А он полюбит меня, как её?

***

      Утро в городе Элморе встретило его жителей хмурым, бесцветным небом и мелким, холодным осенним дождиком. Капли размеренно барабанили по жестяным козырькам и асфальту, пытаясь выбить привычный ритм и пробудить город из глубокого омута ночи. Ветер срывал с деревьев последние пожелтевшие листья и гнал по пустынным улицам рваные серые облака, словно стаю гигантских ворон. Он свистел в щелях между домами, шуршал целлофановой обёрткой в опустевших урнах и кружил в беспорядочном танце рыжую листву, прибивая её к мокрым тротуарам и стенам. Но для семейства Уотторсонов, за толстыми стенами дома, это утро началось вовсе не с этого однообразного стука дождя и не с порывов колючего ветра.

***

      «Это в комнате слишком темно для утра, или мы так плотно закрыли шторы прошлым вечером?» — Первая, сонная мысль после пробуждения. Как ещё можно было объяснить тот факт, что, проснувшись от звука будильника, меня встретила абсолютно незнакомая картина привычного мира? Обычно к семи утра осеннее солнце, пусть и бледное, уже поднималось достаточно высоко, чтобы его косые лучи проникли сквозь щели между шторами и рассеянным светом окрасили нашу комнату в тёплые, уютные тона. Но сейчас всё помещение было погружено в густую, приглушённую синеву ночи, которую лишь изредка прерывали тусклые, оранжево-розовые полосы.       Сонно, с трудом отрывая голову от подушки, я приподнялся на локте и глянул на тумбочку в поисках электронного будильника с красными цифрами. Их холодное свечение показывало только пять утра. Значит, разбудил меня не он, а какой-то другой звук.       Внезапно, сквозь остатки дремы, я уловил тихое «апчхи!», прозвучавшее совсем рядом. Оглянувшись назад, я обнаружил Дарвина. Он лежал на боку, свернувшись в тугой, почти калачиком комочек, словно пытался спрятаться от какого-то невидимого холода или опасности. Его рыжие, обычно такие непослушные и пушистые волосы, сейчас беспомощно разметались по бледной наволочке, а лицо, осунувшееся за ночь, было повёрнуто ко мне. Периодически его тело вздрагивало, и раздавался новый чих — негромкий, но какой-то болезненно-беззащитный. Я нахмурился, чувствуя, как в груди зашевелилась тревога, и пытаясь понять, почему он так неестественно, так беспокойно спит. Обычно даже первые солнечные лучи не могли разбудить его, но сейчас его поза, это сжатое, напряжённое положение, казалось откровенно неудобным и вымученным.       Я осторожно протянул руку и приложил ладонь к его лбу, отодвинув влажные пряди волос. Кожа под пальцами оказалась обжигающе горячей, сухой и слегка липкой от пота. А сам Дарвин даже не пошевелился, не отреагировал на прикосновение, погружённый в тяжёлый, лихорадочный сон. Я чуть было не подпрыгнул на месте от внезапной, холодной волны осознания, насколько это серьёзно. Это был не просто утренний озноб. Нужно было срочно, прямо сейчас измерить его температуру.       — Дарвин, — Позвал я, наклоняясь ближе и слегка покачивая его за плечо. Голос прозвучал хрипловато от сна. — встава-а-ай. Ну же, просыпайся.       Через пару минут безуспешных попыток его веки наконец-то дрогнули, и он открыл глаза. Его взгляд был мутным, затуманенным, а на бледном лице читалась глубокая, непреодолимая сонливость и недоумение. Он несколько раз медленно, тяжело моргнул, пытаясь сфокусировать рассеянное зрение на моём силуэте, и тут же, не успев ничего сказать, снова чихнул, беспомощно сморщив нос. Я нервно, сквозь тревогу, хихикнул, не в силах сдержать мгновенное умиление от его вида. В такие моменты слабости, без своей обычной энергичности, он всегда выглядел так по-детски беззащитно, словно маленький щенок, которого разбудили посреди ночи.       — Ты, кажется, простудился. — Тихо проговорил я, нагибаясь поближе к его лицу, чтобы не разбудить Анаис. Моё дыхание смешалось с его горячим, неровным выдохом. — Пойдём, температуру измерим.       — Мм… А сколько сейчас времени? — Его голос был хриплым, глухим, слова слипались в невнятную кашу. Кажется, Дарвин всё ещё находился где-то на грани сна, не осознавая до конца происходящего. Взяв его горячие, вялые руки в свои, я осторожно помог ему подняться и повёл нас к выходу из комнаты, к едва виднеющемуся в полумраке прямоугольнику двери.       — Пять часов утра. — Ответил я, чувствуя под пальцами дрожь, пробегавшую по его ладоням.       — Хорошо… — Он просто кивнул, и его речь в этот момент напоминала мне, скорее, сонный шёпот, который тут же растворялся в тишине спальни.       Пол в ванной комнате отозвался неприятным холодом в босые ступни, заставив меня слегка вздрогнуть. Но я старался не обращать на это внимания, полностью сосредоточившись на Дарвине. Я усадил его на фарфоровый край ванны, и его тело бессильно обмякло. В комнате, не отапливаемой за ночь, было прохладно и сыро, и я почувствовал, как по моей собственной спине пробежал неприятный озноб, не столько от температуры, сколько от внутреннего напряжения. Аптечка, лежавшая за зеркалом в шкафчике, в одно мгновенье оказалась у меня в руках — мои движения были резкими, отточенными тревогой. Стряхивая ртутный столбик в градуснике, я краем глаза наблюдал за состоянием брата. Он, казалось, был не в силах даже поддерживать тело в одном положении: его плечи сутулились, голова клонилась вперёд, и он чуть заметно раскачивался из стороны в сторону.       — Давай-ка проверим температуру. — Я поместил холодный наконечник градусника ему под мышку, помог прижать руку к телу, а затем присел рядом с ним на корточки. Одной рукой я обхватил его за плечо, чувствуя лихорадочный жар исходящий от тела и лопатки, выпирающие, как крылья.       