Кровь и ночь. История Линто

      В древние времена жила тоарзаран Лирт’меиз, и была у неё дочь-наследница по имени Кад’тия, девушка удивительной красоты и удивительной же силы. Она была умелой наездницей, лучше многих воинов владела мечом и копьём, а взгляды её сражали наповал всякого мужчину, который имел честь удостаиваться беседы с нею. Тоарзаран Лирт’меиз любила дочь больше всего на свете и гордость переполняла материнское сердце. Но настала пора, и Кад’тия полюбила. Однажды в замок прибыл странный гость: его лицо было скрыто под вуалью, одежда богатая, но поношенная, а при себе незнакомец не имел ничего, кроме меча. Пришелец оказался винаийр, он назвался Мирдом и сказал, что не может открыть своё настоящее имя, потому что сперва должен искупить свой позор, который и заставил его отправиться в путь. Тоарзаран лично опрашивала Мирда и ей показалось, что этот винаийр далеко не прост. Но, будучи гостеприимной владычицей, не стала ни на чём настаивать, а приказала обустроить путешественника.       Кад’тия сидела в ногах матери, пока та опрашивала гостя, и смотрела на того во все глаза. Она не видела его лица, но слышала мягкий, располагающий голос. Мирд заинтересовал её не на шутку. Когда наступил вечер, то, преодолев сомнения, дочь тоарзаран пришла в покои, выделенные для гостя. Мирд встретил её с почтением.       - Мать не спросила тебя, а я спрошу. Прости, ваартан Мирд, но я не могу даже понять, молод ли ты или нет. Я слышала только твой голос.       Тогда Мирд приподнял вуаль, и тоар’ван* ахнула, увидев, что он достаточно молод и очень красив. Ещё она отметила, что волосы Мирда не заплетены в косы, хотя и длинны. Видимо, не так страшен был его позор, раз ему их не отрезали. Но и Кад’тия, подобно матери, не стала расспрашивать лишнего. Пожелав гостю хорошей ночи, тоар’ван ушла к себе.       Будучи смелой и сильной, Кад’тия часто собирала воинов и отправлялась на охоту. И всякий зверь, почуяв её и её отряд, бросался прочь. Как-то раз Мирд попросил взять его с собой, и тоар’ван, чувствующую к гостю расположение, долго уговаривать не пришлось. Случилось так, что они оторвались от прочих и заплутали, что было странно, ведь с тоар’ван никогда не приключалось такого. Наконец Кад’тия выбилась из сил, и Мирд предложил отдохнуть.       - Странно, что я не смогла отыскать дороги. Я знаю этот лес с детства и никогда ранее не случалось такого, чтобы я потерялась.       - Всякое бывает в первый раз, моя ваарта, - ответил Мирд. – Посидим, отдохнём, и, может статься, с новыми силами найдём дорогу обратно.       И они говорили и говорили, о прошлом, о настоящем, о будущем, и вдруг обнаружили, что держатся за руки и между их губами расстояние совсем небольшое. Тогда-то сильная и отважная тоар’ван уступила слабости и упала в объятия гостя. Они познали друг друга на сочной лесной траве, под ярким солнцем, проникающим сквозь листву, а после долго не могли отпустить друг друга.       - Ты запала мне в душу, светлая ваарта, - сказал Мирд, - но я не в силах остаться с тобой навсегда. Не сейчас. Сперва я должен искупить вину.       - И какую же? – спросила Кад’тия, забыв, что гость не желает об этом говорить.       Красивое лицо Мирда помрачнело.       - Всему свой черёд, - сказал он. – Любовь моя, ты всё узнаешь, как придёт время.       - Любовь моя? Ты назвал меня так? Тогда и я назову тебя своим возлюбленным!       И чудо! После того, как тоар’ван и таинственный винаийр открылись друг перед другом в чувствах, то, когда встали и привели себя в порядок, быстро нашли дорогу обратно.       О случившемся в лесу Кад’тия не поведала матери. Тоар’ван стала тихой и задумчивой, и стала больше заботиться о красоте и нарядах, чтобы в глазах возлюбленного представать совершенством. И что бы она ни делала, всё было ради его взглядов и пылких снов. Снова и снова девушка открывала двери своих покоев перед тем, кого любила. Мирд без устали твердил, что любит её, однако день ото дня становился всё мрачнее и мрачнее, будто ждал чего-то плохого. И как-то раз, держа его сумрачное лицо в ладонях, Кад’тия спросила:       - В чём твоя печаль?       