нина. Он мог отправить тебя обратно в психушку, как только ты появилась в его квартире. — Это правда, я…       Внезапно небо снова вспыхнуло красным, и в ту же секунду Джефф Вудс изменился. Его глаз побелел, превратившись в слепую, бесстрастную лампочку, а на лице появился ужасный шрам. Над его мертвым глазом выпали волосы, оставив волдыри на коже головы. Когда он заговорил снова, тепло и сострадание исчезли из его голоса. — Да, доверься ему, Нина, будь такой же дурой, как и я. Я тоже верил и вот, что я получил за свое невежество. — Но он не сдал меня полиции… он этого не сделал… — Потому что ты все еще нужна ему! Ты нужна ему, чтобы вы раскрыли его дело, удовлетворили его собственную одержимость! Как только ты перестанешь быть ему полезна, он отправит тебя обратно в психушку или в приют, или в ад, ему все равно. Ему плевать, где ты, лишь бы тебя не было!       Нина снова заплакала. Слезы текли по ее лицу, когда она плакала от страха, замешательства и гнева. Она не хотела верить в то, что ей говорили; она не хотела даже на мгновение смириться с тем, что она действительно одна в этом мире, и на нее смотрят только как на монстра. И все же она не могла отрицать достоинства этих слов. Она совершала ужасные вещи только для того, чтобы увидеть шок на лицах тех, кто был свидетелем ее действий.       Джефф Убийца подошел к ней, опустился на одно колено и встретился с ней взглядом. — Нина, ты знаешь, что должна сделать. Ты не можешь спрятаться от того, кто ты есть. Убей его, Нина, убей этот лживый кусок дерьма! Далтон Брэдшоу может стать твоей первой жертвой! Тогда ты можешь пойти одна к Сойеру и сказать ему, что избавилась от детектива, который так усердно работал, чтобы уничтожить всю его тяжелую работу. Тогда тебя примут, Нина. Тогда я выйду тебе навстречу, как ты всегда и хотела. Мы можем заставить их всех заплатить вместе! Разве тебе это не понравилось бы? Мы с тобой можем убить Латою Хэйс, твоих родителей, твоего брата и тех девочек из Нью Хоуп, которые высмеивали тебя с того момента, как ты вошла в дверь! Представь себе, Нина! Никто больше не будет смеяться над тобой! Никто никогда не будет распространять о тебе ложь, говорить людям, что ты злая или называть тебя Маленьким Психом! Они не смогут ничего сказать, потому что их глотки будут широко раскрыты! Все, что тебе нужно сделать, это начать с Далтона сегодня вечером! Убей его, убей его и прими себя такой, какая ты есть!       Нина зажала уши руками и начала кричать.

Первая Жертва

      Она все еще кричала, когда села, одеяло упало на пол квартиры Далтона, с ее лица капал пот, а из глаз лились слезы. Она быстро поняла, что все это, кончено, просто сон. Она больше не была в этих черных лесах, окруженных монстрами и призраками из ее собственного разума.       Когда Нина начала приходить в себя, то услышала громкий храп Далтона из его спальни. Ее крик, сопровождавший ее возвращение к реальности, очевидно, не разбудил его. Она села на диван и начала обдумывать ситуацию. Эти мысли не были для нее чем-то новым, однако сон аккуратно организовал и представил их ей. Она понимала все это гораздо яснее, чем когда-либо.       Нина Хопкинс точно знала, кто она такая. Однако впервые она была полностью готова взять и принять свое истинное «я». В этот момент она без сомнения поняла, что никогда не станет нормальной, что ее болезнь излечима. Даже если Нина смогла бы притворяться внешне, она с кристальной ясностью осознавала, что проведет все свои часы бодрствования, борясь со своими внутренними импульсами. Она никогда не сможет расслабиться, никогда не сможет по-настоящему наслаждаться жизнью, никогда не вырастет полноценной взрослой. Как она сможет?       Нина вошла в кухню Далтона и взяла большой нож с его разделочной доски. До того, как ее выгнали из родительского дома, им приходилось держать все острые предметы под замком. Она слегка улыбнулась, вертя нож в руках, поднося его к тусклому свету кухни, восхищаясь его холодным, стальным безразличием. Находясь в тусклом круге света, падающего на кухонный стол, Нина немного поискала и нашла остальные необходимые инструменты, чтобы завершить то, что она считала принятием того, кем ей действительно было суждено стать — убийцей.       