Возникшую между нами тягучую тишину разбавляли лишь редкие, тяжёлые капли дождя за окном, что с глухим стуком разбивались об крышу дома. Дарвин давно прикрыл глаза, и выглядел так, будто снова провалился в неглубокий, болезненный сон, но его дыхание было слишком частым и поверхностным. Мои глаза уже привыкли к полутьме, царившей в ванной, потому я мог с лёгкостью разглядеть все детали. Я увидел тёмные, синеватые тени под его опухшими веками, напоминающие глубокие синяки от изнурительного недосыпа. Опустив взгляд чуть ниже, на его шею и ключицы, я заметил, как резко, почти пугающе чётко, выпирают под бледной кожей кости ключиц и рёбер, очерчивая хрупкий каркас его тела. И хотя, по большему счёту, эту внезапную худобу и измождённость можно было бы списать на следствие его нынешнего самочувствия, логичный голос в глубине сознания нашептывал: заболел-то он только сейчас. А эти тени, эта хрупкость… Они говорили о чём-то другом. О чём-то, что копилось дольше, чем одна ночь.       «Что ещё я мог упустить?» — За беспокойными мыслями и рассматриванием Дарвина, я и не заметил, как быстро пролетело отведённое для измерения температуры время. Градусник, вынутый из-под ослабевшей руки, светил остановившемся ртутном столбиком на ярко-красной отметке «38,5».       — Дарвин, — Зашептал я, наклоняясь к его лицу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — у тебя голова, случаем, не кружится, не болит? Или ещё что-нибудь? Может, пойдём маму разбудим? — Я быстро, почти тараторя от нахлынувшего волнения, выпалил вопросы, гладя его горячий лоб тыльной стороной ладони.       — Да, да. — Простонал он, его сознание, казалось, плавало где-то далеко. — Пойдём лучше к маме. — Голос у него был заторможенный, а глаза, едва приоткрывшись, снова сонно слипались.       Убрав аптечку с градусником обратно за зеркало дрожащими руками, я снова взял его за руку — ладонь была влажной и обжигающе горячей — и повёл, а точнее, почти поволок за собой в сторону родительской спальни. Дарвин еле-еле передвигал ноги, шаркая босыми пятками по холодному полу, словно конечности его не слушались. Он практически полностью облокачивался на меня своим весом, безвольный и тяжёлый, но я был готов и совсем потащить его на себе, понимая, в каком жалком и уязвимом состоянии пребывал сейчас мой брат. Моя рука, обхватившая его за талию, чувствовала каждый предательский выступ ребра.       Кое-как, мелкими шажками, мы доковыляли до их комнаты. Я толкнул дверь, и она с тихим скрипучим звуком подалась, заставляя неприятно скривиться. Мама тихонько посапывала, лежа лицом к двери, её щека была примята подушкой, а папа довольно громко и ритмично храпел, развалившись на спине. Я, почти теряя равновесие под тяжестью Дарвина, довёл его до края большой кровати и стал будить маму, осторожно тряся её за плечо.       — Мама, вставай! Мама! —Я старался не сильно кричать, чтобы не разбудить ещё спавших Анаис и папу, но нервы давали о себе знать.       Мама открыла глаза — сначала сонно, непонимающе, а затем, увидев повисшую на мне, как тряпичная кукла, тушку Дарвина, резко вскочила, скинув одеяло. Её волосы, обычно уложенные, сейчас смешно и нелепо торчали во все стороны, а на щеке краснела полоска от складки наволочки. Я еле смог сдержать внезапный, нервный смешок, что подкатил к горлу, он был бы ужасно неуместен и жесток в такой ситуации, но эта контрастная картина на секунду выбила меня из колеи.       — Что случилось?! — Её голос, ещё хриплый от сна, звучал резко и взволнованно, глаза, широко раскрывшись, сразу же сфокусировались на осунувшемся лице Дарвина.       — У Дарвина температура, он заболел, кажется. — Поспешно выдохнул я, крепче приобнимая брата за плечи, чтобы тот не сполз на пол. Дарвин, словно чувствуя опору, инстинктивно прижался ко мне всем телом, его горячий лоб уткнулся мне в шею. Его лицо горело, а на лбу и висках выступили мелкие, блестящие капельки пота.       — О боже! — Она присела перед нами, прикоснулась губами ко лбу Дарвина и тут же вздрогнула, как от ожога. — Положи его сюда, я сейчас!       Она быстро, почти по-кошачьи грациозно, выскользнула из комнаты, её ночная рубашка мелькнула в дверном проёме, оставив нас одних в тишине, нарушаемой лишь храпом отца. Дарвин снова уткнулся мне в плечо, его дыхание было коротким, прерывистым и хриплым, а всё тело мелко и часто дрожало, будто от холода. Когда я, решив, что моя миссия выполнена, попытался осторожно высвободиться и уйти, чтобы не мешать, он неожиданно, со спазмом слабой силы, перехватил мою руку своими горячими пальцами и прошептал, не открывая глаз:       — Не уходи, пожалуйста.       Эти тихие слова, полные детской беспомощности и доверия, пронзили меня острее любого крика. Я кивнул, хотя он этого не видел, подвинул спящего отца и прилёг рядом с братом, на краю кровати. Дарвин немедленно прилип ко мне, вжавшись в бок напряжённым, горячим комочком. Я обнял его за плечи, начав медленно, ритмично поглаживать по голове, чувствуя под ладонью, как его мягкие волосы становятся влажными и слипаются от пота и от моих прикосновений.       — Дарвин, всё хорошо, я никуда не ухожу. — Зашептал я прямо ему в ухо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Скажи, что у тебя болит?       — Голова. Очень сильно. — Медленный и тревожный голос. Похоже, говорить ему было трудно.       — Всё-всё, я понял. Сейчас мама придёт и всё пройдёт. — Продолжал я тем же успокаивающим тоном, хотя внутри у меня всё сжималось в тугой, болезненный узел от нарастающей тревоги. Я чувствовал, как моё собственное сердце начинает биться неровно, а руки, несмотря на все усилия, предательски дрожать.       Через пару долгих минут, наполненных лишь тяжёлым дыханием Дарвина и далёким шумом дождя, мама всё-таки вернулась. В одной руке она несла таз с прохладной водой и тряпку, в другой — знакомую коробку с лекарствами. Она присела на край кровати рядом с Дарвином, её лицо теперь было сосредоточенным и мягким одновременно. Она попросила Дарвина повернуться к ней лицом, аккуратно приподняла его подбородок влажными, прохладными пальцами и стала тихо, но настойчиво расспрашивать: где болит, тошнит ли, не мёрзнет ли. Брат отвечал заторможенно, односложно, его взгляд скользил мимо неё, будто он не до конца понимал, где и с кем находится, проваливаясь в какую-то другую, болезненную реальность. После таких расспросов было решено вызвать доктора, чтобы узнать, что случилось с Дарвином.

