В шаге от пропасти

Мои волосы были убраны в тугой пучок. Черное платье, доходящее до середины бедра, с приспущенными плечами, сидело на мне как влитое, подчеркивая худощавую фигуру. На лице минимум макияжа, совершенно никаких деталей, чтобы не обращать на себя внимание, но достаточно, чтобы была возможность пройти дресс-код в один из престижных ресторанов нашего небольшого городка. Брайанс хмурил брови, скептически рассматривая меня. Ему претил мой внешний вид, как и мне его излишняя чопорность. Мерзавец выглядел потрясающе в тонком светло-сером свитере и на пару тонов темнее брюках в клетку. На левой руке массивные часы из последней коллекции. На ногах туфли из крокодильей кожи. И неизменный запах его одеколона, стремительного заполняющего собой все пространство, отравляя разум смертоносным ядом. Я старалась держать себя в руках. Каким-то образом смогла унять дрожь и даже не заламывала пальцы. Смотрела на него искоса, полными недоверия омутами, но он даже не старался прикоснуться ко мне. Вел себя осторожно. Излишне деликатно, будто боялся спугнуть. А может, вновь старался приручить, вспомнив свою удачную тактику. — Если ты не возражаешь, то я сделаю заказ, — просмотрев меню, проговорил мужчина, подзывая официанта. — Я не голодна, — сглотнув вязкую слюну, отозвалась я, заставив себя посмотреть в его токсично-зеленые глаза. — Тебе нужно есть, Анита. Ты очень похудела. Тебе нужно лучше заботиться о себе, — задерживая на мне взгляд, сказал Бенн, делая заказ. Я отвернулась к окну, рассматривая ночной город. Мне до невозможности хотелось домой. С головой зарыться в теплое одеяло, позволив себе реветь до беспамятства. Это все, что мне осталось. Плакать. Скулить как побитая дворняга. Уничтожать себя по кускам, сжигая в памяти все хорошее, оставляя зияющую дыру, словно кто-то раздробил мне грудь крупнокалиберным пистолетом. Майкл не простит меня. Никогда не простит. Да и разве есть ради чего прощать? Разве я могу ему что-то дать? Разве монстр во плоти меня когда-нибудь отпустит? Даже сейчас Беннет смотрит на меня так, словно я самое изысканное лакомство во всем мире, несмотря на мой паршивый внешний вид. А ведь выгляжу я поистине дерьмово. Опухшие глаза, белки, покрытые красной паутиной разорвавшихся сосудов от едва закончившейся истерики. Искусанные в кровь губы. И пусть мне никто даже не смеет сказать, что невозможно прокусить. Можно! Можно даже не почувствовать, когда тебя гложет такая боль, что твои легкие выжигаются под ее прессом. На лопатках уже всеми возможными красками наливался синяк, от стремительного соприкосновения со стеной в доме Майклсона. Тогда я даже не почувствовала, с какой силой он меня приложил, а сейчас даже опереться о спинку стула безболезненно не могла. В ту минуту во мне бушевала агония. Я лишь могла молить его смиловаться надо мной, хоть теперь, немного остыв, совсем не понимала смысла своего поступка. Он дорог мне. Я больше не хочу себя обманывать. Дорог до боли в груди, до онемения кончиков пальцев, до помешательства. Но даже если бы он меня простил. Принял бы все это неведомым мне способом. Разве между нами могло бы что-то быть? Могло бы быть как раньше? Нет… Как раньше уже не будет. Слишком много боли. Слишком много грязи. Слишком много обстоятельств, которые не позволят нам никогда быть вместе. Всего слишком много… — Ани, с тобой все в порядке? — излишне заботливо спросил Брайанс, а я вздрогнула словно от пощечины. Совсем забыла, что я здесь. Что я с ним. — Я понимаю, что похороны отца дались тебе тяжело. Но впереди тебя ждет прекрасная жизнь. Ты не должна позволить горю сломать тебя, милая, — добавляет он, а от его тихого голоса у меня мурашки снуют под кожей. Как-то все совсем не хорошо. — Зачем ты так со мной? — слова срываются с языка быстрее, чем я успеваю осознать то, что спросила. Я не хотела заводить этот разговор. Видит Бог, не хотела. Но я должна понять, за что он так меня унизил и на что рассчитывал, когда делился моим прошлым с ним. — Я не понимаю тебя, Ани, — нахмурившись, отозвался мужчина, аккуратно взяв мою ладошку в свои руки, а я едва подавила в себе порыв вырвать