Бумажный самолётик

Холодные пальцы осторожно оглаживают надпись, выведенную на смятом листе. Брови парня хмурятся в непонимании, а под едва отросшие ноготки вновь забиваются комки бумажной пыли. Юнги раздражённо цокает, сильнее кутаясь в тёплый ворсистый плед, и старается достать мусор из-под ногтевой пластины. В теле поселяется странное будоражащее чувство, а взгляд, как ни старайся его отвести, вновь и вновь возвращается к изящным пухленьким буквам. — Ты замечательный. И сердце Мина делает несколько лишних ударов, подгоняя кровь к впалым щёчкам и окрашивая их розоватым румянцем. Это кажется каким-то невероятным совпадением или слишком реалистичным сном. Но то, что произошедшее невозможно Юнги понимает даже своим уставшим от бессонной ночи мозгом. Возможно он сошёл с ума раз видит и чувствует шероховатую поверхность листика. Может он уже спятил, когда только увидел бумажный самолётик, спускающийся с тёмной накидки ночного неба. И, скорее всего, окончательно он лишился рассудка, когда бросился к перилам балкона в поисках того, кто мог отправить ему это живительное послание. Но, как и ожидалось, за пределами маленького балкона Юнги никого не было и быть не могло. Ему бы сейчас, по-хорошему, лечь в мягкую постель, накрыться уютным пледом и, в мимолётном сне, забыть весь этот чёртов день и белую записку. Но стоит Мину только прикрыть отяжелевшие глаза, чтобы окунуться в успокаивающую тишину, как тут же вспыхивают воспоминания о наверняка жалком в тот момент мальчишке и летящем ему навстречу бумажном самолётике, который ныне смятой бумажкой лежит на ровной поверхности письменного стола. — Чёрт,— шепчет Юнги и его голос громом раздаётся в пустой утренней тишине. Парень прокручивается на стуле и силится рассмотреть время, горящее на электронных часах, после хмыкая, будто соглашаясь с чем-то, и возвращается к не дающей покоя бумажке. Если бы сегодня был обычный день, без отстранения из-за драки с придурком Чоном, Юнги уже пришлось бы встать и лениво собрать в портфель толстые тетради, позавтракать в компании вечно занятого отца и спешащей мамы, после поехать вместе с ней в школу и уже там скомкано попрощаться, а дальше сидеть целый день в прохладных классах и слушать бубнёж учеников и лекции учителей. Признаться, Юнги слишком привык к такому распорядку и теперь даже не представляет чем занять целый день. Пальцы нежно гладят записку, а на лице расцветает слабая улыбка. Эта маленькая надпись греет сердце, заставляя на время забыть об обидах. Дверь с еле заметным скрипом отворяется, пропуская внутрь миновой комнаты бледное лицо его мамы и исходящий от неё сиреневый аромат, из-за которого в носу щекочет и очень хочется чихать. — Ты уже встал? — удивлённо округлив сонные глаза спрашивает женщина. Юнги хочется закатить глаза от глупости прозвучавшего вопроса, но он только тихо и раздражённо вздыхает, после кивая ожидающей ответа матери. — Хорошо, тогда иди завтракать, — бросает женщина, полностью открывая дверь и спускаясь обратно в столовую. Мин не медлит, быстро освобождаясь от объятий тёплого пледа, и шлёпает вслед за матерью, ёжась от утренней прохлады, проникающей в дом сквозь приоткрытые окна. За столом уже доедает свой завтрак отец, который даже не смотрит на вошедших жену и сына. Женщина присаживается рядом с мужчиной и отодвигает рядом стоящий стул для сына. — Доброе утро, папа, — здоровается Юнги и садится на предложенное место, пододвигая к себе тарелку с манной кашей и блюдце клубничного варенья. — Доброе, — отвечает мужчина, вставая из-за стола, чтобы отнести пустую тарелку в посудомойку. — Бери тосты, Юнги, — указывает женщина на небольшое блюдце с ломтями поджареного хлеба. — Я не хочу, — вяло отзывается Мин, мешая жидкую кашу и заканчивая этим весь разговор. В просторном помещении стоит звенящая тишина, прерываемая только скрежетом ложек, хрустом пережевывающихся тостов и шагами мужчины. — Я уже поеду, — произносит он и целует жену в щёку, — до вечера, Юнги. — Пока, папа, — бурчит Мин, уворачиваясь от большой ладони отца, пытающейся потрепать его по голове. Мужчина вздыхает, понимая обиду сына и