***

      «А вдруг что-то серьёзное?» — Пронеслась мысль у меня в голове.       Я стоял, прислонившись спиной к прохладной стене прямо за прикрытой дверью, впиваясь в неё взглядом, будто мог увидеть сквозь дерево, и дожидался окончания осмотра. Каждая секунда тянулась мучительно долго, наполненная приглушёнными голосами и невнятными шорохами из-за двери. Стоило врачу — немолодому, усталому мужчине с потрёпанным чемоданчиком — только приехать, как меня и отца выдворили из комнаты, оставив в ней только Дарвина с мамой. И если отец, пока мама была занята, пытался отвлечься, ковыряясь на кухне и что-то неуверенно готовя на завтрак для всех нас, под тихо жужжащий где-то на фоне телевизор с утренними новостями, то я от переживаний не находил себе не то что дела, а места вовсе. Я метался по коридору, как загнанный зверь, то прислушиваясь к дверям, то останавливаясь и заламывая руки.       Вдруг это была не просто простуда, а что-то куда серьёзней? Что если, его поместят в больницу, а я не смогу его нормально посещать? Или, что ещё хуже, вдруг ему станет хуже, а я ничего не смогу сделать?       Внезапно дверь, около которой я замер, противно скрипнула, и из комнаты вышел доктор, поправляя очки, а за ним — мама, с лицом, изборождённым морщинами тревоги. Я инстинктивно шагнул вперёд, готовый прорваться внутрь, чтобы своими глазами увидеть Дарвина, узнать, что с ним. Но мама мягко остановила меня, положив тёплую руку мне на плечо.       — Гамбол, сынок, подожди немного. — Сказала она тихо, но в её голосе звучала усталая сталь, не допускающая возражений.       — Кхм, так вот. — Продолжил доктор, по всей видимости, речь, которую начал ещё в комнате. Он покопался в потрёпанном кожаном портфеле и достал небольшой, аккуратный листок рецептурного бланка. Достав из кармана халата ручку, он начал быстро, размашисто черкать на нём замысловатые строки. — Не забудьте купить этих лекарств, а ещё вот этот сироп. Давайте строго по схеме, не пропуская. Если всё пойдёт как надо, то к понедельнику ему уже станет лучше. Как раз в понедельник и придёте на приём. И самое важное, ему нужно почаще находиться на свежем воздухе. На этом всё, до скорой встречи.       — Спасибо, до свидания. — Приняв бумажку, с, как я понял, написанными на ней лекарствами, от доктора, мама кивнула, проводя доктора до выхода слабой, уставшей улыбкой. Затем она повернулась ко мне, и в её глазах я увидел смесь облегчения и той же, не до конца отпустившей, усталости.       — Ну, так, с ним всё хорошо? Я могу зайти к Дарвину? — Нетерпеливо перекатываясь с носка на пятку, спросил я, пытаясь заглянуть за спину мамы. Но за ней я видел лишь темноту комнаты и спящий комочек на постели.       — С ним всё будет хорошо. — Сделав акцент на слове «будет», сказала она и вздохнула, прикрыв дверь за спиной. — Но сейчас его лучше не тревожить. Ему необходимо как можно дольше проспать, чтобы спала температура. — Мама практически всегда выглядела уставшей, из-за сильной нагрузки на работе, но сейчас казалось, будто она и вовсе не спала неделями. Настолько напряжённой она выглядела. — Я позвоню директору Брауну, сообщу, что Дарвина сегодня не будет, а ты сходи разбуди Анаис и собирайтесь в школу. Ещё с работы надо отпроситься. Я с вами скоро поседею вовсе… — Последнюю фразу она сказала шёпотом, уходя вниз по лестнице, но я всё равно смог её расслышать.       Ответ мамы меня особо не порадовал, так как конкретного ответа, что с Дарвином, я так и не получил, и это только усиливало моё беспокойство. Конечно, ему было объективно плохо — я это сразу понял по лихорадочному блеску его глаз и той зловещей цифре на градуснике. Но что именно с ним случилось? И, главное, из-за чего? Из-за вчерашнего ночного «побега»? Да, было поздно, сыро и холодно, но не настолько же, чтобы его обычно выносливый организм сдал так быстро. Ещё больше меня пугал его общий, глубоко болезненный вид — эти синяки под глазами, неестественная худоба, будто его неделями не кормили. Я чувствовал кожей, словно пропускаю какой-то важный, ключевой пазл в этой мрачной головоломке, и от этого ощущения становилось не по себе.       Зайдя в нашу общую комнату, уже залитую бледным, бесстрастным светом хмурого утра, я заметил Анаис. Она, видимо, давно проснулась и оделась, и теперь сидела на краю своей идеально заправленной кровати, тихо перебирая пальцами край покрывала. Она явно ждала, пока кто-нибудь, наконец, зайдёт в комнату и внесёт ясность в непривычно тихое утро. Увидев меня, её лицо на мгновение оживилось, но, мгновенно просканировав пространство за моей спиной и не обнаружив Дарвина, она тут же нахмурила свои тонкие брови и устремила на меня вопросительный, настороженный взгляд. Я молча подошёл к нашему общему шкафу, который стоял как раз рядом с её кроватью.       — Доброе утро, Гамбол. А где Дарвин? Я вас с самого утра потеряла.       — Не такое уж и доброе. — Прозвучал вялый ответ. Я потянулся, закинув руки за голову, пытаясь согнать одеревеневшее напряжение с плеч и спины, накопившееся за часы тревожного ожидания. Затем я потянул ручку шкафа, и дверца с тихим скрипом открылась, обнажив ряды знакомой одежды. Я стал бесцельно перебирать вещи на вешалках, выбирая, что надеть сегодня, хотя ум был совершенно далёк от этого бытового ритуала, но мне было необходимо чем-то занять руки, чтобы они не дрожали.       — Блин, так и знала, что ему хуже станет. — Раздражённо произнесла сестра, скрестив свои маленькие ручки на груди. Я искоса посмотрел на неё, и в груди ёкнуло острое, холодное подозрение. По её тону, по этому знающему раздражению, было ясно — она что-то знает. — Доктора вызывали? Что сказал?       — Да, вызывали. Сказал, что к понедельнику ему станет лучше, а пока ему нужен покой. — Монотонно подтвердил я и, собрав все вещи в руках, полностью повернулся к сестре. Её нога отбивала нервный марш. — А ты сама ничего не хочешь мне сказать? — Спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, хотя внутри у меня всё бурлило.       — Что? Ты о чём? — То, насколько резко и неуверенно она подняла свой взгляд на меня, лишь убедило меня, что я прав в своих мыслях.       — Ну, например, — Я сделал шаг вперёд. — от чего это ему стало хуже? Ты сама только что сказала, что ожидала этого. Но я что-то сильно сомневаюсь, что во всём виновата просто ночная погода во время его вчерашней… «прогулки». — Я показал одной рукой в воздухе невидимые кавычки, стараясь скрыть за этим жестом нарастающее раздражение.       — Гамбол… — Излишне жалостливо начала она, на что я лишь приподнял бровь. — Я не могу тебе ничего рассказать. Прости.       — В каком смысле не можешь? Я твой старший брат. — Возмутился я и, спустя пару секунд, добавил. — И брат Дарвина, между прочим. Я имею право знать, что с ним происходит.       — Конечно, ты наш брат. — Анаис покачала головой, и в её глазах мелькнуло настоящее страдание от этой внутренней дилеммы. — Но Дарвин — и мой брат тоже. И я… я пообещала ему, что никому ничего не расскажу. — Она упрямо сжала губы, хотя по её ссутулившимся плечам было отлично видно, как тяжело ей даётся эта верность слову и как она чувствует себя виноватой. — В особенности тебе. Прости, но я не могу. Я дала слово.       — Но я беспокоюсь о нём! — воскликнул я, не в силах сдерживать своё беспокойство и мои слова прозвучали почти грубо.       — Я, вообще-то, тоже! — Прикрикнула сестра. — Ты думаешь, мне легко молчать? Но я забочусь о нём и его состоянии. И я знаю, что если возьму и разболтаю его секрет, то ему будет очень плохо. Пожалуйста, не обижайся на меня.       Её слова больно задели что-то глубоко внутри меня, пронзив слой эгоистичного гнева. Я отступил на шаг, опустил плечи и закрыл глаза на секунду, делая глубокий вдох. И сквозь туман собственных эмоций я понимал, что она права. Анаис всегда была более чуткой, более внимательной к чужим, невысказанным переживаниям, чем я.       — Я… — Думал было начать новую тираду, но сдался, грустно вздохнув. — Прости меня. Я не хочу ругаться и не обижаюсь на тебя, просто слишком волнуюсь о Дарвине.       — Да, я всё понимаю. — Она неуверенно теребила руками подол одного из своих платьишек. — На самом деле, ты можешь попробовать его потом расспросить. Думаю, ему самому уже давно хочется поделиться с тобой всем. Он просто… боится.       — Спасибо за совет. — Хмыкнул я, стараясь скрыть своё разочарование. Я отошёл к кровати, чтобы начать механически собираться в школу.       «Когда это у Дарвина вообще появились секреты от меня?» — Пронеслась в голове горькая мысль, пока я натягивал тёплый свитер через голову. Ткань на мгновение скрыла мир, погрузив в темноту, и это ощущение совпало с чувством внутренней слепоты. Собираться в одиночестве, в этой непривычной, гулкой тишине комнаты, когда мы только недавно, вроде как, снова начали сближаться с Дарвином, ощущалось противоестественно и пусто.       «Это и есть то, что он чувствовал каждое утро, когда я убегал вниз, чтобы поговорить с Пенни?» — Эта мысль заставила моё сердце сжаться от боли. Сейчас становилось куда понятнее, что Дарвин всё это время чувствовал себя одиноким, и это осознание только усиливало моё беспокойство за него, смешиваясь с чувством вины.       Накинув почти пустой портфель на плечо, я кивнул в сторону двери, предлагая Анаис выдвигаться. Она молча кивнула в ответ, сглатывая, и мы поспешно направились на кухню, к завтраку. Пока Дарвина осматривали, и пока я бесцельно собирался, время безжалостно подкралось к семи тридцати, поэтому на сам завтрак оставалось жалких минут десять, от силы. Я уселся за стол и быстро, буквально через силу, проглотив пару ложек остывшей овсянки, которая казалась мне песком, отодвинул тарелку. Поднявшись, я попрощался с родителями и на пороге, обернувшись, напоследок сказал маме:       — Мам, проследи, чтобы Дарвин позавтракал. Он как-то плохо ест в последнее время.       — Обязательно, дорогой. — Сказала она, нежно улыбнувшись и потрепав меня по волосам. — А теперь беги на автобус, а то ещё опоздаешь.

