Кровь и ночь. История Линто

      Неправильно думать, что наша, человеческая, жизнь состояла и состоит лишь из ужасного. Ведь был и праздник весны, и сбора урожая, и наступления нового года, и свадьбы, и рождение детей… И мы танцевали, смеялись, прыгали через костры, забывая о том, что принадлежим кому-то. И пусть часть урожая приходилось отдавать ваартану, а матери и отцы боялись, что новорождённого могут убить, если он чем-то придётся не по нраву, мы умеем быть счастливыми.       В тот день я первым заметил, что из почек проклюнулись первые нежные листочки. Мне было восемь, и до того удача мне не благоволила. Но я, именно я увидел, что пришла весна. А мы считаем, что она наступила, не тогда, когда сошла большая часть снега, а когда на глаза попалась юная листва. Я побежал к родителям. Меня переполняло ликование, и я кричал. Это значит, что скоро новый год. Что отец осторожно срежет несколько веточек и поставит их в воду, и листья распустятся в доме, в самом видном месте. И так будет в каждом доме.       Винаийр не могли убить в нас радости. Не могли лишить радости видеть, как лопаются почки, как бегут ручьи и возвращаются птицы. Мы наслаждались хотя бы этим, и сквозь страх, обречённость, ожидание бед, рвалось счастье. Теперь я старик. Я многое видел, терял друзей, надежду, понимание, зачем жить, но до сих пор уверен, что как бы ни было страшно, подвернётся повод для улыбки.       Но я не мог знать, пока бежал, размахивал руками и кричал о первых листьях, что нашу деревню настигнет новая беда?..       В тот день мы веселились почти до утра. Не спали и маленькие дети, и древние старики. Всё можно, всё простительно, если пришла весна. Я носился вместе с прочими детьми, дурачился, корчил рожи… Мама и отец не одёргивали меня, как обычно бывало. Не до того им было – я застиг их целующимися за нашим домом, и они смеялись.       Под утро все столь же дружно завалились спать. Я и мои родные проснулись оттого, что кто-то колотил в дверь нашего дома. Я вскочил как ошпаренный и услышал, как ругается отец, идя смотреть, кого принесло. Плача, в дом вбежала соседка, и стала расспрашивать моих родителей, не знают ли они, где её дочь, ведь моя мать была с ней пока мы праздновали. Несмотря на возраст мама и эта девушка дружили.       Но ни мать, ни отец не знали ничего.       Сперва мы думали, что девушка загуляла с каким-нибудь парнем, может, с кем-то свела её в эту ночь судьба. Но никто ничего не слышал и не видел, да и все видные парни деревни оказались на месте.       Мать пропавшей девушки рыдала в голос и заламывала руки. Из её бессвязных криков никто не сумел выцепить полезного.       Мужики напали на след несчастной к исходу вторых суток после пропажи. Понятно было, что девушка отправилась на прогулку в поля, но что могло её на это сподвигнуть, презрев веселье и вкусную еду? Ни крови, ни трупа, ни следов борьбы. Девушка дошла до середины поля и будто бы растворилась в воздухе. По началу подумали, что её, а она была весьма красива, мог выкрасть какой-нибудь бравый воин ваартана. Им не впервой. Но обнаружилось бы хоть что-то, указывающее на это! Но ведь нет…       Мы погоревали, поплакали. Однако жизнь шла своим чередом, и вскоре жуткое происшествие стало терять остроту. И вот, когда мы было забыли обо всём, пропал мальчик, мне ровесник. Как в случае с подругой моей матери, никаких следов не нашлось.       А тем временем сам ваартан зачастил к нам с визитами. Отцу казалось, что он пытается разузнать о чём-то. Но ваартан не расспрашивал нас. Не задавали вопросов и его воины. Но они что-то искали. Или кого-то. Постепенно это стало ясно всем.       