Бессменная охрана

С утра Фёдор был, мягко говоря, в шоке. Засыпал один, а проснулся меж двух близнецов, что на его теле раскинулись уже по-хозяйски, в особенности Лёша, который схватился за него, как ленивец за ветку. И кожа у них такая светлая, молочная совсем, без изъяна единого – ни шрама ни татуировки ни одной, родинки разве что, но эстетичности они явно не отбавляли. За этим интересным занятием (залипания на столь юные, прекрасные тела), Смолов даже не заметил, как проснулся Антон. Меж его волос пробивались лучи ноябрьского солнца, он смешно щурил глаза и морщился от слишком яркого для него света. Тот провёл подушечками пальцев по татуировкам Фёдора, обводя по контуру. Лёша продолжал спокойно сопеть на плече Смолова. И так хочется, чтобы это утро не кончалось. За окном – слякоть, дождь со снегом, температура нулевая, тучи хмурые, как и люди, а в их квартире, словно в потайном мире – свет пробивается через шторы, теплота, и люди исключительно счастливые. Лёша просыпается совсем скоро, почувствовав движения со стороны брата. Те на автомате переплетают пальцы, словно Смолова и не замечают вовсе. А Фёдор только рад наблюдать за ними со стороны, гладить по отросшим волосам, спускаться на гладкую кожу. А те ластились от его нежных прикосновений, подставляя места, на которых их хотелось получить. Первым эту сонную тишину прервал Лёша. – Федь, мне кажется, что ты нас любишь. Смолов непринуждённо усмехается, откидывая голову назад. – Как вас можно не любить? Старший Миранчук пожимает плечами перед тем, как наконец перекатиться на живот и потянуться. В отличии от Антона, долго лежать в постели он никогда не мог, его с самого утра тянуло куда-то, что брат явно не поддерживал – просил остаться, хоть раз лениво пообниматься с ним утром, а не бежать невесть знает куда. И, видимо, Тоша нашёл единомышленника – Смолов тоже любит валяться в постели до полудня. Лёша поднимается с постели, продолжая сладко потягиваться. Тот озирает комнату, и взгляд его падает на толстовку Смолова. Миранчук кивает Феде на толстовку, на что Смолов сначала, конечно, вздыхает, но надеть разрешает. Лёша в его толстовке выглядит просто очаровательно. Висит до середины бедра, закрывая нижнее бельё, рукава фаланги закрывают полностью почти, и такими тонкими в этих широких рукавах кажутся его запястья, что страшно даже прикасаться. Он раздвигает шторы, дабы в комнату попал солнечный свет, на что Антон и Федя недовольно щурятся, а Тоша вовсе накрывается одеялом с головой. – Просыпайтесь, времени уже половина одиннадцатого, – говорит Лёша, включая дисплей телефона Смолова. – Дай нам до одиннадцати в постели понежиться, чудовище ты безбожное, – Антон явно к брату настроен отрицательно, и сейчас способен лишь простонать эти слова, спрятав лицо. Старший Миранчук, спорить (особенно со Смоловым) не желающий, лишь кивнул и удалился на кухню. Антон сейчас мог бы поспорить с любым, что является самым счастливым человеком на свете. Фёдор, друг отца, в непосредственной близости сейчас кажется таким родным. Младший сейчас на подсознательном уровне чувствует, что безумно хочет его поцеловать, но здравый рассудок это сделать не позволяет. Смолов проводит ладонью по его спине, медленно опускается на талию, мягко притягивая к себе. Антон понимает, что ещё немного, и он просто не выдержит. Приходится выпутаться из столь желанных объятий и таки подняться с кровати, следуя примеру брата. Так же, следуя примеру брата, он надевает футболку Феди и направляется в ванную. Где и встречает брата своего. Они всю жизнь делят всё – одна ванная, одна, по сути, кровать, один письменный стол, и делать им это удаётся без споров. Они же близнецы, чувствуют друг друга так, как никто другой. – Тош, у тебя тоже такое? Антон недоуменно суёт зубную щётку в рот. – О чём ты? – из-за зубной щётки речь менее разборчива, но, боже, Лёша поймёт Антона, будь у того хоть что во рту. – Я про Федю. Мне хочется быть с ним, обниматься, мне хочется его поцеловать. Младший вздыхает, после чего, останавливаясь на пару секунд, положительно кивает. Старший вздыхает уже облегчённо, понимая, что и эти чувства он разделяет со своим братом. Значит, всё под контролем. – И что мы будем делать? – спрашивает Лёша, притягивая брата к себе за талию. – Нельзя же это так оставлять. – Будем искать пути подхода, – крайне неразборчиво говорит Антон, прижимаясь к старшему спиной. – Будем. И найдём.

***

Смолову тяжело. Слабость во всём теле, ноги ватные, рана ноет до невозможности. Он смог заставить себя только сходить в душ да зубы почистить, дойти до кухни у него уже банально не хватило сил. Перед глазами картинка уже плыла в тот момент, как в комнату вошёл Лёша. – Федь, с тобой всё хорошо? Ты бледный очень, – Миранчук садится на край кровати, заботливо укрывает Смолова одеялом повыше, проводит ладонью по его щеке. – Может Сабине позвонить? Фёдор, ранее всегда от медицинской помощи отказывавшийся, в этот раз не отказался – слишком уж плохо он себя чувствовал, чтобы отнекиваться. Тут-то у Лёшки и задрожали руки. Смолову плохо. По-настоящему плохо. Это не мигрень, не отравление, это огнестрельное ранение. Отец много чего рассказывал ему о подобного рода травмах, и всегда добавлял, что помочь при них может только отличный медик и отменная удача. Телефон взял Сигурдссон, но по дрожащему голосу старшего Миранчука быстро смекнул, что к чему и отдал матери трубку. – Лёш, что такое? – Сабин, Феде плохо. Та на несколько секунд замолкает, видимо, обдумывая план действий. – Не волнуйся, Лёш, я сейчас приеду. Нормально всё будет. – Хорошо. Федя улыбается едва заметно, берёт Миранчука за руку, успокаивающе поглаживая большим пальцем по тыльной стороне ладони. Говорить-то особо нечего, да и зачем, если гораздо большее можно выразить в прикосновениях? Антон, вошедший в комнату, сначала происходящего не понимает, но он же мальчик неглупый. Глаза у него заблестели тут же. – Не волнуйтесь. – Единственное, что успевает сказать Смолов перед тем, как потерять сознание.