Нина бесшумно прокралась через квартиру, направляясь в спальню Далтона. Она повернула ручку двери как можно мягче, надеясь, что та не заперта. Она была довольна, когда дверь легко распахнулась. Нина не спеша направилась к Далтону. Судя по его храпу, он крепко спал. Это было прекрасно. — Вы были добры ко мне, дядя Далтон, поэтому я очень надеюсь, что смогу сделать это как можно безболезненнее, — прошептала она.       Ей показалось, что прошла целая вечность, пока она пробиралась сквозь темноту; она подошла к его кровати. Нина медленно подняла руку, сжимая в руке выбранный ею инструмент, полностью готовя избавить Далтона Брэдшоу от боли и безумия, которые овладели его жизнью. Готовясь закончить начатое, она вдруг почувствовала, как ее лицо исказилось в неконтролируемом, совершенно непроизвольном рефлексе. — «О, нет… не сейчас!» — подумала она, но было слишком поздно. Она не была уверена, был ли это запах одеколона Далтона или, может быть, запах застоявшегося сигаретного дыма, но она знала, что реакция была вызвана. Нина почувствовала знакомый зуд глубоко в носу, за которым последовало стандартное преувеличивающее выражение ее лица, и дважды громко чихнула.       Далтон без колебаний сел. Он был на грани дольше, чем мог вспомнить, и проснулся с защитной реакцией. Он быстро потянул руку и включил прикроватную лампу, огляделся в состоянии агрессивного замешательства и, наконец, встретился взглядом с Ниной Хопкинс. — Что… какого черта ты здесь делаешь? — спросил он тоном, которым обычно говорит тот, кто пытается полностью проснуться, но все еще борется с туманом сна.       Выражение ошеломленного страха на лице Нины быстро вернулось к сосредоточенному взгляду мрачной решимости; этот страх был с ней за секунду до того, как она чихнула. Взгляд Далтона переместился на предмет в ее руке. — Вы не должны были просыпаться. Я не хотела, чтобы это причинило вам больше боли, чем должно было, — ответила она и без колебаний передала предмет предполагаемому получателю.       Нина повернулась и начала выходить из комнаты, ей не хотелось оглядываться на Далтона. Она не хотела видеть выражение, которое застыло на его лице. Девушка чувствовала, что самое трудное уже позади. Нина была уверена, что сможет отпустить все и, наконец, прекратить борьбу с болезнью, которая поглощает ее постоянную бодрствующую жизнь.       Нина снова поднесла нож к свету. Во многих отношениях это станет ее наследием. Нину Хопкинс запомнят на эту ночь, и этот простой кухонный нож станет ее средством доставки первого и самого важного убийства. — Чушь собачья! — проревел за ее спиной громкий и яростный голос.       Когда Нина обернулась в ответ на крик, большой предмет ударил ее по запястью, сбросив нож на пол. Далтон стоял в своей гостиной с подушкой в руке; он использовал ее, чтобы обезоружить Нину, никого не порезав. — Чертов дерьмовый ребенок! Ты думаешь, мне это нужно? А? Ты думаешь, что это окажет мне какую-то гребаную услугу! Ты знаешь, как сильно это кого-то портит? Ты думаешь, я уже не живу с достаточным количеством дерьма и кошмаров в моей голове каждую чертову ночь? А?       Ярость Далтона зашкаливала, но он, казалось, держал себя в руках. Он все еще держал в руках письмо, которое она написала, письмо, предназначенное для чтения спустя несколько часов после того, как он проснется, а она будет мертва.       Нина рискнула ответить. — Это единственный выход! Я больше не хочу так жить! Я не хочу бороться с этим все врем, люди все равно будут относиться ко мне как к психу! Я не могу быть нормальной, мне нельзя помочь, и теперь вы говорите мне, что я даже не могу…       Глаза Далтона сузились, когда его ярость, казалось, успокоилась. — Тогда скажи это! Скажи это, Нина, скажи это вслух! — Вы уже знаете, почему я должна это делать? — Хорошо, я это скажу! Ты злишься на меня, потому что я не позволю тебе совершить самоубийство! Ты абсолютно права, малышка! Тебе, блядь, не позволено делать это дерьмо, ни сейчас, ни когда-либо! — Почему вас это вообще волнует? У вас есть информация, которую вы ждали! Вы знаете, где Сойер! Я вам больше не нужна! — Садись! — рявкнул Далтон строгим тоном, которым он овладел за долгие годы службы в полиции. Он явно все еще владел этим тоном, потому