Взрослые люди

      Мадара щекочет затылок своим дыханием, аккуратно сжимает длинными пальцами плечи — ждёт. Харуно знает, что ему что-то нужно, что неспроста он приходит сюда даже без явного повода, но с каждой новой секундой всё больше и больше отрицает эту мысль.       Ладони тяжёлым грузом огибают плечи; Харуно только сильнее сжимает в руках какую-то колбочку, опасаясь даже вдохнуть. Мадара подбирается незаметно, неслышно и вовремя — и теперь уже стоит ровно, предлагая Сакуре опереться на широкую грудь и его самого.       — Возьми выходной, — только советует он, а Сакуре начинает казаться, что нет в мире существа размереннее, чем Мадара Учиха, а его советы есть чистейшее благословение.       — А как же… — говорит, чувствуя противную сухость во рту.       — Не волнуйся, — Мадара легко усмехается, удивляясь, как её может беспокоить тот факт, что в её выходной он останется без врача.       «Без врача из морга», — убеждает Сакуру рациональная часть сознания, открыто указывая на то, что в Йокогаме больниц тысячи.       Харуно только кивает, в тот же миг чувствуя, как тяжесть с плечей стремительно пропадает. Мысли грызут кору мозга, подстёгивая издать разочарованный вздох (ведь его всё равно можно замаскировать под усталый), но Сакура только дёргает головой, стряхивая с себя эти детские искушения.       Она оборачивается, замечая, что Мадара уже отошёл от неё на приличное расстояние и теперь застёгивает пиджак.       — Тебе нравится тут работать? — спрашивает он. Харуно не совсем уверена, стоит ли вообще на вопрос отвечать.       Бледные пальцы мнут склянку, пока Сакура внимательно следит за действиями Мадары: у него на пиджаке две пуговицы, с которыми с особой ловкостью справляются грубые руки.       — Нет.       — Тогда уходи отсюда, — Учиха мажет по ней взглядом, останавливаясь на полных растерянности зелёных глазах. Мысли Мадары выдают ему только ассоциацию мяты в мохито, который ещё любят предлагать в барах — последняя зелёная вещь, которую он мог видеть за пять месяцев. Скудная ассоциация. Ничего не стоящая.       Сакура недовольно фыркает, поражённая тем, как для этого человека, оказывается, всё просто.       Учиха прикрывает глаза в мрачном спокойствии, кивает, напоследок — скользит взглядом по розовым волосам и удаляется — без лишних слов.       Сакура вдыхает в лёгкие пропитанный формалином* воздух, стараясь создать видимость того, что — спокойна. В голове уже давно поселился вопрос, зачем старший Учиха всё это делает, но больше, чем знать ответ на него, Харуно хочет, чтобы это пока что не прекращалось.       Сакура вздрагивает, чувствуя, как в кармане халата мягко вибрирует телефон. Она косит взгляд на отцовские часы на руке, запоздало понимает, что в четвёртом часу ночи получать СМС — очень странно. Палец аккуратно скользит по экрану, открывает меню сообщений. Текст одного нового явственно указывает на то, кто мог ей написать.       — «Можешь уходить прямо сейчас. Я договорился», — сквозит сдержанностью скупое сообщение.       Харуно скептически хмыкает.       — «С охранником?»       — «Да».       — Ну конечно, — Харуно устало откладывает телефон в сторону, усмехаясь непросвещённости старшего Учиха в таких вещах.       — «Меня здесь никто не держит. Соответственно — не с кем договариваться», — она хочет ещё добавить, что будет здесь до конца, потому что в районе пяти сюда может наведаться скорая помощь или чистильщики, и тогда будет не очень приятно, если им никто не сможет помочь; у Харуно на этом упрямость разыгралась и принципы.       — «Как хочешь», — приходит простой ответ. Внутри щемит что-то вроде лёгкой обиды, в конце концов:       — Я столько ему наговорила, — Сакура аккуратно садится на стул и придвигает к себе какие-то документы. Протягивает влево руку, щёлкает по лабораторному чайнику с намерением сделать кофе. — Идиотка.       — «Как вы узнали мой номер?» — не сдерживается Сакура через десять минут. Ответ приходит тут же:       — «Списки в коридоре», — Сакура в непонимании кривит тонкие брови, мажет взглядом по белоснежным дверям в коридор.       И, ещё через несколько часов, закрывая лабораторию и параллельно с этим накидывая на себя пальто, натыкается взглядом на списки на стене. Местные врачи с их именами, профессиями, способами связи и фотографиями. А ведь действительно.       Сакура мимолётно рассматривает собственную — у неё волосы тогда, когда её делали, были собраны в пучок и несколько неудачно болтались отдельные локоны. Она проводит пальцами по концам своих коротких волос, убеждая себя в том, что она приняла правильное решение, когда постриглась.       «Тебе с длинными лучше», — замечает Мадара следом за тем сообщением о списках. Сакура только разворачивается на пятках и резко шагает вперёд, стараясь не обращать внимание на разливающиеся внутри липкое чувство непонятно чего.       Она решает прислушаться к подаренному Мадарой совету и выцарапывает себе заслуженный выходной в пятницу.       И тем же вечером её куда-то вытаскивает Саске.       Он звонит ей самостоятельно, интересуется, свободна ли Харуно сегодня (удивительно, но спрашивает, хоть у Сакуры неизменный график уже как семь месяцев). Саске предупреждает, что через несколько секунд Сакуре начнёт трезвонить Наруто и любезно приглашает прогуляться с ней вместе до «Утки». Зачем-то. Заедет через полчаса. Харуно хочет отказаться — впервые в жизни, наверное — честно, потому что у неё такое ощущение, словно Саске лезет не туда, куда нужно.       Но Учиха бросает трубку (сколько ему лет, чтобы себя так вести?).       — Я не уверен, что задержусь там надолго, — говорит Саске практически слёту, как только Сакура выходит из подъезда.       — Где?       — В «Утке», — Учиха смотрит так, будто бы прозвучавший вопрос — невообразимая глупость мысли. Вероятно, недопустимая, но сейчас отказ от неё для Сакуры равносилен запрету на то, чтобы дышать, потому что в усталую голову приходят только запоздалые глупости, и не по-человечески это отрицать.       Харуно только кивает «ах да», сильнее запахиваясь в пальто.       Какое-то время они с Саске идут молча. В голове у Сакуры множество вопросов, несколько из которых принадлежат младшему Учиха, который, пожалуй, впервые за последнее время вызывается с ней вместе пройтись. Эти клочки детских переживаний быстро затмевает более насущные рассуждения о том, что от морга у Харуно несварение и ранняя стадия голодания: она уже так сильно насмотрелась на пациентов, что больше не может. Закон жизни гласит: «Вместо благ слови тумак», и, наверное, поэтому, где-то тут, совсем рядом перед бледным носом маячит собственный предел Сакуры, который строго разъясняет — семь месяцев. Железные саркофаги в несколько рядов, лаборатория и бледные простыни — они все до единого созданы не для Харуно. Сакура это понимает. Но уйти не может всё те же семь месяцев.       «Гордость — сестрица тупости», — сквозит в сознании, а Сакура только тихо выдыхает горячий пар в воротник пальто.       Синоптики обещают дождь.       — Что-то случилось? — Саске скользит по Сакуре внимательным взглядом, заставляет её мять пальцами пояс пальто. — На работе, — добавляет он.       Сакура догадывается, что дедукцией Саске не обделён, и, видимо, чувствует что-то, что не хочет замечать даже Сакура; но Харуно ловит себя на мысли, что ничего не хочет ему рассказывать.       — Нет, — она растягивает губы в усталой улыбке. — Только морг.       — Тебя… не смущает там работать, — с каким-то чужим и неестественным недоверием прерывает Саске, щурясь. Сакура инстинктивно поправляет причёску.       — Нет. Должно?       Учиха многосложно фыркает.       — Ты хотела в ординатуру.       — Я много чего хотела, — Харуно отстранённо усмехается, разглядывая лужи. Они переливаются водой и бензином; струится под ногами мокрый асфальт.       