И снова пропажа. На сей раз девочка, пасшая гусей. Её старший брат утверждал, что слышал, как гуси внезапно загоготали и забили крыльями, будто испугались чего-то. Мальчик не нашёл сестру, когда прибежал выяснить, что стряслось. В память о ней осталась примятая трава в том месте, где она сидела.       Тут-то мы не выдержали и отправили людей на поклон к ваартану. Они вернулись ни с чем, а самым упрямым пригрозили отрезанием языка. Отец потрясал кулаками и грязно ругался, крича, что ваартан, верно, знает, что происходит, но предпочитает закрывать глаза на гибель людей.       Я, как и все, боялся выходить на улицу. И подавно, никто не смел выходить из дому после наступления темноты. Живя бок о бок со смертью, приучаешься не бояться её, но пропадать, утащенному неведомой силой, не оставив ни следа, лишившись права упокоится в честной могиле и на прощальные слова родных и друзей… Лёжа без сна на своей скамье, я думал над неразрешимой загадкой. Я боялся шорохов и скрипов, вставая порой, чтобы выглянуть в окошко. И вместе с тем меня мучило любопытство. Я хотел хоть краешком глаза увидеть то, что уносит людей. Оно ведь не заметит меня. Не заметит же?.. В одну из таких-то ночей меня осенило.       Люди пропадали, и то, что их уносило, не оставляло ни единого следа. Но это невозможно. Даже после самого осторожного зверя можно заметить примятую траву и хоть одну сломанную веточку. Оно могло ничего не оставить после себя, если только… Если только оно прибывало по тому, на чём невозможно оставить след. Я аж хихикнул в темноту. Я был твёрдо уверен, что нашёл правильный ответ и удивлялся, как восьмилетний мальчик мог додуматься, когда взрослые мужики и бабы нет. И, полный решимости рассказать о своей догадке родителям, уснул.       Не сбылось.       Но я оказался прав.       Ваартан прибыл снова и приказал собрать всех нас. Его воины согнали жителей деревни на площадку. Сразу трое, сгибаясь от натуги, принесли большущий мешок, выпачканный чем-то бурым, и под удивлённые возгласы толпы вывалили на землю то, что в нём находилось.       Я ахнул, ухватившись за штанину отца.       Тварь из мешка походила на удивительно уродливую птицу или же летучую мышь. Кожистые крылья, покрытые белёсым пушком, изломанные и окровавленные, расстелились по земле. Морду её я разглядывать не рискнул, зато на глаза мне попались огромные изогнутые когти. Объёмистое брюхо сплющилось.       - Он отяжелел и потому мы легко одолели его, - объявил ваартан. – Он съел всё, что припас, в один день. На свою беду.       Много странных, а то и страшных существ обитает в нашем мире, помимо всем привычных животных, вроде волков, лис, медведей, зайцев и прочих. Сей жуткий крылан, видимо, по ошибке залетел в наши края.       Джита удивительно ловко вышивала. Из крикливой и несносной девчонки она превращалась в сосредоточенную и не знающую усталости мастерицу, и из-под её руки выходили горы, леса, поля, травы и цветы. Сама ваарта заказывала юной служанке вышивку. Сейчас Джита сидела, скрестив ноги, и против обычного, мало обращала внимание на работу.       Я сидел рядом, притворяясь, что читаю (ваарта лично учила меня грамоте), а Джита разговаривала с подругой.       - Эта Иирта такая странная. Всего боится. Я бы на её месте прыгала бы до потолка от счастья. Служить самому Мир’та’саану и вынашивать его дитя. Родит девочку, и может статься, каатзаран даст ей вольную.       - Говорят, каатзаран жесток с ней.       - Говорят, - фыркнула Джита. – Он величайший из воинов. К лицу ли ему отыгрываться на беспомощной девчонке? А с рабами все строги. А вот наложниц холят и лелеют. Вон, Зиракка наша вся в жемчугах ходит и золоте. Как её ваартан заприметил, так она горя не знает.       