что Нина сидела без малейшего намека на вызов. — Эта маленькая записка, которую ты здесь написала, полна дерьма, Нина! Ты это знаешь? Полное дерьмо. Например, вот эта строчка: «мистер Далтон, пожалуйста, не вините себя». Или эта маленькая «жемчужина»: «я просто хочу, чтобы вы были счастливы». Или не будем забывать про этот отрывок: «всем станет лучше, когда меня не станет». Все это полное дерьмо; ничего из этого никогда не произойдет, Нина. Ты правда думаешь, что я не собираюсь винить себя? Детка, ты собиралась убить себя на моем дежурстве, в то время как я должен был присматривать за тобой, и ты думаешь, что я не буду винить себя? А потом ты просто говоришь, что хочешь, чтобы я был счастлив? Когда это должно произойти, Нина, когда я слишком напьюсь, чтобы забыть о том, что я должен винить себя? Или, может быть, когда мне снится один из тех снов, где все в порядке и этого дерьма никогда не было. Да, это здорово, пока ты не проснешься, черт возьми! Что, черт возьми, с тобой происходит? — И что же мне теперь делать? Я ненавижу быть живой! — Ты ненавидишь быть живой прямо сейчас! Ты чувствуешь себя, блин, похороненной заживо; ты чувствуешь, что на твоем пути ничего не осталось! Думаешь, я никогда не испытывал ничего подобного? Малышка, я написал кучу предсмертных писем. Но я никогда не мог заставить себя пройти через это, и слава Богу, потому что с тех пор были и хорошие времена! — Вы не можете остановить меня! Вы не можете на меня смотреть…       Далтон перебил ее: — Заткнись на хрен, ты больше не будешь пытаться сделать это снова, потому что если ты попытаешься это сделать, я буду рядом, чтобы выбить из тебя все дерьмо! Я буду продолжать делать это, пока ты не поймешь, что у меня упрямый мозг и сильные ноги. — Что произойдет после ареста Сойера? Я вернусь в Нью Хоуп или в психушку? Или какое-нибудь другое место, где я буду целыми днями чувствовать себя хреново и ненавидеть каждую мысль в моей голове? — Я не могу предсказать будущее, Нина, но позволь мне сказать тебе кое-что: как бы ты ни была испорчена, поверь мне, это не так. Ты никогда никого не убивала, не сжигала школу и не подменяла лекарства какой-нибудь старушки аспирином. Половина дерьма, что я прочитал в твоем личном деле, выглядит банально по сравнению с тем, что я творил, когда мне было тринадцать. Черт, мы с придурковатыми друзьями стояли на эстакаде и бросали открытые банки с краской в кузова грузовиков. Я знаю, что мы из-за нас произошел как минимум один несчастный случай. Мы до смерти перепугались, но никто серьезно не пострадал, и нас не поймали, так что мы просто продолжали заниматься подобными глупостями. Вероятно, мы бы продолжали это делать, но в конце концов нас поймали. Этот парень выбил из меня все собачье дерьмо за то, что я разбрызгал чистящее средство для духовки по всему капоту его новой машины. Эта дрянь разъела всю краску. Я провел в больнице неделю. Когда я вышел, мне приходилось жить дальше по улице от этого чувака, и каждый раз, когда он видел меня, он снова надирал мне задницу. Хотя все было не так плохо, как в первый раз. В конце концов он остановился, но после этого я никогда не связывался ни с кем. — По крайней мере, это была просто машина, я делала и похуже. Думаю, у моего брата навсегда остались шрамы. Я действительно много внимания уделяла ему, и до сих пор не знаю, почему. — Так всегда делают братья и сестры. Я не говорю, что когда ты вернешься домой к своей семье, ты должна продолжать делать это, но я могу сказать тебе, что у меня были жестокие гребаные братья и сестры. Мои сестры обычно держали меня и накладывали на меня макияж. Один раз они накрасили меня, а затем вытолкнули за входную дверь и заперли ее как раз в тот момент, когда мимо проходила группа детей из соседнего района. Не заставляй меня вспоминать моего старшего брата. Однажды мы тусовались в нескольких кварталах от нашего дома. Итак, мы просто гуляем, и вдруг он стягивает мои чертовы штаны. Ничего страшного, но потом я спотыкаюсь о штаны, падаю лицом на землю, а этот мудак просто стаскивает их с меня и убегает. Мне пришлось идти домой в паре трусов «Fruit of the Looms», в то время как все соседские дети смеялись, как никогда в жизни. У меня ушли годы, прежде