***

      Время пролетало как-то излишне быстро, ускоряясь с каждым оборотом стрелок, будто издеваясь над моим желанием замедлить его ход. В автобусе я сидел с Анаис у запотевшего окна, молча слушая её рассказы о школе и новых открытиях. Её голос звучал мягко, тихо, словно убаюкивающая колыбельная, но слова казались мне далёкими и пустыми. Я не желал разговаривать, хотя мне и была искренне интересна жизнь моей маленькой сестрёнки. Я честно всё выслушал и запомнил, но ни капли сил для полноценного, оживлённого разговора это не прибавило. Громкие одноклассники, заполнившие салон, казалось, своей бессмысленной активностью и резким смехом высасывали из меня последние крупицы энергии, словно скрытные энергетические вампиры.       Я вяло шагал по коридорам школы, даже не пытаясь изображать бурную учебную деятельность или вовлечённость. Мои шаги были тяжёлыми, словно я тащил на себе невидимый, но ощутимый груз. Все мои мысли крутились вокруг одного тревожного образа: бледного лица Дарвина, его влажных от пота волос, его беспомощного шёпота. Каждый смех за спиной, каждый звонок с урока казались наглым вторжением в это хрупкое пространство переживаний.       Когда мы успели так сильно отдалиться? Этот вопрос жужжал в голове, как назойливая муха. До того, как я начал встречаться с Пенни, он ни разу не скрывал от меня своих проблем или переживаний, какими бы глупыми они ни были. Мы могли часами сидеть вместе на крыше или в нашей комнате, обсуждая всё на свете — от смысла жизни до смешной формы облака, — безудержно смеясь и делясь самыми сокровенными, нелепыми мыслями. Разве моя привязанность к девушке могла так быстро возвести стену между мной и моим братом? Или трещина была всегда, а я просто её не замечал?       «Ничего не понимаю.» — Подумал я, роняя голову на парту. Моя спина уже ныла от неудобного положения, но я не мог заставить себя поднять её.       Я весь день садился за самую дальнюю парту у самого окна. Я не желал даже мельком попадаться на глаза преподавателям, стать мишенью для вопросов. Погружённый в водоворот собственных мыслей, я и не заметил, как незаметно, по капле, истекло время, и наступил последний, самый тягучий урок. Обратил на это внимание только сейчас, когда моё сознание вынырнуло на поверхность, привлечённое низким, вибрирующим голосом мистера Смолла. Он вещал что-то о ценности жизни и её скоротечности, о важности каждого момента своим глубоким, нарочито монотонным голосом, который не столько доносил смысл, сколько нависал в воздухе тяжёлым, убаюкивающим одеялом. Мне пришлось собрать все остатки сил в кулак, стиснуть челюсти, чтобы не зевнуть во весь голос, настолько сонно-сладкой казалась его бесконечная лекция.       За окном, в унисон учителю, шёл такой же бесконечный дождь. Тонкие нити без устали стекали по стеклу, размывая мир в акварельное пятно. Из-за плотных, свинцовых туч солнце было практически не видно, и весь город словно пропитали одной сплошной, унылой серой краской, лишив цвета и перспективы. Это создавало гнетущую, давящую атмосферу всеобъемлющей тоски, которая идеально дополняла и без того скучный и пропитанный грустью день. Я не смог сдержать тихого страдальческого стона, который вырвался у меня где-то из глубины горла. Но никто в классе даже не дёрнулся, не обернулся. Все вокруг были погружены в свои собственные мысли, сонно конспектировали или тихо перешёптывались, словно это был самый обычный день в их жизни.       «Лишь бы этот урок побыстрее закончился, и я смогу, наконец, рвануть домой, к Дарвину.» — Думал я, подперев тяжёлую, будто налитую свинцом голову рукой. — «Интересно, как он там сейчас? Температура спала? Он хоть поспал?»       Мои глаза, словно притянутые магнитом, вновь и вновь обращались к большим круглым часам над доской. До конца урока оставались считанные минуты, и я физически чувствовал, как время, вопреки всем законам тянется бесконечно медленно.       И тогда звонок прозвенел — пронзительно, неожиданно, словно удар грома среди этого хмурого дня. Я вздрогнул всем телом, чуть не подпрыгнув на месте от внезапной, появившейся из ниоткуда энергии. Она, будто электрический разряд, заполнила всё моё тело, согнав оцепенение и сонливость. Я стремительно начал сгребать вещи в портфель, уже мысленно выстраивая маршрут до автобуса. Я был готов сорваться с места и умчаться прочь, но в самый последний момент, когда я отводил взгляд от окна, мой глаз зацепился за маленький, незнакомый клочок бумаги, одиноко лежащий на парте прямо передо мной.

«Встретимся у поля. Кэрри».

***

      Спортивное поле насквозь пропиталось влагой, и каждый мой шаг сопровождался неприятным, чавкающим хлюпаньем, будто земля не хотела отпускать подошвы. Грязь, холодная и вязкая, липла к обуви, но я почти не обращал на это внимания, сосредоточившись на поисках девушки-призрака. Кэрри, наша с Дарвином тихая одноклассница, и правда напоминала призрака: невероятно худая, почти прозрачно-бледная, с прямыми, вечно белыми волосами. Она была настолько незаметной, растворяющейся на фоне стен и шумных одноклассников, что это пугающее прозвище казалось вполне оправданным.       Трибуны, обычно оглашаемые криками болельщиков, сейчас стояли пустынными, мокрыми бетонными глыбами. Никто в здравом уме не собирался тренироваться в такую промозглую погоду, потому найти её оказалось делом нескольких секунд. Она сидела, съёжившись, на одной из самых нижних, сырых скамеек, её тонкая фигурка казалась ещё меньше на фоне громады пустых рядов. Она смотрела своим привычно пустым, отсутствующим взглядом куда-то вперёд, будто видела что-то, недоступное другим. Я прибавил шагу, желая как можно быстрее покончить с этой странной встречей, чем бы она ни была вызвана.       — Привет, Кэрри. — Непринуждённо, но с лёгкой налётанной небрежностью начал я, останавливаясь перед ней и рассматривая девушку вблизи. Её нервозность можно было почувствовать почти физически: тонкие пальцы беспрестанно перебирали несколько тусклых металлических колец, которые она всегда носила. Звонкий, сухой звук колец был единственным, что нарушало тишину. — Зачем ты меня позвала?       — Привет, Гамбол, — Её лицо озарила лёгкая полуулыбка, но глаза продолжали бегать, будто она что-то искала. — А где Дарвин?       — А, он заболел. Наверно, в понедельник вернётся. — Ответил я, не понимая, к чему она клонит.       — Ох, ясно. — Она немного замялась, её пальцы вдруг замерли, сжав кольца в кулак. Она опустила взгляд вниз, на свои мокрые ботинки, и её голос стал ещё тише, почти шёпотом. — Могу ли я… я хотела бы… проведать Дарвина?       Её обычно бледное лицо внезапно залилось неровным румянцем, который расползался от скул к вискам, создавая контраст с фарфоровой белизной кожи. Я задумался, ощутив лёгкий, неприятный холодок внутри: неужели эта девчонка влюбилась в Дарвина? Эта внезапная мысль вызвала у меня целую волну колючих мурашек, побежавших по спине. И с чего бы такая реакция?       — Да-да, конечно. — Сказал я, стараясь скрыть удивление. — Только… надо сначала спросить у мамы, как он себя чувствует. Вдруг ты тоже заболеешь. — Я достал телефон из кармана, одним движением набирая номер.

«Алло?»

      — Алло, мам. — Начал я, слегка отвернувшись от Кэрри, чувствуя, как по шее разливается неловкий жар. — Можно к нам… одна одноклассница зайдёт? Кэрри. Она Дарвина проведать хочет, переживает.

«Да, конечно. Ему уже лучше. Приходите, я жду вас».