Я скривился. Нашла, кем восхищаться. Упомянутая Зиракка, по-видимому, и до милостей от ваартана была несносной, а уж теперь… Ходит, задравши нос, будто прочие пыль под её ногами. А ведь была такой же: драила полы, мыла посуду, ложилась поздно, вставала рано.       - Ну у ваартана жены теперь нет. Конечно, туго ему без бабьей-то ласки.       - Зато у каатзарана есть. Ваарта Энир’рат.       - Каатзарану не до жены. Он готов ласкать любую женщину, но не её.       Джита рассмеялась.       - Представляю, какая эта Энир’рат тогда язва.       - Да хватит о них! Лучше расскажи, Джита, какими там глазами на тебя тот парень смотрит, с конюшни?       Я ушёл от них, не желая слушать сплетни и пустопорожние разговоры. Книгу оставил где сидел. Всякий раз, как кто-то упоминал положение Иирты, у меня портилось настроение. Со второго завтрака я утаил кое-какие сладости. Почему бы не отнести их ждущей дитя. Да, о беременных сама жизнь велит заботиться и кормить хорошо. Так я оправдывал себя, сжимая в кулаке большой пряник, который жуть как хотелось съесть самому, аж слюнки текли. Я так не сказал бы тогда, в четырнадцать, но видеть, как затравленное выражение исчезает из глаз Иирты и его сменяет счастливый свет, было как наблюдать восход солнца после длинной и тёмной, хоть глаз коли, ночи. Она, пусть робко, но улыбалась, видя меня, и это наполняло моё сердце трепетом.       Ваарта Лиз’аира может осыпать меня милостями, прощать то, что другим нет, может учить меня писать и читать, но сердце не затронет. Она – винаийр, и этим сказано всё.       Иирта плакала.       - Что случилось?       - Уходи, - замахала она на меня. – Господин запретил мне видеться с тобой.       - Если он узнает, скажи, что я сам пришёл.       Иирта была на кровати. Я сел на другой конец и протянул ей пряник.       - Держи. От сладкого будет легче.       Она нерешительно взяла пряник.       - Так что случилось?       - Наложница господина Лир’ман’тавара наговорила всякого…       Так. Зиракка. Лишь она могла.       - От неё другого не жди. Задрала нос. Мы теперь все для неё ничтожества. Она не била тебя?       - Нет… Она спросила у меня, почему, раз я принадлежу самому Мир’та’саану, на мне ни единого украшения и хожу я в старом платье. Ну я ответила, что господин не считает нужным одаривать меня. И она начала: значит я плохо его ублажаю, да как он на такую как я положил глаз, что моя судьба помереть в нищете, когда меня выкинут, и что веснушки мои ей не нравятся. И это при всех. Многие рассмеялись… А она выгнала меня, мол, у неё от моего вида настроение упало. Я уходила и слышала, как она дальше гадости про меня стала говорить. И этот смех…       Бывает так, что раб, возвышаясь, унижает товарищей по несчастью. Зиракка всего две недели в милости у ваартана, а зазналась - дальше некуда. Мне нечем было утешить Иирту. Признаюсь, мне очень захотелось сделать Зиракке какую-нибудь гадость. Но зла во мне хватило только на мысль поставить ей подножку.       - Она дрянь, - сказал я Иирте. – Не обращай внимания на её слова.       Иирта подняла на меня полные отчаяния глаза.       - Но она права… Господин терпит меня только из-за того, что я ношу его дитя. Нет, не ради ребёнка!.. Ему любопытно. И им.       Я не стал признаваться, что слышал тот разговор.       - Нет в таком радости. Лучше быть свободным. Ты… Ты не пробовала бежать?       - Я?..       - Я хотел. Но не знал, куда мне податься.       Иирта отвела взгляд.       - Я пыталась. Не одна. Меня подговорила одна женщина… рабыня брата каатзарана, убившая наследницу.       