чем люди перестали поднимать эту тему. — Я не знаю, мистер Далтон. Я не думаю, что когда-нибудь смогу сказать, что все сделанное мной — шутка. — Кто сказал, что ты должна кому-то что-то рассказывать? Как только ты поступишь в колледж, а потом начнешь иметь дело с реальным миром и его бесконечным парадом дерьма, никому не будет плевать на эти вещи. Спроси любого старого ублюдка вроде меня, и он тебе скажет. Когда ты подросток, ты думаешь, что навсегда останешься подростком, но однажды ты даже не можешь вспомнить, каково это было, потому что все прошло так быстро. Плюс, я думаю, ты упускаешь очень важную причину продолжать дышать. Я удивлен, что ты еще не догадалась об этом. — Что это? — Ты и я, мы будем теми, кто остановит Сойера и все это дерьмо. Никто не будет смотреть на Нину Хопкинс в новостях как на психопатку. Ни в коем случае. Когда тебя покажут по телевидению, тебя будут считать героем! Храбрая маленькая девочка, которая оказалась слишком умной для мумбо-юмбо плана Сойера управления разумом и поменялась с ним ролями, когда никто другой не мог! Ты будешь раздавать так много автографов и ездить столько раз в Нью-Йорк, Лос-Анджелес и Бог знает куда еще, что даже не вспомнишь эти тяжелые времена. Твои родители, брат, мисс Хэйс и все остальные поймут, что должны были увидеть с самого начала, из чего ты на самом деле сделана. — Вы действительно так думаете? — Думаю так? Я это знаю. Слушай, когда я был полицейским, я постоянно имел дело с прессой. Они любят хорошую историю о герое, но когда этот герой — тринадцатилетняя девочка, которая смогла преодолеть злого доктора, а затем привлечь его задницу к ответственности, ну, Нина, это та история, ради которой они останавливают все прессы. — Простите, что я так расстроила вас. Мне приснился очень плохой сон, и все в нем говорило проснуться и… убить вас. Я думала, что единственный способ избежать этого — покончить с собой. — Я скажу тебе кое-что, Нина. За все годы работы в полиции у меня было много замечательных партнеров, парней, которых я бы точно назвал героями. Но я не могу сказать наверняка, был ли кто-нибудь из них готов умереть, чтобы я мог жить. Я даже не знаю наверняка, мог ли сознательно подставить кого-то под пулю. Мне нравится думать, что я бы это сделал. Я думаю, мы все это делаем, но знаю ли я наверняка, как поступил бы в такой ситуации? Нет, не знаю. Но я знаю, что сегодня ты была готова умереть за меня. С моей точки зрения, это очень похоже на честь. Конечно, это хреновая честь, но Нина, ты поставила мою жизнь выше своей сегодня, и это имеет огромно значение. Так что перестань винить себя за все это дерьмо. Ты чокнутый ребенок, но у тебя есть сердце, и оно проходит чертовски долгий путь. — Могу я рассказать вам о своем сне? — спросила Нина. — Только если я смогу сидеть в дверях и курить, а ты не будешь ругать меня за это каждую секунду.       Нина и Далтон просидели всю оставшуюся ночь. Она рассказала ему о своем сне, и Далтон поделился несколькими собственными кошмарами. К тому времени, как горизонт начал медленно светлеть, она снова заснула. Далтон вернулся в свою спальню и достал ту же папку, что и накануне вечером. Он все еще намеревался довести свой план до конца, но теперь почувствовал, как на него навалился тяжелый груз вины. Он понятия не имел, покончила бы она с собой или нет. Она, конечно, была готова пойти на все, чтобы привлечь внимание, и все это могло быть каким-то трюком. Возможно, как и сам Далтон, она бы струсила в последнюю секунду, но он не хотел делать такие ставки. Он знал, что не в состоянии помочь ей. Он также знал, что Латоя Хэйс, такая же хорошая женщина, как и она, уже плюнула на Нину. У нее было слишком много других девочек, о которых нужно заботиться. Далтон задремал, надеясь восстановить силы кратким сном, чувствуя, по крайней мере, некоторую уверенность в том, что его первый выбор в отношении Нины Хопкинс все еще был лучшим вариантом.       Спустя несколько часов звонок сотового вернул Брэдшоу в мир бодрствования. Звонил Деррик Рейнольдс, как и обещал. Они немного поговорили и завершили свои планы по поводу Сойера. Время и место были повторены и определены в последний раз. Далтон встретит его там. Нины не будет. Пока она еще спала, он собрал ее вещи и уложил их в ее маленький рюкзак. Он бросил его на заднее сиденье своей машины и прикрыл курткой из шкафа.       