чувствуя небольшой укол вины, но воспитание превыше всего. Всё-таки их сын умный малый и сможет добиться многого... Если перестанет играть в поэта. — Я уже тоже поеду, милый, — уведомляет женщина, провожая взглядом спину мужа, — только проясним пару вещей с Юнги. Мин незаметно закатывает глаза, продолжая ковырять кашу, и подавленно бормочет недовольства, теряющиеся в шуме закрывающейся двери. — Сегодня первый день твоего отстранения, — начинает женщина, убирая посуду со стола, — я вчера пыталась ещё раз поговорить с директором, но, к сожалению, он не изменил своё решение, так что сегодня ты всё-таки остаёшься дома. Но если ты думаешь, что ты будешь развлекаться и ничего не делать, то грубо ошибаешься. На холодильнике висит записка с делами, которые тебе нужно сделать. Прочти и выполни до нашего прихода, а я побежала. Люблю тебя, — чмокает сына и выбегает на улицу, забыв даже запереть входную дверь. Юнги с силой сжимает ложку и бросает её в полость с недоеденной кашей, после раздражённо подбегая к большому холодильнику с сиротливым магнитиком в виде динозаврика на середине дверцы. Мин срывает розовый стикер, заставляя динозаврика проползти несколько сантиметров по гладкой поверхности вниз, и читает аккуратно выведенные слова матери. — Занятия и уроки; уборка квартиры и поливка цветов; и в качестве небольшого наказания за твою школьную выходку я отключила вай-фай. Своё свободное время потрать с умом, реши пару алгебраических задач, например. Стикер тут же скомканным шаром летит в мусорную корзину, а ноги Мина несут парня наверх в комнату с незастеленной постелью и открытым балконом, откуда выходит блуждающий утренний ветерок. В комнате холодно и отчаянно одиноко. Пустота давит на вошедшего парня со всех сторон и не даёт его взгляду зацепиться за что-нибудь. Хоть что-нибудь... Из глотки вырывается слабый крик и Юнги чувствует ожоги подступающей истерики. Его руки разбрасывают учебники и исписанные тетради, рвут простыни и наволочки, бьют декоративные вазы и срывают фотографии с серых стен. Юнги знает, что ведёт себя сейчас как полная размазня, но ничего не может сделать с желанием кричать и разрушать. Под ноги подлетает та самая странная записка с целебной надписью и в голову Мина огненной стрелой впивается мимолётная идея. Он хватает бумажку и выбегает на балкон, чтобы набрать как можно больше воздуха в грудь и крикнуть в заспанное небо: — Почему ты считаешь меня замечательным? Вопрос прорывает пелену утренней тишины; и в ответ парню небо посылает лишь небольшой сияющий лучик, который тут же растворяется в кучном облаке. Уши Юнги алеют от смущения, а руки еле удерживаются от того, чтобы мощно приложиться о лицо. — Дожил, Мин Юнги. Уже с небом разговариваешь, — разочарованно шепчет он и сконфуженно разворачивается, чтобы выйти из этого места позора и приступить к обязанностям. В голову лёгким стуком что-то ударяется и с минимальным шорохом опадает под пятки парня. Юнги поворачивается с некоторым неверием глядя на точно такой, как был вчера, бумажный самолётик с погнутым при маленькой аварии носиком. Глаза непроизвольно совершают несколько лишних хлопковых, а руки тянутся к макушке, ощущая фантомную боль. Мин присаживается на корточки и с опаской берёт сооружение, поднимая шокированный взгляд на небо, откуда летит ещё один бумажный самолётик. Теперь Юнги уверен, что эти самолёты прилетают к нему с неба, и это всё ещё выглядит как сон. Парень подбирает послания и с бешено стучащим сердцем вбегает в комнату, где раскладывает дрожащие записки. Всё тот же нежный, изящный почерк с ровными чернильными буквами. Всё та же мягкая, мятая бумага. И другие слова. Глаза бегают по строчкам, переваривая информацию содержащуюся в них. — Утром тебя совсем почти не слышно. — Напиши мне ночью, я отвечу. Юнги порывисто выдыхает, не припоминая тот момент, когда задержал воздух, и смотрит на записи. В голове кружится вихрь вопросов. Кто ему пишет? Откуда? Почему ему? Почему его не слышно утром и почему писать стоит ночью? Как ему отправить послание? Или ему нужно кричать? Но придётся забыть их на некоторое время и задать... Ночью?