      Я удивлённо, почти не веря своим ушам, посмотрел на экран телефона, на котором уже мигал значок окончания звонка. Мама всегда была приветлива и гостеприимна к нашим друзьям, это правда. Но я никак не ожидал, что она согласится так легко, почти не задумываясь, разрешить прийти в дом практически незнакомой ей девушке. Разве что… Может, Дарвин уже рассказывал ей о Кэрри? И что именно он мог рассказать? Эта мысль оставила во рту странный, терпкий привкус недоумения и какой-то смутной, необъяснимой досады.       — Так, можно? — Осторожно спросила, всё ещё смущённая, Кэрри, когда, после звонка, я ещё несколько мгновений молча смотрел в экран.       — Да, можно. — Наконец выдохнул я, встряхнув головой, как бы отгоняя ненужные мысли. — Пойдём, найдём Анаис и отправимся к нам все вместе. — Сказал я уже более собранно, убирая телефон обратно, и решительно зашагал в сторону главного входа школы. Кэрри легко и бесшумно заскользила рядом, и её движения выглядели настолько неестественно плавными и элегантными, словно она не шла по промокшему газону, а мягко парила над самой землёй, не касаясь её.       У входа царило настоящее столпотворение. Уроки к этому времени закончились практически у всех, и каждый спешил поскорее вырваться из школьных стен в долгожданную свободу. Я стоял без зонта, позволяя каплям стекать по лицу и за воротник. Дождь уже ослаб, перестал быть таким настойчивым и холодным, потому особого неудобства не приносил. Кэрри, стоящая рядом, в свою очередь, старательно укрывалась под небольшим навесом, поджав под себя сумку, видимо не желая намокнуть ещё сильнее и сохраняя свою почти неземную чистоту.       Спустя пару минут такого молчаливого ожидания, когда я не знал что сказать, да и не хотел ничего говорить, из школы наконец-то вышла Анаис. Я ещё издалека сразу заметил это розовое пятнышко, выделяющееся на фоне толпы неинтересных незнакомцев.       — Ани, мы здесь! — Я замахал руками, подзывая её к нам. Анаис быстро перепрыгивала ступеньки, в миг оказавшись рядом. — Не знаю, знакомы ли вы лично, но всё равно представлю. Анаис, это Кэрри, наша с Дарвином одноклассница. Кэрри, это Анаис, наша с Дарвином сестра.       — Приятно познакомиться. — Довольно дружелюбно сказала Анаис, смотря на девушку при этом с сомнением. Я лишь усмехнулся на этот взгляд, повернув голову в сторону Кэрри.       — Мне тоже. — Кэрри, искренне улыбнувшись моей сестре.       — Она хотела проведать Дарвина, поэтому поедем домой втроём. — Пожав плечами, сообщил я для Анаис. — Пойдёмте на остановку, кажется, это наш.