Вскоре после этого Нина проснулась и начала свой ежедневный ритуал чистки зубов и завтрака. Ей не терпелось отправиться в старый дом и помочь им арестовать Сойера. Далтон просто кивал и улыбался, когда она поднимала конкретные вопросы или теории. Он был благодарен ей за то, что она так торопилась. Он не хотел затягивать это. Она может ненавидеть его, когда это будет сказано и сделано, но, по крайней мере, она будет в безопасности.       Через час они уже были в дороге. — Куда мы едем? — она спросила, как только поняла, что они направляются не в сторону дома Сойера. — Нина, мне нужно, чтобы ты доверяла мне сегодня, хорошо? — ответил он. — Конечно, я доверяю вам… что-то… происходит? — Да, вроде того. Мы должны остановиться в твоем доме, доме твоих родителей. Я не хочу, чтобы ты волновалась, когда мы туда доберемся, хорошо? — Зачем мы туда едем? — спросила она с ноткой тревоги в голосе. — Я просто должен поговорить с ними, рассказать им кое-что. Ты можешь войти или подождать меня в машине, но обещай, что не сбежишь, пока я буду там. — Понятно… да, я подожду в машине, если можно. В последний раз, когда я видела свою семью, мне было очень плохо. Я не думаю, что они хотят меня видеть.       Чувство вины Далтона усилилось еще больше. Они прибыли через несколько минут. Нина не казалась взволнованной, увидев резиденцию своей семьи. Он вышел из машины и направился к входной двери. Она открылась прежде, чем он успел постучать.       Вон Хопкинс вышел на крыльцо и закрыл за собой дверь. — Вы детектив Брэдшоу? — спросил он.       Далтон улыбнулся, стараясь казаться скромным и ответил: — Да, но эй, просто зовите меня Далтон. Спасибо, что согласились встретиться со мной. Не возражаете, если я войду? — О чем вы хотели с нами поговорить? Вы упомянули, что Нина вернется домой? Как такое вообще возможно?       Далтон быстро оглянулся через плечо и увидел Нину, наблюдающую за ним из машины. — Мистер Хопкинс, я был бы очень признателен, если бы мы могли обсудить это внутри. Я имею в виду, мы говорим о вашей дочери на улице. Мы же не хотим, чтобы все это услышали на переднем дворе, верно? — Послушайте, Брэдшоу, я не знаю, что вы пытаетесь сделать, но мы еще не готовы вернуть Нину в этот дом. Во-первых, потребовалось много времени, чтобы заставить государство взять ее под опеку. Ей нужно гораздо больше помощи, чем мы можем дать, и, честно говоря… хорошо, что не нужно беспокоиться о том, чтобы проверять ее каждую секунду, чтобы убедиться, что она не задумала что-то.       Далтон почувствовал, что его раздражение начинает расти, но попытался сосредоточиться на поставленной задаче. В конце концов, Нина совершила несколько довольно болезненных поступков, и Далтон не хотел упускать это из виду.       Он терпеливо ответил: — Я все это понимаю. Она отлично справляется в Нью-Хоуп. Из того, что я слышал, похоже, что ее там вообще нет. Но… в последнее время возникали некоторые проблемы, и я просто думаю, может, если вы поговорите с Ниной, дадите ей шанс открыться, то увидите, насколько она продвинулась.       Вон Хопкинс прищурил глаза и ухмыльнулся так, как может ухмыляться только пригородный средний класс. — Мне кажется, я вижу общую картину здесь, Брэдшоу. Нью Хоуп не справился с Ниной, верно? Поэтому они посылают вас сюда, чтобы попытаться уговорить нас привезти ее домой, чтобы им не пришлось выполнять свою работу. Мы пробовали, Брэдшоу. Когда мы решим, что Нина может вернуться домой, мы дадим вам знать. — Мистер Хопкинс, как насчет только на сегодня? Могу я отвезти Нину сюда просто навестить вас? Я могу приехать и забрать ее сегодня вечером, без проблем. Но она действительно очень хочет вернуться домой и провести некоторое время с вами и остальными членами ее семьи. Я думаю, что для нее это было бы хорошо, да и для всех вас, просто… — Я говорю вам в последний раз, Брэдшоу, а потом позвоню в полицию. Мы с женой решим, когда будем готовы вернуть нашу дочь домой. Мы не чувствуем, что она готова даже к визиту, во всяком случае, не в доме.       