В чешуе и мясе

Он дрожал, одинокий и совсем нагой, посреди неподвижных вод омута, и было вокруг черным-черно; ни единой звезды, ни месяца, мерцающего в небе. Самого неба не существовало, равно как твёрдой опоры под ногами.       Он с трудом повернул голову сначала вправо, затем влево, но не увидел ничего, а попытавшись выдавить из груди слово, не услышал собственного голоса. Даже мысли звучали глухо и спутано, словно родились не в голове, но проникали в неё вместе с тьмою разноголосым шёпотом… «Иди!» — только и разобрал Он, — «Иди, или сгинь в темноте!»       Еле переставляя ноги, тот, кто при жизни носил имя Хвата, поплёлся на голос — один из сотен, что слышен был ясней других…        — А ловко ты обоих! Бьюсь об заклад, они даже не поняли, откуда был нанесён удар.       Анис лишь отмахнулся. Перед ним на сырых досках, окроплённых алой росой, лежал Орел, устремив в небо взгляд, и застилала слепота распахнутые его очи. Обескровленное лицо корабельщика было белее муки; ладони, по-старчески тонкие и сухие, лежали на животе — одна поверх другой. Рядом, касаясь орелова плеча своим, спал беспробудно Хват Скороход…        — Нечем здесь гордиться. Немного нам чести от расправы над дураками.        — Над дураками? Ну не скажи. Они погибли, как подобает воинам — за это не поносят. Да и не стыдно заколоть того, кто охотно заколет тебя, случись у него в руке меч али кинжал, — возразил собеседник Аниса. Он сидел на соседней лавке, придвинувшись к борту плечом.       Так младшему отвечал старший — дружинник громадного роста, служивший ещё у Велета в дни юности Остарима. Звали воина Лёд, и был он морской туннворг родом из северного удела Лютозем. Во все времена рождал Лютозем народ большой если не знатностью, то уж наверняка телом. Лёд же вырос сущей глыбой. Ладью — или так только казалось — чуть кренило набок под тяжестью его руки, когда великан небрежно опирался на край борта, членя ножом длинную верёвку и складывая обрезки подле себя.       На сей раз Анис не удостоил рубаку ответом. Об иных вещах старожил, может, и судит верно; в других — не смыслит ничего. Не Лёд сопровождал купцов на Дороге; не он пробыл с ними полгода, вкушая одну еду и трудясь на благо общего дела. Лёд толком не видел, как корабельщики жили; не ему и решать, сколь почётно или бесславно те закончили.       «Неплохие бойцы, да куда им до рьянов! Прекрасно ведь знали, что не победят, но зачем-то ввязались в драку. Воистину глупцы!» — подумал Анис угрюмо и, отцепив от груди фибулу, видом стрелу — такой у сердца скрепляют края клановой накидки — всунул под ладонь Хвата. Следом сброшенной с плеч материей накрыл лик мертвеца, точно багряным саваном.       На «коньках», что уткнулись носами в прибрежный ил, хозяйничали рьяны, отложив грабёж до времени, покуда павшие не будут преданы погребению. И не иначе как по старому туннворгскому обычаю, ещё не забытому у морских кланов.       Ночной бой обернулся для купцов несчастьем, в горечи переплюнувшим все прошлые, когда-либо изведанные ими; множество достойных мужей из братин — ныне покойников — почивали на жёстких ложах, вверенные лучам восходящего солнца. Навек утратили несчастливцы, окоченелые, живое тепло и телесность, отлетев душами прочь — к вершине Мировой Оси, столбу, поддерживающему свод небес; или, как считают морские туннворги, отправились за Отцом Бурь в ладьях из грозовых туч…       Из-за увечий непросто было узнать в мертвецах былых красавцев-туннворгов, но среди обезображенных лиц попадались и такие — сразу не заподозришь, что смертью целованы: на их обладателях будто бы лежали чары, опутавшие сознание вязким, тяжёлым сном, и легко верилось, что хватит единственного слова, дабы разрушить ворожбу — вернуть здоровый румянец на щёки цвета выбеленной кости. Однако нет на свете такого колдовства, которому под силу оживить усопшего. Или человеку оно просто неведомо.        