ее. Добром это никогда не заканчивалось. “ — Попробуй, милая, это вкусно, — подавая мне бокал красного сухого, проговорил Брайанс, присаживаясь напротив меня. Я боюсь поднять на него свой взгляд. Боюсь, что он увидит слишком многое в моих глазах. Пальцы сами по себе сжимаются в кулаки. Нервно дергаются губы. По телу растекается озноб. Мой страх так осязаем. Что кажется, он заполнил собой все пространство, но мужчине все равно. Он глух. Он слеп. Он улыбается, демонстрируя белоснежный ряд зубов, и берет мою ладонь в свои руки. — Попробуй, Энни, — настаивает он, а его голос становится тверже. — ПОПРОБУЙ, ЭННИ! — повышая децибелы уже орет, а я словно отмираю, в дурмане выдергивая свою руку. Хлесткая пощечина ударяет меня по лицу. От силы удара я падаю на пол, слыша, как он шипит сквозь зубы: “Дрянь”. Я не буду больше плакать. Не буду звать на помощь. Не буду! Не буду! Но все равно кричу, что есть мочи, стараясь удрать от монстра во плоти ползком. — Куда собралась, милая, я с тобой не закончил, — раздается где-то над моей головой, и жесткая ладонь хватает мои волосы, болезненно дергая вверх, вынуждая встать на колени. — Пожалуйста, Бенн, не нужно! Я прошу тебя! Я его попробую! Попробую, слышишь?! — цепляясь тонкими пальцами в сильную руку, скулю я, чувствуя, как по щекам вновь льются горячие потоки слез. Этот кошмар никогда не закончится. — Конечно попробуешь, милая. Конечно, но сначала нужно загладить свою вину. Ты же не хочешь снова почувствовать его на себе, а милая? — многозначительно потянув свой ремень, смакуя каждое слово, глухо отозвался мучитель. — Нет-нет-нет, пожалуйста, — запротестовала я, прекрасно помня, как он избил меня этим самым ремнем до потери сознания. Я больше не хочу. Я поняла. Не злить. Делать то, что он хочет. Только не злить. — Прости, я какая-то рассеянная, Беннет! Пожалуйста, дай мне попробовать! — Пробуй, Энни, может тебе белковая жидкость нравится больше? Так нужно было сразу так и сказать, я тогда не стал бы предлагать тебе это? — он бьет пальцем по бокалу, он сваливается со стеклянного столика, разбиваясь вдребезги. Мужчина кривится от вида растекшегося по белому ковру красного букета, с силой притягивая меня за волосы к своему паху. — Я ведь просил тебя быть послушной, Энни. Просил?! Я тебя спрашиваю! Отвечай мне! — Да! — кричу я в голос, зажмурив глаза, на отголосках сознания слыша звук расстегивающейся молнии. Я не выдержу. Я не выдержу этого. Только не сейчас. — Я хочу увидеть, как ты раскаиваешься, милая. Будь послушной! Я прошу тебя: будь послушной! Я сжимаю его дрожащую от возбуждения плоть в руке. Он весь покрыт бугристыми, выступающими венами, которые я отчетливо ощущаю на языке. Веду от основания к алеющей головке. Слизываю немного горькую на вкус прозрачную жидкость, свидетельствующую о его крайней степени возбуждения. Моя ладонь ходит вверх-вниз, то сжимая, то отпуская. Губы смыкаются, и я вбираю его в себя, слыша, как мучитель от удовольствия шипит, притягивая меня за волосы ближе. — Сильнее, милая! Ты же знаешь, как мне нравится, — подбадривает Беннет, а я испытываю лишь одно желание — оторвать его член зубам. Но помню. Я все прекрасно помню, как он отделал меня по лицу, когда я в последний раз укусила его. Кажется, тогда я не выходила на улицу две недели. Даже боялась в зеркало посмотреть. То, что там было. Это не мое. Не могло принадлежать мне. Нет Беру глубже. Практически заглатываю, ощущая просыпающийся приступ тошноты, и выпускаю его из себя. Вожу по нему языком, особое внимание уделяя набравшейся кровью головке. Обвожу уздечку по кругу, не забывая надрачивать рукой. Это все ласки. Я знаю, что будет дальше, уже приготовилась, почувствовав, как он сжал мои волосы в кулаке, насильно проталкиваясь в мой рот. Толчки грубые. Несдержанные. Разрывающие меня изнутри. Отдающие глухой болью. Давление на мою голову становится едва выносимым. Я сижу перед ним, с широко распахнутыми глазами, захлебываясь собственной слюной, а он не прекращает трахать мой рот, вытирая большим пальцем соленые дорожки слез. Толчки учащаются. Я едва дышу. Вбираю его всего в себя, пока не ощущаю