Далтон не мог больше выносить этого человека. Он отказался от дружественного подхода. — Ну, пардон, к черту, Вон, но откуда, черт возьми, вы узнаете, хорошо ей возвращаться домой или нет, если вы с вашей женой ни разу не навестили ее? — Эй, подождите секундочку… — Нет, — перебил Далтон, — ты подожди, придурок! Я знаю тебя меньше десяти минут и уже понял, что жизнь с вами сведет с ума любого! Ты говоришь, что не можешь провести день со своим ребенком! Вам пришлось ждать, пока государство возьмет ее под стражу? Я вижу Ауди и Инфинити, припаркованные на твоей чертовой подъездной дорожке, придурок! Ты хочешь сказать, что не мог поместить эту маленькую девочку в одну из дюжины частных больниц прямо здесь, в Мандевилле? Я прихожу сюда, чтобы поговорить с тобой о твоей дочери, а ты беспокоишься только о том, придется ли тебе проводить с ней время в одной комнате? Ты спросил меня: «Может у вас что-то не так?»? Ты спросил меня, все ли с ней все в порядке? Нет! С той секунды, как я ступил на твой порог, тебя больше всего беспокоит, придется ли тебе на нее смотреть! Ты понятия не имеешь, что происходит с твоим ребенком! Ты просто рад, что она больше не твоя проблема!       Вон Хопкинс, казалось, был потрясен до глубины души. Вероятно, он привык, когда ему говорил, что он сделал все, что мог, что он стал жертвой своей испорченной дочери. Может быть, Далтон был первым, кто не похлопал его по плечу и не сказал, какой он замечательный родитель, и что он старался изо всех сил. — Ладно, Брэдшоу, я слушал тебя достаточно долго. Убирайся с моей территории, или я вызову полицию! Никогда больше сюда не возвращайся! Скажи сотрудникам Нью Хоуп, что если они в следующий раз захотят провернуть такое дерьмо, то могут позвонить моему адвокату! Ты хочешь стоять там и судить меня! Ты хочешь стоять там и обращаться со мной, как с ужасным родителем, но тебе не приходилось иметь дело с Ниной в течение тринадцати лет! Ты просто еще один кровоточащий придурок, который думает, что мы все просто можем сесть и обнять ее!       Далтон начал отходить от крыльца. Он не был ни в малейшей степени запуган этим человеком, но вызов полиции в эту самую секунду королевски испортил бы планы, которые он строил на остаток дня. — Она ваша дочь, мистер Хопкинс. Она все еще нуждается в вас и ее матери. Разве это ничего для вас не значит?       Вон ничего не ответил. Он вернулся в свой дом и захлопнул входную дверь.       Когда Далтон подошел к своей машине, Нина вылезла из пассажирского сиденья с рюкзаком в руках. На ее лице было выражение печали и ужасного принятия. — Я нашла это, мистер Далтон, пока вы разговаривали с моим отцом, — сказала она, поднимая рюкзак. — Думаю, я понимаю, почему вы хотели остановиться здесь сейчас. Если вы считаете, что мне лучше всего вернуться к родителям, я не буду с вами спорить. Может, я наконец-то смогу справиться с этим прямо сейчас.       Далтон быстро подумал и понял, что он не может сказать ей правду о разговоре с ее отцом. Он решил, что на этот раз сладкая ложь была бы намного лучше горькой правды, которая развернулась на крыльце ее семьи. — О да, конечно, оставь меня, когда я больше всего в тебе нуждаюсь! Думаю, это к лучшему, — ответил Далтон. — Подождите, вы не хотите, чтобы я ушла? Я думала, что именно поэтому мы здесь с моим упакованным рюкзаком и… — Нет, я понял! Я уверен, что такой старик, как я, сам справится с этим делом Сойера. Я просто думал, что ты хотела поработать вместе со мной над этим делом немного дольше, но я понимаю, у тебя тут хороший дом и все такое. Наверное, намного лучше, чем моя дерьмовая квартирка.       Нина широко улыбнулась и залезла обратно в машину. Далтон сел за руль и завел машину. — Я рад, что ты решила остаться, — сказал он, когда они начали отъезжать от дома. — Да, без меня вы бы совсем растерялись. О, и спасибо, что заступились за меня в моем доме. Я знаю, мои родители не собираются забирать меня домой в ближайшее время, но вы все равно пытались защитить меня, так что спасибо… — Ну, что мы можем сделать? Это такая история, в которой у каждого сумасшедшего ребенка должны быть родители из верхнего среднего класса, пригородные, заносчивые родители, чья эмоциональная дистанция и одержимость социальным положением вызывают непреднамеренные психические расстройства у их детей.