***

      Это был, наверно, самый ленивый день в моей жизни. Я окончательно проснулся лишь пару часов назад, разбуженный тихими голосами мамы и запахом лекарств, но так и не набравшись ни физических, ни душевных сил, продолжал бесцельно валяться на широком диване в гостиной. Я был укрыт до подбородка старым, потертым пледом, когда-то ярким, а теперь выцветшим до неопределённого оттенка. Он был настолько старым и привычным, что казался неотъемлемой частью мебели, вросшей в этот дом. Диван с тихим скрипом поддавался под моим весом каждый раз, когда я пытался перевернуться. Этот скрип стал монотонным, назойливым аккомпанементом к моему полному ничегонеделанию.       В углу комнаты, на низком журнальном столике рядом с молчащим телевизором, стояла полупустая бутылка воды и тарелка с остатками утренних тостов. Я даже не помнил, когда в последний раз к ним прикоснулся. Вкус еды казался мне пресным, как картон.       Ожидание Гамбола и Анаис было моим единственным занятием. Я бесцельно переключал каналы пультом, вяло пытаясь найти в мерцающем экране что-то, что смогло бы зацепить внимание, но большинство передач были либо откровенно глупыми, либо невыносимо скучными. На экране мелькали неестественно оживлённые лица ведущих, которые кривлялись и громко смеялись, пытаясь развеселить невидимых зрителей, но их усилия казались мне жалкими и тщетными. Я не мог сосредоточиться ни на одной программе дольше, чем на пять-десять минут, и в итоге просто с раздражением выключил телевизор. Тишина, наполненная лишь тиканьем старых настенных часов, обрушилась на меня с новой силой.       Телефон, лежавший рядом с тарелкой на столике, тихо пискнул, сообщая о времени. Два часа дня. Они должны были скоро вернуться из школы, и я безнадёжно надеялся, что их появление наконец-то положит конец этой тоскливой, выматывающей муке безвременья. Проведя целый день, не считая того формального «завтрака», который мне впихнула мама, лёжа на этом диване, я чувствовал себя совершенно опустошённым, как выжатый лимон. Даже мысли о том, чтобы заняться чем-то простым и мирным, например, собрать пазлы с мамой, казались мне невыносимо скучными и энергозатратными.       В висках стрельнуло. Так продолжалось весь день: боль накатывала внезапными волнами, то полностью овладевая сознанием, заставляя зажмуриваться, то отступая, оставляя после себя лишь глухую, ноющую пустоту. А постоянно возвращающиеся мысли о Гамболе лишь усиливали это состояние. Они крутились на повторе, шепча, что ему на самом деле лучше и свободнее без меня, что сейчас он рядом лишь пока не найдёт новую девушку, которая окончательно займёт его время и мысли. Эти мысли добавляли боли, но совсем иного рода — психологической, которая порой была невыносимее физической.       От тошнотворности моего собственного состояния, до дрожи в пальцах, хотелось курить. Я с болезненной чёткостью представлял, как делаю глубокую, долгую затяжку, вдыхая едкий, горький дым, который на мгновение заполнит лёгкие и заглушит всё. Но я не мог заставить себя даже подняться с дивана, не то что одеться и выйти на холодную улицу. Желание курить нарастало, становясь почти физическим, словно это было единственное доступное мне спасение. Единственный, пусть и ядовитый, способ убежать от мыслей о том, о ком я, вопреки всему, хотел бы думать вечно.       Щелчок дверного замка отрезвил меня, разорвав липкую паутину тягостных мыслей. Медленно, будто противясь каждому движению, я приподнялся, опираясь ладонью о спинку дивана, и с усилием встал на ноги, чувствуя, как мир на мгновение поплыл перед глазами. Дверь распахнулась, впуская в прихожую порцию холодного, влажного воздуха и трёх фигур: Гамбола, отряхивающего капли с куртки, Анаис, снимающей яркие сапожки, и… Кэрри? Белую, почти призрачную прядь её волос я уловил краем зрения, но мозг, затуманенный болезнью, не успел даже обработать этот факт.       В следующее мгновение я, сам не понимая, откуда взялись силы, уже был рядом с Гамболом. Словно всё — и ломота в теле, и свинцовая усталость, и давящее одиночество — испарилось, уступив место чистейшему, животному порыву. Вложив в это движение все остатки энергии, я буквально набросился на брата с объятиями, вцепившись в его куртку. И на миг я расслабился, почувствовав, как его сильные, уверенные руки сжимают меня в ответ, и боль словно бы отступила. А, нет. Боль тут же вернулась, резким уколом пронзив висок.       — Ауч. — Я схватился за голову, отодвигаясь от Гамбола, почувствовав себя неловко за такой порыв. Прикрыв один глаз, с той стороны где боль была сильнее, словно это могло ослабить её, я постарался улыбнуться. — Всем привет?       — Дарвин, ты в порядке? — Сразу спросила Кэрри, подойдя ближе. В её огромных, бледно-голубых глазах, обычно таких пустых, сейчас плескалось неподдельное беспокойство. — Я услышала, что ты заболел, и подумала навестить тебя. Как ты себя чувствуешь?       — Да, я, вроде, в порядке. Но пойдёмте в комнату лучше. — Скомкано закончил я, чувствуя, как ноги начинают подкашиваться.       Гамбол, не говоря ни слова, тут же подскочил сбоку, ловко и крепко беря меня под локоть, давая опору. Его касание было твёрдым и осторожным одновременно.       — Ну, и зачем вскакивал, как ужаленный, если сил-то нет? — Проворчал он, но в его словах не было раздражения, только забота. — Давай, помогу. — Такая забота, простая и не требующая ответа, обожгла приятным теплом, словно глоток обжигающего чая после долгой прогулки по зимнему лесу. Хоть она, по сути, и была сейчас бессмысленна — я ведь уже встал. Но я никогда не признался бы в этом вслух.       Если для Анаис, наблюдающей за этой сценой с порога, всё и так было кристально ясно — она видела, как я буквально таю и оживаю от этого внимания, — и я не особо боялся показаться перед ней слабым или глупым, то присутствие рядом Кэрри ощущалось совсем иначе. Оно висело в воздухе невидимой помехой, сковывало движения, заставляло внутренне сжиматься.       