Немногих уцелевших купцов согнали на ровный берег, где, привязав к стволам сосен, оставили дожидаться своей участи. Слава рьянов, заработанная мечами и кровью, подсказывала — лёгкой она не будет. Уже везение, если захочется злодеям довести начатое до конца; так корабельщики хотя бы избегнут позорного рабства — худшей из земных долей, на которую так любят обрекать врагов своих морские кланы — и воссоединятся с товарищами в посмертии. И всё-таки, думалось им, лучше гибель на судилище высших сил, в бою средь паутины судеб, чем когда нить одного человека попадает в руки к другому, ничем не отличная от обыкновенного трофея. Хочешь — режь, а хочешь — разрывай или узлы вяжи. Не должно людям распоряжаться жизнями людей, словно бы им, а не Богам, дана власть миловать и казнить!       Скоро приготовления завершились, и настал час исполнить обряд. Покойников связали по рукам и ногам теми самыми обрезками, которыми занимался Лёд, приколов к одеждам иглы, наконечники стрел — что было железного. «Священный металл не позволит нечисти завладеть мёртвой плотью» — верят туннворги, в каком бы племени ни родились: у луговых, лесных, морских… пуще всех святость железа почитается воинами, ведь едва ли захочешь, запятнав себя убийством, встретить однажды ободранного бродягу с чёрными провалами вместо глаз. Поднимет он скрюченный палец в указующем жесте и промолвит голосом, словно идущим из-под земли: — «Ну здравствуй, мой убийца! Почто обрёк на мучение? Разве же не достоин я покоя?»       Страшатся живые возвращения мёртвых. Увидишь человека гнилостно-бледного, измазанного в земле, иными словами — гостя с другой стороны, считай, сам уж одной ногой в могиле…       Сказав над покойниками заклинания, рьяны принялись окунать тела в озеро. Последним скрылся под мутной водою Хват в помятом шлеме и обрывках кольчуги, единственный с погребальным саваном, коим служила ему накидка Аниса.       Никого не отвергло Ярви, всех утянуло на дно, бережно опутав водорослями и устроив на мягком песке. Вечность лежать купцам в изумрудной мути озера, так пусть удобным будет их одр…       Проделав честью похоронное таинство, принялись за пленников. Остарим обнажил меч и встал против них, сбитых в линию у самой воды — лицом к пуще. Разводы крови и пота пропитали исподние рубахи братин, столь тонкие, что с лёгкостью пронизывались ветром, а более не осталось одежды; рьяны — все в драгоценных металлах — не побрезговали простотою купеческих облачений, хоть и немного ценности добавила такая добыча к богатым товарам из трюмов «коньков».       К каждому стал подходить Остарим, спрашивая: «Что больше любо: меч или весло?» Братины, знакомые с обычаями морских сородичей, неизменно отвечали «Меч!», и только с уст очередного пленника слетало слово, клинок теодунга легко раскраивал голову от макушки до верхней челюсти, обрывая жизнь не уронившего достоинство смельчака. Не просто убийство, но жертву Грозовому Отцу совершал Остарим, приговаривал — «Прими, Отче, и этого, не осерчай…» –, рубя чело за челом, и дарёные души уже не нуждались в погребении; посвящённые богу плоть и кровь святы, никакое зло ими не овладеет.       Подошёл черёд рослого мужа, который стоял, присмиренный, сокрушённо наблюдая сквозь сумрак чёрных волос, застилавший ему лицо, гибель последних корабельщиков. Теодунг остановился перед ним, но повременил наносить удар, зная, впрочем, что услышит в ответ, ведь худородного, труса ни одного не нашлось у Хвата на кораблях, и вряд ли окажется, что израненный гот, чьё племя, как известно, гораздо омываться снегом, плох и негоден.        — Ты, знамо, кормчим у Хвата был? — произнёс Остарим, — …руль абы кому не доверят. Есть и у меня мастера, да где ж их много найдёшь? Придётся ладью Хвата — а хороша она, надо сказать — пожертвовать озеру Ярви.       