Убежище Сойера

      Час спустя Далтон Брэдшоу, Деррик Рейнольдс и Нина Хопкинс припарковались в пределах видимости отдаленного дома, где предположительно скрывался доктор Джозеф Сойер. К ним присоединились двое не занятых на службе приятелей Далтона из Полицейского Департамента Нового Орлеана. Он сделал все возможное, но в конце концов только пара его старых приятелей были готовы потенциально потерять работу, чтобы помочь. Далтон все равно был благодарен. — Далтон, как поживаешь, брат? — спросил один из полицейских, подходя к своему старому коллеге. — Бывало и лучше! Как насчет тебя?       Друг Далтона, детектив по имени Кэлвин Дрекслер, который сам не был новичком в трагедиях, пожал руку Далтона и сказал: — Ты знаешь, вещи есть вещи. Саймон сделал все, что в его силах, чтобы моя голова осталась целой. Не проходит и дня, чтобы я не думал о Мариссе, но это помогает оставаться занятым.       Другой офицер, джентльмен по имени Генри Кин подошел и присоединился к ним. Далтон дал сигнал Деррику и Нине присоединиться к группе, и начал быстрый, но эффективный брифинг. — Хорошо, господа, слушайте. Это Деррик Рейнольдс из шоу «Культовые охотники», а эта маленькая девочка — Нина Хопкинс, которая была достаточно любезна, чтобы привести нас сюда. Я знаю, что уже говорил с вами обоими об этом, и знаю, что вы оба также кратко говорили с Дерриком. Так как мы все знаем о истории Джеффа Убийцы, которая была во всех новостях в последнее время, я избавлю вас от краткого изложения. Просто знайте, что мы входим в это место без ордера и вне юрисдикции. Мы сами можем оказаться в тюрьме, если все пойдет не по плану. Теперь мы знаем, что произошло в квартире Деррика — двум актерам отрезали лица. Это преступление произошло в Новом Орлеане. Если все выйдет из-под контроля, Дрекслер и Кин, вы оба были здесь, любуясь прекрасным Северным Побережьем, когда Нина заметила вас. Нина говорит, что ей показалось, что здесь околачивался кто-то, одетый как Джефф Убийца, и, в связи с недавними убийствами и всем прочим, вы двое решили провести расследование. Вы пытались позвонить в полицию Мандевилля, но ваши телефоны не обслуживались. Вы слышали что-то внутри дома, что звучало как призыв о помощи, поэтому вы действовали немедленно и добросовестно. Поняли? — Да, отлично, Далт, но как это объясняет, что ты и твой приятель с телевизионной камерой тоже здесь? — спросил Дрекслер.       Деррик ответил: — Это просто. Я только что написал статью о Джеффри Вудсе и преступлениях, которые совершил он и его последователи. Далтон был одним из детективов по этому делу до того, как ушел из Полицейского Департамента Мандевилля. Итак, я нанял его в качестве личной охраны и консультанта, потому что он отлично знает этот вопрос. Я думаю, мы все оказались в нужном месте в нужное время.       Далтон усмехнулся. — Да никто в здравом уме не поверит в это, но это не имеет значения, если они не смогут доказать, что мы полны дерьма. К тому же, если мы сегодня поймаем этого придурка, никому не будет дела до ордеров и юрисдикцию, когда мы посадим какого-нибудь маньяка-лидера культа. Прессе это понравится, и людям станет легче спать. Но если кто-то здесь захочет отступить, я не буду осуждать. Нам всем нужны наши доходы.       Никто не отступил.       