Я до крайности удивился. Та самая? Иирта с ней знакома?       - И чем всё закончилось?       - Нас поймали. Потом меня всего лишь выпороли, а вот Адешу… Насколько я знаю, её жестоко пытали и собирались казнить. Наверняка её уже нет в живых.       - Как вы бежали?       - Адеша провела меня тайным ходом в лес. Нас искали с собаками. Адеша хотела убить меня. Умри свободной – так она мне сказала…       Я подсел поближе к Иирте и успокаивающе дотронулся до её руки. Иирта было отдёрнула её, но не стала.       - Господин Сид’мер’тин, брат каатзарана, вступился за Адешу. Он бился с братом и проиграл. Господин Мир’та’саан убил его.       - Это я знаю. Что каатзаран убил собственного брата. Это теперь многие знают.       Волосы у Иирты ярко-рыжие и мягкие на вид. Тогда я не рискнул дотронуться до них. Мучительно было понимать, что каатзарану это доступно. Но я сидел рядом с ней, моя ладонь накрывала её, и Иирта не убирала руку. Я радовался этому. У рыжих часто очень светлая кожа. Такая была и у Иирты. И почти вся в веснушках.       - Эта дура неправа. Ты красива.       - Ох…       - Так и есть!       - Лучше бы я была уродкой. Каатзаран не забрал бы тогда меня с собой.       - Ну… Это не первый и не последний его грех. Я всё думаю… Неужели винаийр устраивает то, что их новый правитель братоубийца? Что он встал на сторону пришельцев?       Иирта вздохнула. Отняла у меня руку.       - Когда собирались на охоту… Ты видел, что и каатзаран, и господин Лир’ман’тавар, и его дочь вздели броню? Разве это нужно на охоте?       - Они боялись нападения? – догадался я.       Иирта пожала плечами.       - Скорее всего. Я слышала, что каатзаран приказал своим воинам удвоить бдительность. Посмотри – они стерегут дом господина Лир’ман’тавара наравне с его собственными воинами. А Диир’уай’ерн почти не отходит от каатзарана.       Воин, нашедший меня в лесу… Действительно, я часто видел его подле Мир’та’саана.       - Имел несчастье быть с ним знакомым, - я усмехнулся. – Он – кто?       - Каатзаран ценит его больше всех. Советуется с ним. Да, принимает решение всегда сам. Но – советуется. Мне говорили, что нет у каатзарана того, кто был бы ему больше предан.       Видимо, Диир’уай’ерн теперь у Мир’та’саана и в телохранителях.       Я пожал Иирте руку.       - Ешь пряник. А мне необходимо кое-что сделать.

***

      Правило, что слуги встают ни свет, ни заря, теперь Зиракки не касалось. Она вставала, когда хотелось, нередко с кровати ваартана, и, зевая, принималась наблюдать, как работают остальные. И того было ей мало. Она любила поправлять, поучать и ругать. Зиракка была очень красива, и её тёмные, с поволокой, глаза устремлялись то на одного, то на другого, но ни на ком не задерживались. Ваартан купил её, да не на невольничьем рынке, а в месте совсем особенном, и, поговаривают, выложил целое состояние. Почему? Зиракка была особенной рабыней, из тех, кого обучают радостям тела. Отбирают самых красивых девочек, учат танцевать, петь, сочинять стихи и рисовать, а ещё ублажать мужчин. Такую вот умелицу и приобрёл ваартан. Но сперва задумал сломить в ней гордость, потому и велел Зиракке мыть, готовить, убираться, шить наравне со всеми. Длилось это год. Лир’ман’тавар обращал на неё внимания не больше, чем на прочих. Но недавно приблизил к себе. Верно, решил проверить, не позабыла ли она своих умений. Пела и танцевала Зиракка, надо признать, замечательно. При всей неприязни этого я не мог у неё отнять.       