При этих словах кормщик вздрогнул и поднял на Остарима глаза — чёрные, как будто в них отразилась сама морская бездна:        — Я сроднился с этим кораблём. Он мне ближе брата. Хочешь топить его — топи и меня вместе с ним, иначе мой дух станет проклятием твоего рода, Остарим, сын Велета. Так и знай!       И ведь не врал — мог ради мести отринуть негу в обители предков, иначе имели бы туннворги страх перед нежитью, коли не сбывалась всякая подобная угроза или хотя бы часть?       Крепко задумался Остарим, нахмурив светлые брови, и убийственен сделался его и так не ласковый взгляд. Куда ни посмотрит, съёживаются не то что люди — травы сохнут, и зверь спешит убраться с дороги. А уж, наверное, рукоять меча, приложи ещё немного силы к той, с которой сжались пальцы Остарима, точно рассыплется щепой прямо в руке!       Одна и та же мысль завелась в головах у дружинников-усачей, отступивших на полшага — мало ли что — от разъярённого предводителя: «Сейчас будет нечто эдакое!» Сущим единицам хватало смелости дерзить теодунгу, зато любой из случаев можно было пересказывать до бесконечности. Лёд глядел на Остарима по-отечески, памятуя, как тот носился с палкой по двору, воображая себя взрослым и могучим. Сейчас, пожалуй, даже он, исполин, не встал бы на пути у озлившегося вождя.       Пленник был бледен и побелел ещё сильнее под взором Остарима: не человек — призрак; чуть ветерок, и он растает, развеется. Однако честь и хвала — даже не попятился, выстоял.       По-хорошему следовало тут же расправиться с готом за ядовитые слова. Бьярке Медвежья Лапа, гневный богатырь, быть может, так бы и поступил, но Остариму от родителя всё-таки досталась некоторая доля благоразумия. Он невесело хмыкнул:        — Раз так — будь по-твоему. Ты останешься жить, но до того момента, пока не покинешь его палубы. В противном случае пеняй на себя.       Щёлкнул ногтем по лезвию меча и добавил, немного смягчившись:        — А будешь ли ты править ладьёй, как правил ей при Хвате?        — Не бывает человека без дела, а своё я уже нашёл, — ответствовал кормщик угрюмо, точно отправлялся на казнь. Если призадуматься, то так оно и было в сути, — …звать меня Висарком, по роду — Висарком рэг-скиром. Да не сойдёт отныне моя нога на сушу…       Выдумка вождя показалась дружине забавной и остроумной. Веселы ватажники, что озорные мальчишки, узнавшие новую шутку, хвалили Остарима между собой потом целый день и весь следующий. Ещё припомнят на пиру во хмеле, когда вернутся домой с добычей. Но будет это не завтра и не через седмицу. Всему свой срок.       Увлёкшись делёжкой добычи, о Висарке позабыли, но тот и не думал сбегать. Поднялся, как было оговорено, по сходням на Кобылицу и положил руку на привычное кормило. Только теперь к корабельщику пришло осознание, насколько же тугой была петля, из которой он чудом сумел выпутаться, и как врезалась в шею другая, накинутая сразу после первой. Ноги больше не держали Висарка: он кулем опустился на лавку, словно бы вмиг утратил все совершенно кости. И надо же было сейчас явиться Анису!       Висарк глянул так, что юношу пробрало холодом.        — Другом прикинулся, значит, змеёныш? — зло молвил кормщик дрожащим голосом, — … не думай, что я когда-нибудь забуду твоё вероломство. Жди и готовься: однажды ты передашь от меня привет Скороходу …       На памяти Аниса, это было самое длинное обращение Висарка к нему за полгода. И ударило оно сильнее копья, сильнее бивней вепря-секача — прямиком в грудь. Разум молодого корабельщика угас, охваченный лихорадкой, а нутро чуть не вывернуло наизнанку от чувства гнетущей пустоты. Сердце билось, трепетали жилы, и вдруг не стало ничего — исторглась через рану от незримого острия сама сущность…       Анис пришёл в себя уже среди деревьев, привалившись к смолянистому, пахучему стволу, воздвигшемуся в преддверии чащи. Колесо солнца заслоняли раскидистые кущи.       По щекам струились слёзы, горше горького.       