Далтон продолжил: — Хорошо! Кин, ты останешься здесь с Ниной. Остальные позаботятся о том, чтобы это место было безопасным. Если это не так, мы обезопасим его. Если нам там понадобится Нина для чего-нибудь, мы дадим вам знать, чтобы вы ее привели. Убедись, что держишь ее подальше от опасности, Кин. Если кто-нибудь проедет по этой дороге, особенно если это «Jimmy 4×4», убирайтесь отсюда немедленно. Эти люди опасны, и у них есть связи с полицией Мандевилля и другими правительственными чиновниками. Так что, если у нас и есть несколько агентов ФБР в заднем кармане, то это только мы. — Каков план, если мы действительно поймаем Сойера? Судя по тому, что ты сказал, передача его в Полицейский Департамент Мандевилля может оказаться пустой тратой времени. — Кин спросил Далтона. — Вот почему я здесь, — сказал Деррик. — Мы получаем столько доказательств, сколько может зафиксировать камера. Если они хотят обелить это, они должны быть готовы противоречить видеоматериалам, транслируемым в национальной сети. — Хорошо, давайте сделаем это, — твердо заявил Далтон.       Офицер Кин проводил Нину к своей машине, где они должны были ждать. Далтон и Дрекслер вытащили свои пистолеты и начали медленно продвигаться к входной двери двухэтажного дома перед ними. Деррик повесил камеру на плечо и начал записывать. Когда мужчины пересекали лужайку перед старым заброшенным строением, они все почувствовали, как на них наваливается тревога. Далтон чувствовал на себе взгляды из каждого темного окна. Он чувствовал себя человеком, готовящимся обезвредить бомбу, в которой все провода были одного цвета. Конечно, есть правильный выполнить это, но ему пришлось бы сделать много удачных предположений, чтобы избежать взрыва в этом процессе.       Когда они остановились перед дверью, Далтон в последний раз кивнул Дрекслеру и Деррику в знак подтверждения. Двое мужчин кивнули в ответ. Их нервы были на пределе, но они были готовы ко всему. Далтон поднял колено, нацелился на дверь и одним мощным ударом вышиб ее.

ИЗ «THE TIMES-PICAYUNE» РАННЕЕ ДОПОЛНЕНИЕ

      Заговор в Мандевилле продолжает развиваться, как два офицера полиции из Департамента Полиции Нового Орлеана откликнулись на мольбы молодой девушки, которая остановила их, когда они уезжали на день из города, чтобы насладиться тишиной и покоем маленького городка. По словам свидетеля, личность которого скрывается из-за ее возраста, она шла по густо заросшей лесистой местности Мандевилля, когда ей показалось, что она заметила члена опасной группы подростков, которые называют себя «Джеффами Убийцами» в честь серийного убийцы Джеффри Вудса, юноши из Мандевилля, чьи жестокие убийства принесли ему прозвище «Джефф Убийца». Свидетель заявил, что субъект вошел в сельский дом и что были слышны крики о помощи. Она столкнулась с двумя офицерами, Кэлвинои Дрекслером и Генри Кином, которые согласились помочь ей. Не имея возможности связаться с местными властями, два офицера действовали добросовестно и откликнулись на крики о помощи, которые они тоже услышали. Два гражданских лица, один отставной полицейский, а другой — журналист также находились в этом районе и помогали полиции в этом вопросе. Их имена скрыты, поскольку этот вопрос все еще находится в стадии расследования.       Возможно, самым шокирующим поворотом событий в этом вопросе является личность жертвы, которая звала на помощь в доме. Власти подтвердили, что бывший житель Мандевилля Рэнди Хейден, который когда-то был центральной фигурой в трагедии Джеффа Убийцы в 2015 году, содержался против его воли в этом доме в течение неизвестного количества времени. Хейден попал в заголовки газет, когда добровольно вышел из Федеральной Защиты Свидетелей, чтобы рассказать свою историю.       Хейден был доставлен на машине «скорой помощи» в больницу Сент-Таммани, где врачи сообщили, что он находится в стабильном состоянии. Он еще не дал показания. Более подробная информация появится по мере развития этой истории.