импульс горячей жидкости, бьющий прямо в заднюю стенку горла. Спермы много, столько, что я давлюсь ей, но всю глотаю под его пристальным, ожесточенным взглядом. Не мертвая и не жива.” По телу прошлась неприятная дрожь. Я обняла себя за плечи руками. Столько всего произошло. Столько боли. Столько отчаяния. И все ради чего? Ради того, чтобы я снова сидела перед ним как ни в чем не бывало? Как бывало тогда, когда он играл за хороших? Когда обнимал, целовал макушку, и даже старался искренне извиниться за свое поведение. А меня выворачивало. Ломало. И все внутри словно через мясорубку. Нет ничего. Одна лишь оболочка. Внутри все мертво. Все сожжено тобой давно, так чего же ты хочешь, Беннет? Что ты от меня хочешь? Мои глаза полны боли и отчаяния. Я молча протягиваю ему телефон, демонстрируя фотографию. Я сохранила ее, спрятав переписку с Майклом. Больше некому, но все же. Я должна знать. Должна понять, что он преследовал таким поступком, слишком низким даже для него. Губы Брайанса искажаются в подобии улыбки. Он долго и пристально рассматривает фотографию со мной, после чего переводит на меня совершенно безумный взгляд, от которого я едва ли не дергаюсь на месте, как от жуткой пощечины. Безумец никуда не делся. Он здесь. Он в нем. Я вижу его. Сейчас он смотрит в мою душу. Прямо сейчас. Я же не выдержу. Я точно убью себя, если он взаправду ко мне прикоснется. Не смогу. Мне больше не за что бороться. — Красиво, — возвращая телефон, задумчиво проговаривает Беннет, вновь до невозможности заинтересованно рассматривая меня, словно каждую секунду со мной происходят неведомые до этого метаморфозы. — Это творчество не моих рук дело. Ведь я сам на этой фотографии. Ты не заметила? — многозначительно добавляет, а я словно впервые устремляю свой взгляд на экран. Шкаф. Как я раньше не обратила внимания? Он отображается в нем: возбужденный и полураздетый, а я… а я улыбаюсь ему. Но как? Почему я не помню? — Когда это было. Я не помню, — растерянно говорю я, смотря прямо на него, в зелень его глаз, выискивая ответы. — Это неудивительно. Ты была под чем-то. Кто-то из твоих подружек впарил тебе дурь. Пытались подложить под кого-то. А тут я. И как оказалось, ты была мне рада, — потерев переносицу большим и указательным пальцем, ответил мужчина, разрезая принесенный ему стейк. — Это было до или после, когда я согласилась… — Быть со мной? — закончил за меня Брайанс, прожевав брокколи. — Это было после того, как ты согласилась попробовать что-то более существенное, чем танцы за стеклом, но до того, как я забрал тебя к себе. — Сколько раз это продолжалось? — из последних сил заглушая в себе слезы, спросила я, вновь ощущая прикосновение его ладони к моей руке. Омерзительное чувство. — Не переживай. Я сделал все, чтобы это не повторилось, — доверительно проговорил Беннет, подвигая ко мне поближе заказанную для меня рыбу с овощами. Странно, но он помнит, что я ее люблю. Вот только аппетита нет, и навряд ли он появится. Я должна знать, кто сделал это со мной. Должна, и я вытащу эту информацию из него. Во всяком случае, постараюсь. — Кто это был? Ты можешь сказать мне, кто это сделал со мной? — поджимая губы, спросила я, а мужчина переплел свои пальцы с моими, непроизвольно вызывая у меня нервную дрожь. — Разумеется, я скажу. Но для начала тебе следует поесть, Ани. Я ни в коем случае на тебя не давлю. И не хочу, чтобы ты думала так. Я позвал тебя сегодня на ужин. На обычный, пусть пока будет дружеский ужин. С ответом я тебя не тороплю. Поэтому расслабься и поешь, милая. Потом я тебе все расскажу, — выдвинул свои условия Брайанс, а я покорно запихнула в себя кусочек красного перца, под его пристальным взглядом. Правила этой игры были мне знакомы. Слушаться и повиноваться. Ничего сложного, пока тебя не ставят раком и не трахают до потери пульса, сжимая твою шею в тисках. Пока не прибивают тебя к полу звонкой оплеухой, потому что ты посмела поднять на него свои полные боли и ненависти глаза. Пока ты не сопротивляешься. Пока не стараешься доказать, что ты живой человек. Не товар. Не какое-то создание. Что ты мыслящее, чувствующее, свободное существо.