Иирта права, судьба некрасивых человеческих рабынь в чём-то легче. Господин может приблизить красавицу, а может вышвырнуть. Может одарять драгоценностями и богатыми тканями, а может ударами. Может быть ласковым, а может брать силой и как захочется ему. Мужчина-винаийр признаёт главенство женщины-винаийр, но с человеческими ведёт себя как заблагорассудится. Война – так человеческая женщина такой же трофей, как золото и каменья. И полнятся дома винаийр живым бесправным товаром. Кто-то до старости драит полы и гнёт спину в тяжёлом труде, а другие восходят с господами на ложе, бывает, рожают детей, становящихся такими же слугами. Винаийр мог дать вольную рабыне, если та рожала девочку, но такое происходило редко. Да и легко сказать. Никто не забудет, что ты был или была в неволе. Не забудет, что ты – человек.       А идеальная наложница такова: у неё должна быть тонкая талия, большие, но не слишком, упругие груди, между которыми мало расстояние или его вовсе нет, крутые, но не полные и не дряблые чресла, густые, длинные волосы, лучистые глаза, её наружные губы должны быть пухлыми и почти полностью закрывать внутренние, и чтобы она удаляла волосы на лобке, чтобы господин мог видеть и наслаждаться правильной формой. Наложница должна быть улыбчивой и предугадывать малейшие желания и сходить с ума от одних только пальцев господина в своём лоне. Она не обязана получать удовольствие, но должна притворяться, что ей хорошо, должна стонать и извиваться, царапать любовнику спину, но не слишком сильно при том. Требовалось также умение поддержать беседу, развлечь разговором, но до любви, а не после. Не так хороша наложница, проведя ночь с которой, её господин остаётся способен разумно рассуждать!       Зиракка ходила промеж нас царицей. Она была такой, как себе представляют отличную наложницу: большая грудь, крутые бёдра, осиная талия, длинная шея и белоснежная кожа. Год, проведённый в роли простой служанки, не испортил её красоты.       Но кое-что омрачало блестящую жизнь Зиракки: ваарта Лиз’аира её ненавидела. Моя госпожа не могла стерпеть, что место её покойной матери заняла какая-то рабыня. При мне она ругала Зиракку последними словами, уверяла, что найдёт способ сжить выскочку со свету или хотя бы сделать так, чтобы отец вышвырнул её за дверь. И глаза ваарты всякий раз полыхали таким огнём, что мне становилось не по себе.       Мать Лиз’аиры и супругу Лир’ман’тавара звали Лин’зера, «главная радость». Лиз’аира любила её отчаянно, и до сих пор скорбела о её гибели, хоть с тех пор прошло много лет.       Зиракка и ела теперь отдельно. Ваартан выделил ей просторные покои, куда часто стал захаживать. Оставаться на ночь. Мы видели на шее Зиракки ожерелье с изумрудами и золотые браслеты на запястьях. Наверно, они славно звенели, пока Зиракка танцевала для ваартана. И хотя тот подарил дочери украшения богаче, злость Лиз’аиры не поддавалась описанию.       - Удавить бы мерзавку этим ожерельем, - цедила ваарта.       Я был далёк от мыслей об убийстве, но нахалку следовало поставить на место. Подножку я Зиракке так и не поставил, зато добавил в её любимые духи скисшей лошадиной мочи. Ох она и ругалась, выбрасывая их, грозила, что найдёт сделавшего это и похоронит в навозной куче. Но я устыдился своей выходки – невеликий из меня мститель. Признаваться, правда, не стал.       Мир’та’саан выздоровел удивительно быстро. Диир’уай’ерн по-прежнему ни на шаг от него не отходил. Мы тайком шутили, что он и в уборной приглядывает за каатзараном. Интересовала нас и собачья преданность Диир’уай’ерна. Джита предположила, что Диир’уай’ерн и Мир’та’саан любовники, и мы громко хохотали, а иные в красках расписывали, как в таком случае Диир’уай’ерн «служит» каатзарану. Слуги терпеть не могли злого и надменного Мир’та’саана, и я радовался, что многие разделяют мою ненависть.       - И вот приходит ваарта к Мир’та’саану, - шутила Зиракка, соизволившая почтить нас своим присутствием. – Приласкай меня, говорит. Отдёргивает одеяло, готовясь возлечь, а на кровати… Диир’уай’ерн. И голый при том! Ну ваарта и бух в обморок.       - Да ну тебя, - Джита сморщила нос.       - А тебя ещё и подальше. Ну так вот. Очухивается ваарта и такая: тебе что, меня мало? А Мир’та’саан, ничуть не смущаясь, отвечает: его дырка туже!        Никто не стал смеяться, ничего не сказал. Мы замерли в животном ужасе.       В дверном проёме стояла Лиз’аира и лицо её было белее мела.       Зиракка медленно обернулась. Закрыла рот руками.       Ваарта зашла. Её трясло, красивые черты исказила ненависть.       - Вот, значит, как наши слуги шутят. Значит, вот как ты, Зиракка, говоришь.       Зиракка отступила.       Я и другие слуги сгрудились в углу. Заступаться за Зиракку никто и не думал. Свои бы шкуры сберечь. Да и как её отстоять? Ваарте не с чужих слов передали, сама услышала. Лиз’аира вцепилась Зиракке в волосы, ударила коленом в живот. Зиракка закричала.       - Тварь! Какая же ты тварь!       В сторону полетело изумрудное ожерелье. Зиракка упала, закрывая голову руками, но это ей мало помогло. Ваарта драла её как дикий зверь.       - Пощадите! – взвыла Зиракка.       Ваарта подняла рабыню с пола за волосы, ещё раз ударила в живот и потащила в коридор, крича:       - Смотрите на эту дрянь! Послушайте, что она скажет! Ну, будешь ещё шутить?! Шути – сейчас тебя услышат все!       Зиракка рыдала и умоляла о милосердии.       Ваарта рвала на ней одежду, сдирала с рук золотые браслеты. Мы бежали за ними, Джита что-то испуганно кричала.       Лиз’аира протащила служанку через весь коридор, попутно стуча в каждую дверь. Люди и винаийр выходили посмотреть, что происходит. Я испугался не на шутку, увидев вдалеке чёрные косы Мир’та’саана. Ваарта пинками выгнала Зиракку во внутренний двор и швырнула на середину. Зиракка встала на колени и умоляюще воздела руки. По её лицу текла кровь, один глаз заплыл.       - Отец тебя одевал и ласкал, а ты так шутишь о его дочери?! – кричала ваарта, снова и снова отвешивая Зиракке пощёчины. – Сука! Мразь! Гнусная пиявка!       Народ стремительно расступился – пришли Мир’та’саан, Диир’уай’ерн и сам ваартан.       Увидев свою наложницу в столь прискорбном виде, Лир’ман’тавар воскликнул:       - Дочь! За что ты её бьёшь?       - Каат! Ты бы сам её избил, если бы услышал, как она порочит наши имена!*       И Лиз’аира слово в слово пересказала шутку Зиракки.       Лир’ман’тавар воззрился на свою наложницу.       - Как это понимать?       Зиракка заламывала руки.       - Я больше не стану… Прошу вас… Молю… Я буду снова мыть полы, вставать рано, воду носить! Пощади-ите…       Мир’та’саан посмотрел на нашего ваартана, и, видимо, прочёл в его лице одобрение. Ваарта провела с ним ночь, он вручил ей свой браслет. Оскорбление, нанесённое ей, оскорбление и для него.       Зиракка сжалась в комок.       - Ты слабо бьёшь её, Лиз’аира. Я покажу тебе и прочим, как нужно бить дерзких невольниц.       И Мир’та’саан ударил Зиракку кулаком в лицо. Ударил так, что все услышали хруст сломавшихся костей носа.       Лир’ман’тавар развернулся и ушёл, не произнеся более ни слова. Он отрёкся от наложницы – вот что это означало.       Зиракка без чувств упала к ногам ваарты и Мир’та’саана.       А на следующий день Мир’та’саан объявил, что берёт Лиз’аиру второй женой. И сказал, что она достойна разделить и разделит судьбу народа, называемого Лилит’Аме’р.