Мы вчетвером устроились в нашей общей комнате, тесновато рассевшись на нижней кровати. Места было не так уж много, потому пришлось придвинуться друг к другу ближе обычного, наши бока почти соприкасались. Но меня, признаться, это скорее устраивало, чем смущало.       Голова быстро вновь начала ощущаться тяжёлой, как чугунная болванка, потому довольно скоро, преодолевая мимолётное смущение, я осторожно устроил её на крепком плече Гамбола, найдя точку опоры. Я старался не пялиться на Кэрри слишком откровенно, но краем глаза всё равно ловил её профиль. Внутри клубилось недоумение, переплетённое с настороженным любопытством: по какой конкретной причине она решила сегодня зайти именно к нам? И, возможно, совсем чуть-чуть, на самом дне души, я беспокоился о другом: а что, если она, такая наблюдательная, подумает что-то «не то», увидев эту картину? Или, что гораздо страшнее, подумает как раз про «то»?

***

      Остаток дня прошёл на удивление легко и приятно, вытесняя мрачные мысли. Несмотря на мою первоначальную нервозность относительно присутствия Кэрри, всё стало куда проще и естественнее, когда мы все вместе погрузились в хаотичный мир настольных игр. Девушка, вопреки своему стереотипному образу неформальной тихони, оказалась обладательницей язвительного чувства юмора и яркой, живой личности, которой для раскрытия требовалась лишь подходящая, непринуждённая атмосфера и ощущение безопасности. Она громко, по-настоящему заразительно смеялась над порой неуклюжими, но искренними шутками Гамбола, который, получив благодарную аудиторию, не упускал ни единого шанса блеснуть своим остроумием. Она с неподдельным интересом поддерживала замысловатые беседы с Анаис о молекулярных связях и химических реакциях, и, что самое удивительное, несмотря на моё вялое состояние и периодические приступы головной боли, ловко и ненавязчиво вовлекала в общий разговор и игры меня.       Я и сам не заметил, как постепенно перестал лишь отстранённо наблюдать и стал активно поддерживать беседу, уже не испытывая той настороженности, что сковывала меня в начале. Острая боль и свинцовая тяжесть во всём теле начали медленно, но верно отступать на задний план, уступая место лёгкой, почти воздушной радости от общения. Я хорошо, по-настоящему хорошо проводил время в кругу своих близких и этой неожиданной, но приятной новой подруги, из-за чего совершенно упустил из виду, как быстро и незаметно пролетело время. За окном свет постепенно тускнел, растворяясь в ранних сумерках, и комната погрузилась в мягкий полумрак, который только усиливал ощущение уюта нашего маленького собрания. Лишь торшер в углу отбрасывал тёплый, оранжевый круг света на наши лица и разбросанные карточки.       — Тук-тук. — Мы повернулись на звук, исходящий от двери. Мама аккуратно приоткрыла дверь, заглядывая в комнату. — Извините, что отвлекаю вас, но время уже позднее. Кэрри, может тебя подвезти до дома?       —Это не обязательно, миссис Уотторсон. — Стоило в поле зрения появиться взрослому, как девушка снова становилась застенчивой и замкнутой. Её лицо слегка покраснело, а руки начали теребить рукава рубашки. — Я смогу дойти сама, спасибо вам за предложение.       — Зови меня просто Николь. — Хихикнув, сказала мама, но тут же становясь более серьёзной. — Дети, проводите подругу и ложитесь спать. Особенно это относится к тебе, Дарвин. Тебе нужно больше отдыха.       — Я помню, мам. Мы почти закончили. — С улыбкой сказал я. Эта встреча настолько расслабила меня, что я даже не чувствовал никакого стыда за такие комментарии при постороннем человеке.       Мы достаточно быстро, почти молчаливо, убрали всё то, что осталось от разложенной на полу «Монополии» — свёрнутое поле, рассованные по коробкам фигурки отелей и разноцветные купюры, словно подводя итог приятному вечеру. Кэрри накинула свой потрёпанный, не по размеру большой школьный рюкзак на худое плечо, и мы нестройной маленькой процессией спустились вниз по лестнице, в прихожую. Мы с Гамболом проводили девушку до самой входной двери, в то время как Анаис оставалась стоять чуть поодаль, на последней ступеньке лестницы, словно сознательно отделяя себя от нашей группы. Я заметил ещё в начале вечера, что она как-то прохладно, с лёгким подозрением относилась к нашей однокласснице, но списывал это на обычную для Ани настороженность — у неё всегда были небольшие сложности в общении с новыми людьми. В любом случае, я твёрдо собирался узнать об истинных причинах её холодности как-нибудь потом, когда останемся наедине.       — Спасибо за день. — Тихо произнесла Кэрри, заправляя выбившуюся прядь за ухо. Её голос был мягким и нежным, словно прикосновение лёгкого ветерка. — Я хорошо провела время.       — Да, это было круто. Надо будет как нибудь повторить. — Радостно вторил ей Гамбол, на что я лишь усмехнулся. Кто, как не он, будет всегда за любые развлечения, лишь бы без дела не сидеть.       — Тогда… до встречи всем. До понедельника. — Немного неловко подняв руку в немом жесте прощания, сказала девушка. Она замерла на пороге, и в её позе читалась лёгкая неуверенность. Через пару секунд молчания, будто внутренне борясь с собой и раздумывая, стоит ли это делать, она неожиданно, быстрым и лёгким движением шагнула вперёд и заключила меня в объятия. Её руки на мгновение обвили мои плечи, а голос прозвучал прямо у самого уха. — Выздоравливай скорее, Дарвин.       — Спасибо… — Сдавленно выдохнул я, застыв в этом неожиданном объятии и совершенно не зная, куда деть руки. Но долго думать и не понадобилось — спустя всего пару мгновений, будто спохватившись, она уже отпустила меня, отпрыгнув назад на шаг. Ещё раз смущённо кивнув на прощание, она развернулась и почти побежала по тёмному тротуару, быстро растворившись в вечерних сумерках. Лишь в самый последний момент, когда свет из прихожей упал на её лицо, я успел заметить на её обычно бледных щеках яркий, размытый румянец.