Иначе виделось Анису посвящение в мужчины. Думал ведь, всего-то исполнит условие Остарима, не столь трудна потуга — помочь рьянам подкараулить флот. А вышло всё вот как. Он и Орела, и Хвата ножом…мороком тогда показалось ему всё происходящее; будто управлял кто Анисом. Может статься, сам неотвратимый Рок подослал его к морякам, и именно за тем, чтобы срубить, как срубают колосья, две жизни. Потому не смог воспротивиться, ведь от судьбы не уйдёшь пешим, не уплывёшь на корабле.       Анис так бы и стоял, обнявши рослый кедр и заливая слезами ворот рубахи; лето стоял бы, а за ним зиму, не находя в себе сил оторвать руки от сырой коры. Сливаться бы начал с плотью кедра, врастать в древесину, утрачивая человеческий облик — и пускай, даже с места не сдвинется; не сумеет! Но тут округу огласил крик:        — Анис, на снасти! Мы отправляемся! Куда запропастился этот мальчишка…       Голос человека, воспитанного ради одного лишь предназначения — повелевать другими: хочешь, не хочешь, а подчинишься. Это ещё что! Бывало, прикрикнет Остарим на убегающего раба, и тот становится как вкопанный. Сам Анис подобного не видел, но слыхал из рассказов старых дружинников.       Всякая слабость развеялась мигом. Анис вытер лицо рукавом и, немного пошатываясь, словно от ветра, поплёлся обратно на берег. Там его ждали.        — Расторопней, расторопней! — наполовину смеялся, наполовину рявкал Остарим, не обращая внимания на опухшие глаза Аниса. Затем, когда юноша пробегал мимо, хлопнул того по плечу, похвалив, и видно было, от всего сердца — Хорошо справился. Молодец!       Анис хотел выпалить единым духом — и про зря пролитую кровь, и про всё, что делалось у него на душе, да струсил — буркнул в ответ что-то неразборчивое и поспешил на корабль, но не тот, который принёс его сюда, а другой. Не хотелось снова видеться с Висарком.       Ни на кого не взглянув, юноша взлетел по сходням и, как ни в чём не бывало, влился в работу по оснащению ладьи. Он вместе с другими моряками ставил мачту, поднимал парус и старался не смотреть за борт: в озёрной воде до сих пор вспучивалось облако руды, напоминая о недавней бойне…       День занялся погожий, ещё лучше вчерашнего. Солнечный диск висел высоко и пригревал, не скупясь на жар — совсем уже летний. И скрыться от небесного света никак нельзя было на реке или в поле. Разве только лесная тень приголубит утомлённого теплом, но сколь она спасительна, столь и лукава: манит в чащу, а то и дрёму нашлёт — до вечеру из лесу не выберешься, улёгшись спать на мшистой постели, как будто нарочно кем-то разложенной. А сон превозмочь непросто, когда дурман-духом деревья исходят; на полсотни шагов от опушки он разносится и, ослабленный, всё равно кружит голову.       Все пять ладей шустро снимались с якоря, отплывали. Сменщики гребцов и моряки за вёслами через одного перебрались с боевых на торговые, посему древа шли почти вровень. Впереди остаримов корабль, а за ним остальные на небольшом расстоянии друг от друга, в том числе Кобылица Хвата. О строгом порядке никто не заботился: ширина реки на следующем участке позволяла идти свободно и вдвое большему флоту.       «Коньков» взнуздали и запрягли уже не хозяева — те со дна озёрного не встанут –, чужие люди, но от этого ладьи не стали плыть хуже, ведь хорошему седоку любой скакун повинуется, кроме самого строптивого. На такого, впрочем, тоже можно управу сыскать, и кому как не хищникам моря, туннворгам с восточных берегов? У них не побалуешь!

***

      Беря начало в ранах ледников на дальнем севере, Льёскав, матерь всех рек по правую сторону от Кельда, лентой тянется чрез туннворгские земли до впадения в Ярви. Из озера, не утратив своего имени, но только омолодившись, скора, бурлива необычайно — крутой кипяток! — она пробирает лес Вено, его восточную окраину, изливаясь в засушливую страну варингов и вируков, омытую морем с юга. Там Льёскав наконец сливает свои воды с солёными и некая часть её дальше, на противоположном берегу, продолжается в течении Елехе.