Вот сейчас, к примеру, Сакура хочет взять в десять раз больше смен, если каждая из них означает потенциальную встречу. Но только перепрыгивает очередную лужу, стараясь не промочить ноги.       — Прохладно, — констатирует факт Сакура.       — Уже осень.       — Да.       Харуно от скуки принимается воображать, какой разговор сложился бы у них с Мадарой.       Её знания о нём достаточно скверные, если уж не слишком; так что, наверное, Сакура бы принялась расспрашивать его о всяком — хотя бы о том, как он при своей-то харизме и удачливости (успешные бизнес решения же можно назвать удачей?) как ей кажется постоянно приходит к ней кем-то погрызанный. Сначала — авария, потом — вывих и ещё пару не особо приятных происшествий.       В конце концов, у Сакуры много работы и она не всегда может его лечить.       В голове бешеной искрой проносится осознание того, что как-то не очень правильно это звучит — расспрашивать о всяком взрослого чужого мужчину, из-за чего Сакура тут же принимается убеждать себя, что это всё от разыгравшего детского интереса, который пробудил в ней и сам Мадара в ту же ночь, когда первый раз показался в её лаборатории.       Работа в морге непыльная, но Сакура искренне надеется, что непосредственное соприкосновение с умершими отпугнёт его так же, как отпугивает и остальных. Мадару, который знает все тонкости этой ноши лучше её самой.       Сакура мажет взглядом по переливающемуся в сумеречных огнях асфальту, а рядом бесстрастно шагает Саске. Харуно знает, что не испытывает к старшему Учиха ничего, кроме мимолётного интереса узнать его как фигуру этого города, и только, но вот Саске не вызывает у неё только грустную благодарность за былое.       Любовь была, да прошла — и более ни стоит и брошенного с безразличием слова. Она в своё время принесла интересные школьные годы (тогда сложные и тернистые, но Сакура сейчас вспоминает их исключительно с теплотой в сердце), но выела из Харуно все силы и даже немного уважения к Саске.       Грустно? Возможно.       Возможно — возможно — возможно; Харуно пытается отвлечься, но перед глазами стоят только жёсткие тёмные волосы, всегда — закреплённые резинкой в низкий хвост.       «Тебе с длинными лучше», — вспоминает она те сухие слова, и оттого весело усмехается — Сакура не собирается копировать чужой стиль и отращивать их так же.       — Что?       — А? — Сакура останавливается перед дорогой, следит за расплывающиеся в мелком дожде светофоре. Саске подаётся вперёд, объясняя:       — Ты смеялась.       — А, это, — Харуно скользит мимолётным взглядом по Саске, серьёзно думая, что бы ответить. Закусывает щёку с внутренней стороны. — Вспомнила Наруто. Мы не виделись с ним уже… около месяца, — объясняет Сакура. — Я думаю, что он, когда узнал, где я работаю, начал меня избегать, — легко шутит она, растягивая губы в улыбке и абсолютно точно не собираясь рассказывать Саске её секрет. — Я тоже ненадолго, — коротко вставляет Сакура, когда несколько красных огоньков сменяются на зелёных людей. — У меня завтра дневная.       И всё же, хоть Учиха говорит, что домой они пойдут вместе, Саске уходит из «Утки» один. Сакура не знает, ведает ли он о том, что его дядя пару раз посещал её больницу или же попросту чувствует, что с ней что-то не так. Но искренне старается не замечать этого, так же, как Саске когда-то не замечал и её. Не потому что внутри до сих пор шевелится обида, а потому что Саске в игнорировании нет равных.       Так же, как Мадаре — в невозмутимости.       «Ты поменяла смены», — получает короткое сообщение Сакура через неделю. Она правда это сделала, но только потому что ей стали предлагать подработку в городской больнице, где в отпуска не хватало лаборантов.       Мадара всегда спокоен, холоден и держится отстранённо — при этом Сакура до сих пор помнит, как почувствовала первое за последние месяцы тепло: ладони, грудь и дыхание у него было бесконечно горячее. Зачем он вообще к ней приходит, зачем устраивает весь этот фарс и постоянно готов слушать её?       