***

      — Слушай, тебе нравится Кэрри? — Послышался шёпот сверху, прорезавший ночную тишину нашей комнаты.       После того, как Кэрри ушла, я, еле волоча ноги, быстро принял свои горькие, обжигающие горло лекарства, и, не теряя ни секунды, поплёлся укладываться спать. Я отчаянно не желал даже начинать разбирать клубок мыслей о том, что только что произошло внизу, у двери. Гамбол, проявив неожиданную благосклонность, уступил мне нижнюю койку — на случай, если ночью станет хуже, чтобы я мог быстро добраться до родителей, не рискуя свернуть себе шею. И вот, когда за окном уже давно повисла густая, бархатная темнота, а я, уткнувшись лицом в подушку, просто бездумно пялился на промявшийся под весом брата матрас наверху, который угадывался в полумраке сквозь металлические крепления каркаса кровати, его голос нарушил моё непродуктивное созерцание.       Гамбол, свесившись сверху так, что было видно только его лицо и плечи, по всей видимости тоже не мог уснуть.       — Не спится? — Глупо, просто чтобы заполнить паузу, спросил я, щурясь и пытаясь вглядеться в его нечёткие черты в темноте. И несмотря на полумрак, его яркие голубые глаза, казалось, светились сами по себе, словно два маленьких, живых огонька, притягивающих взгляд.       — Нет. — Последовал короткий, отрывистый ответ. Я приподнялся на локтях, и пружины кровати тихо заскрипели подо мной, чтобы лучше слышать его тихий шёпот. — Но ты всё равно ответь.       — Нет. — Выдохнул я почти сразу, и моё отрицание прозвучало чуть резче, чем я планировал. Я рефлекторно облизнул пересохшую нижнюю губу, когда мой взгляд соскользнул с его глаз на тёмный силуэт его губ, угадываемый в темноте. — Она мне вообще не нравится.       — Понятно. — Хмыкнул Гамбол, и в этом звуке я уловил странную смесь облегчения и чего-то ещё, невысказанного. — Можно ещё один вопрос?       — Конечно. — Прошептал я, чувствуя, как по спине пробежали мурашки от предвкушения.       — Могу я… лечь с тобой? Мне вообще не спится, а тут одиноко как-то.       — Конечно. — Мгновенно, без тени сомнения выпалил я, и мягкая, почти невесомая улыбка сама озарила моё лицо, когда я увидел, как его черты в темноте расплываются в искреннем, детском счастье от такого простого разрешения.       Он бесшумно спустился вниз, и матрас подался, приняв его вес. Он устроился рядом, повернувшись ко мне лицом, и между нами оставалось лишь несколько сантиметров прохладного постельного белья. Ночную тишину теперь разбавляли лишь синхронные звуки нашего дыхания — его ровного, а моего чуть сбивчивого — да тихое, мерное посапывание со стороны кровати Анаис. Если, конечно, не брать в расчёт оглушительно громкий, хаотичный стук моего собственного сердца, который, казалось, отдавался в рёбрах и заполнял собой всё пространство под одеялом, где наше тепло начинало медленно смешиваться в одно целое.

***

      Ночь опустилась на город, словно заботливая рука, укутывая его в мягкие, бархатные тени, которые текли по крышам и улицам, сглаживая дневные шероховатости. Уличные фонари один за другим зажглись в наступающей темноте, превращая её в живую симфонию тёплых оранжевых островков света и глубоких, таинственных синих теней. Воздух стал прохладнее и чище, унося с собой остатки дневной суеты. День действительно выдался непростым для всех его обитателей. Но теперь, под этим тихим звёздным покрывалом, даже проблемы казались меньше и отдалённее. И, несмотря на все пережитые трудности, теплилась тихая уверенность: завтра обязательно наступит новый день. Он принесёт с собой свежий ветер, новый свет и, возможно что-то долгожданное и хорошее.