***

      Лето торжествовало во всех концах Большой Земли, и даже вечнохолодный предел беигал осчастливили сезонные оттепели — дни стали длиннее, а кое-где из-под снега проклюнулась понурая трава, корм олений, который зимой приходится добывать рытьём. И тем более на юге, не ведавшем стуж, природа давно справляла второй урожай…       …Руно тумана, укрывая предместья, надвигалось на белокаменный град Хели Гефера, обнесённый стеной из плотно прилаженных, тёсаных глыб. В подражание им часто-часто громоздились ярусами одноэтажные дома и просторные поместья — в окружении зелени — с кирпичными крышами и рядами колоннад. По узким, запутанным улочкам плыли белые нити; гуще пряжа ложилась, как водится, у гавани, расположенной между речными вратами и каналом, что делил город на две большие части: правобережную и левобережную. В глазницах дозорных башен блуждали тусклые огни, заволоченные пеленой и едва различимые издалека. Будто гнилушки в выскобленном черепе. Дворец архонта, чудо юга, высившийся на холме с обрывистыми склонами, окольцованный каменным щитом, светлый в обычное время, ныне производил впечатление покинутых руин.       И в краю, где солнце благотворит людям круглый год, случались пасмурные дни. Или утро, вот как сегодня. Когда небо затягивало свинцовыми тучами, хифнеки неохотно покидали свои дворы даже по самым важным поводам, предпочитая переждать непогоду; они, живущие в довольствии, могли себе это позволить, тем более — светило никогда не оставляло Хелитиги надолго. Таково было хифнекское житьё, сытое и мирное достаточно, чтобы за беду почиталось при нём ненастье. Редким гостем являлось оно, надо сказать, ибо чаще дождевые облака напоминали клочья посеревшего пуха, а ливни орошали землю обильные и короткие.       С крепостных стен видели: из тумана, стелившегося по реке, появились северные корабли. Они всегда приходили в начале лета. Туннворгские купцы надеялись поскорее распродать товар и успеть вернуться на родину до холодов, пока реки их страны не сковал лёд.       Приглядевшись, стражи различили на парусах позолоченные чаши — знак братин, друзей архонта Кимера. Тут-то развеялись все сомнения насчёт намерений гостей. Точно, приплыли торговать северяне Велета; больше некому!       Проход через речные врата преграждала натянутая над водой железная цепь. Привратники ослабили её, погрузили в Елехе, впуская в гавань «коньков». С носа головного корабля им помахал человек, как бы в благодарность за тёплый приём.       Три ладьи неторопливо причалили, втиснувшись между судами всех девяти людских народов, уже стоявшими на якоре. Город-то был торговый, да к тому же неиссякаемого богатства. Его гавань никогда не пустовала.       И теперь стражи в стальных чешуях, вычищенных шеломах на черноволосых, курчавых головах, не пожелали остаться не у дел: помогли повязать на столбы брошенные канаты. Отчего не помочь? Быть может, купцы в благодарность им, защитникам города, первым на товары дадут поглядеть да от цены сколько-то отнимут. Всякое встречается у туннворгов, и мало кто не захотел бы себе ухватить готское ли оружие, шкурку ли соболиную. На худой конец, целебного елового дёгтя.        — Ну и угораздило же вас прибыть в такую рань! И при скверной погоде, между тем, — произнёс вместо приветствия начальник дозорного отряда, по-туннворгски, с сильным здешним выговором. Вместе с ним — высокорослым, коротко бритым мужем — в это утро гавань сторожило пятнадцать копьеносцев.       Отшутившись, купцы спустили на берег сходни и начали спускаться сами, неся в руках свёртки и мешки.        — С чем на сей раз?        — А вот, погляди…       Ох, если бы хифнек прежде товаров посмотрел на глаза пришельцев — страшные глаза! На станы гибкие и непреломимые, как у волкодавов, на рубцеватые лики… но не взглянул, не разоблачил обман.       Откуда ни возьмись в руке купца, предложившего оценить привезённое добро, возник длинный боевой нож. Туннворг схватил начальника над дозорными стальной пятернёй прямо за куцые кудри, пригнул к себе, и вскрыл тому горло.       Сперва стража замерла в удивлении — столь быстро всё произошло — и лишь увидев распластанное тело командира у ног «купца», засуетилась. Но было поздно.       Туннворги накинулись на доверчиво столпившихся возле кораблей южан, выхватывая из свёртков мечи, ножи из сапог, и так всех порубили. Беглецов Лёд пригвоздил их же собственными копьями, оставленными со страху.       Остарим снял с головы шапку, вытер нож о плащ убитого им хифнека.        — Анис, на стену! — распорядился он, — … сигнал!       Анис послушно направился к ступеням, избавившись от шапки и открыв бритую голову со свежим рисунком над правым ухом: началом чёрного волнистого узла. По пути от Ярви юношу приняли в морское братство. Дважды махнули мечом над головой — Анис не зажмурился, ведь мужчина не должен пугаться свиста оружия –, опоясали широким кожаным ремнём, пока что простым, но скоро он украсится золотом и серебром; наконец, вручили меч с красивым вороненым клинком и череном под анисову ладонь.       Новоиспечённый дружинник вбежал на стену. Только что запаленный факел пылал в его высоко поднятой руке, давая знать затаившимся кораблям, что путь свободен.       Тем временем ватажники скидывали с себя купеческие одежды, под которыми обнаруживались кольчуги добротной готской работы, и надевали наголовья, вооружались кто мечом, кто топором. Отворили трюмы, и из них наружу полезли дружинники, до поры сидевшие тихо. Вот какой товар нынче свезли северяне в великий город.       Хели Гефера спал безбурным сном, не догадываясь что за бедствие несёт ему рассвет этого дня…