Если человек бесчувственный — то пусть так и скажет, надежд будет меньше, но Сакуре даже говорить об этом не нужно, потому что Мадара — неизменный, статный и именно такой.       Мадаре нет равных в невозмутимости; это — первая истина.       «Нужно было уведомить меня. Я вправе знать, когда мой врач не выходит на работу», — читает следом Харуно и старается избегать навязчивый смысл.       — Держи, — Мадара ставит около Сакуры картонный стакан с кофе. Он отпивает из своего, придерживая его за края горлышка пальцами в чёрных перчатках. Сакура только вскидывает брови, рассматривая обёртку стакана в стиле предстоящего Хэллоуина. Оранжевые тыквы на сером фоне — выглядит так, будто бы разбросаны в беспорядке и нарисованы человеком, который не ведает, что творит. Неожиданный выбор для Мадары.       У него же в руках белый стакан с синей надписью другого кафе.       «Странно», — Сакура берёт в руки стакан, открывает носик у крышки. Аккуратно делает глоток.       — Он с кокосом? — поражённо спрашивает она, уставившись на Мадару. — Как вы…       — У тебя в холодильнике стоит кокосовая вода, — Учиха указывает пальцем руки, которая держит кофе, за спину Сакуре. Она оборачивается, скользит взглядом по стеклянной дверцей мини-холодильника.       — А.       Сакура между думами о том, зачем он принёс ей кофе и беспокойством насчёт сегодняшних дел успевает заметить, что волосы у Мадары удивительные.       — Тебе не нравится? — хмурится Учиха, замечая, что Сакура больше не притрагивается к кофе. Она легко вздрагивает, словно выныривает из мыслей в реальность и начинает потеряно сверлить взглядом кружку.       — Нет, что вы, — Харуно давит из себя улыбку. — Просто…       Просто на дворе октябрь, восьмой месяц её службы, во время которой Сакура понимает, как сильно боится этого места. Она вполне сносно уживается в одном помещении с мёртвыми, потому что практически никак не соприкасается с ними, и, раз уж на то пошло, стойкая к таким зрелищам; но сейчас, когда руки из тёплых превратились в ледяные, режим сна бесповоротно сбит, а кусок в горло вторую неделю не лезет, Сакура начинает замечать за собой желание сторониться своей работы. Бесконечные анализы, банки и документы — она вечно сидит за столом, скрючившись, и хоть она с тем же успехом могла так работать в обычной больнице, но суть была в том, что здесь Сакура отдавала себя работе совершенно бесцельно.       На секундочку, смыслом приходить на ночные дежурства становится Мадара. Тот самый Мадара, который не имеет к её работе абсолютно никакого отношения.       — Просто, — повторяет Сакура, лихорадочно стараясь придумать какое-нибудь оправдание для Учиха. Врать ему, если честно, хочется не сильно. Она тупит взгляд в стакан.       — Тяжело даются приёмы пищи в морге, — практически с первой попытки угадывает корень всех проблем Сакуры Мадара. Он понимающе усмехается, делает глоток своего кофе. Сакура, пользуясь моментом, кидает взгляд на часы, не понимая, то ли она так заработалась, то ли Мадара сегодня пришёл к ней гораздо раньше.       Прямоугольник на ремешке показывает половину одиннадцатого. Сакура заступила на смену всего лишь полчаса назад.       — Но не вам, судя по всему, — замечает Сакура, аккуратно усаживаясь на высокий стул почти напротив Мадары. Он легко усмехается, прикрывая глаза.       — Легко терпеть, когда терпишь только несколько минут, — и, словно бы в подтверждение своих слов, он делает ещё глоток. — Я здесь ненадолго.       У Сакуры падает сердце, когда она замечает, что, действительно — Мадара даже своё громоздкое пальто не снял. Она спешит скрыть дрогнувшие губы за стаканом с кофе, отпивая горячий напиток.       — Зачем же тогда зашли?       Мадара отвечает не сразу. Он снова проходится рукой по связанным волосам, отчего Сакура невольно замечает, что они слегка влажные. На улице моросит, — догадывается она, рассматривая чужие широкие плечи, на которых сидит угловатое пальто.       — Ты знаешь, что мой племянник винит себя в том, что ты здесь работаешь? — Мадара испытывающе рассматривает лицо Сакуры, заостряя своё внимание на покусанных губах и бледной коже. У Сакуры под глазами пролегают небольшие тени, и вид её за последнее время становится очень измученным. Она берёт на себя много работы.       Харуно невольно сглатывает, уставившись на Мадару в ответ. Учиха смотрит излишне, так, как нормами правил и приличий в обществе смотреть запрещено, и не потому что в его взгляде читается какое-нибудь напускное извращение или пошлость. Сакура поджимает ноги к длинным ножкам табуретки, чувствуя себя перед ним абсолютно читабельной. Он будто бы видит её насквозь со всеми тяжёлыми мыслями, вопросами и переживаниями о том, что Харуно уже второй день до дрожи хочется кокосового молока. Она вцепляется пальцами в картонный стакан и начинает сверлить взглядом несчастный кофе, чувствуя, как собственное бессилие грызёт ей пятки.       — Не думаю, что это так, — отвечает Сакура, бросая взгляд куда-то влево на стену. Мадара только прищуривается, наблюдая, как черты лица Харуно становятся более заострёнными и грубыми. Она напряжена, но из-за всех сил старается подавить в себе это.       «Почему он вообще заговорил о Саске?» — липкий вопрос дёргает за язык Сакуру, подстёгивает задать его вслух. Но, чёрт возьми, — Мадара раньше никогда не заговаривал с ней ни об их знакомстве, ни о своём племяннике в частности. Сакура только выпрямляет спину, стараясь сидеть увереннее и продолжая мять пальцами картон.       — Я тоже, — Мадара резко усмехается, отпивая ещё кофе. Он ловит взгляд Сакуры и объясняет: — Судя по тому, что он ни разу не навещал тебя здесь, не так ли?       — Я не пациент больницы, чтобы меня навещать, — говорит Сакура, вовремя поправляя себя от слов: «я не в больнице».       — Ты понимаешь, о чём я, — Мадара со стуком ставит стакан на белоснежный стол. — Мой племянник однажды выбрал путь дурака и теперь расплачивается за это. Но, судя по всему, — Учиха режет взглядом по Сакуре, — получается у него скверно.       — Я бы так не сказала, — спешит вставить Сакура. — Он не обязан бывать здесь, так же, как кто-либо другой, так что, — она хмурится брови, уверенно рассматривая Мадару. — Не упрекаете его.       — Я буду упрекать Саске столько, сколько сочту нужным, — Учиха встаёт со стула, чем заставляет Сакуру нервно дёрнуться. — Но — я здесь не для этого, Сакура-чан, — он растягивает губы в кривой улыбке.       Сакура заметно вздрагивает, сильнее сжимая пальцами мятый стакан. Сердце начинает биться в истерической лихорадке.       Он впервые называет её по имени.       Пусть и с дурацким суффиксом, который именно сейчас тоже, кстати, звучит просто изумительно и заставляет колени дрожать от волнения. С некоторой насмешкой в голосе, которая прошивается мимолётным беспокойством, что сама себе выдумала Сакура. И так небрежно — сказанное между строк всегда важнее прямого текста. Харуно пугается собственной мысли о том, что, если Мадара сделает так ещё раз, она пойдет с ним куда угодно.       — Для чего же? — выдавливает она из себя томящихся в груди вопрос.       Мадара легко усмехается, рассматривая хрупкие плечи. Он знает, что Сакура не так проста, как кажется, и что в ней есть сила и уверенность (видел, как она справилась с его ранами, когда он пришёл к ней в самый первый раз), но считает, что этот морг — не то место, куда ей нужно всё это великолепие отдавать. Сакура сидит перед ним на высоком жестяном стуле, не достаёт до пола ногами и периодически поправляет свитер с широким горлом, поверх которого небрежно накинут докторский халат. Мадара видит, что она устала, и хочет всё это бросить уже давно, но почему-то каждый раз останавливает себя. И он хочет узнать почему.       — Чтобы забрать тебя отсюда, — говорит Мадара. Сакура готова рассыпаться на триллионы кусочков от того, как спокойно Учиха это произносит.