Мирд поцеловал её. Глухо прозвучал его голос:       - Я полюбил тебя, и, кажется, должен быть счастлив. Но во мне нет радости. Я должен искупить свою вину. Но не могу найти в себе сил, чтобы сделать то, что исправит содеянное мною. Наверное, лучше мне уехать.       Снова Кад’тия уступила слабости - зарыдала.       - Ты дал мне счастье и хочешь теперь отнять?! – вскричала она. – Мать любит меня, исполняет все мои желания, она не станет препятствовать. Останься! Будь моим мужем. Я зову тебя в мужья!       - Пока я не искуплю вину, нет мне будущего. Прости, любовь моя. Ты красивее всех дев, что я когда-либо встречал… Я полюбил тебя, и не смогу отдать тебя другому.       - Что?!       Мирд обнял её и поцеловал, а затем вышел из покоев тоар’ван. А девушка, когда за ним закрылась дверь, упала на ложе и до утра пролежала, как мёртвая. А утром узнала, что её возлюбленный уехал.       Брала ли тоар’ван меч – меч падал на землю из ослабевшей руки. Надевала ли новый наряд – но красота поблекла. Ничего не радовало Кад’тию. Тоарзаран Лирт’меиз, видя горе дочери, тоже печалилась и сожалела, что приняла в свой дом того, кто разбил сердце любимого дитя. Тоарзаран даже отрядила воинов на поиски Мирда, но тот как камень, брошенный в воду – надёжно исчез. Шло время, и тоар’ван стало так плохо, что она слегла и стала отказываться от пищи. Поблекли лучистые глаза, осунулось прекрасное лицо, высохли нежные руки. Тоарзаран Лирт’меиз стояла перед ложем дочери на коленях и плакала, не скрываясь. Но однажды Кад’тия очнулась, попросила поесть. А после встала, шатаясь от слабости, и в глазах её пылал прежний огонь.       - Пусть мой младший брат наследует, коли я не вернусь. Мужчины не глупее нас и тоже могут править. А я отправлюсь на поиски.       Тоарзаран умоляла дочь оставить эту затею, но Кад’тия пригрозила, что снова не будет ни есть, ни пить и умрёт. Тогда мать, страдая, отпустила её.       Кад’тия взяла с собой двух самых сильных и отчаянных воинов, оседлала лучшего коня, взяла свой верный меч и простилась с матерью. Множество винаийр и людей вышли провожать её, и многие неподдельно страдали, ибо она была учтива с первыми и добра ко вторым.       И Кад’тия искала любимого где только могла. Расспрашивала винаийр и людей, часто рискуя жизнью, но никто не встречал мужчину, называющего себя Мирдом. Скорбь и отчаяние переполняли её, но девушка не сдавалась. Она твёрдо решила, что-либо найдёт возлюбленного, либо примет смерть. Один из воинов полюбил её за то время, пока они путешествовали, но Кад’тия осталась глуха и слепа к его чувствам.       Однажды Кад’тия очутилась в таком древнем и обширном лесу, которому ни чета был растущий в окрестностях замка тоарзаран. И там на неё напал большой и свирепый зверь. Воин, влюбившийся в Кад’тию, вступил с ним в схватку и получил тяжкие раны. Он умер на руках ваарты и друга. Тёмная ночь опустилась на разум Кад’тии. Она села подле погибшего и застыла. Только через два дня и две ночи она пришла в себя и увидела оставшегося в живых воина, по-прежнему оберегающего её.       - Спать бы и спать мне в этом лесу. Может, хоть во сне любимый навестит меня.       И воин сказал ей:       - Не могу я видеть, как вы страдаете, моя ваарта. Смелой и сильной помню я вас, а теперь вы словно человеческая женщина – слабая и желающая вызвать жалость.       Сперва Кад’тия разгневалась на такие слова, но потом признала правоту воина.       - Я не буду жалеть себя.       И поиски продолжились.       Однажды Кад’тия и воин встретили на пути старца. Это был человек. Он окликнул их, и за свою дерзость чуть не расплатился жизнью. Но Кад’тия не позволила своему спутнику убить его.       - Что нужно тебе, человек?       - Я наслышан о госпоже, ищущей пропавшего любимого. Я могу помочь.       - Не лги мне! – вскричала тоар’ван. – Не лги, иначе мой воин убьёт тебя, как и хотел!       Старик поклонился до земли.       - Я бы не посмел лгать, госпожа. Я встречал винаийр, называвшего себя Мирдом.       Кад’тия побледнела и пошатнулась.       - Где?..       - Я приведу вас туда, где видел Мирда.       - Веди. Но обманешь – и смерть твоя будет страшна, - предупредила Кад’тия.       Старик повёл их в человеческое селение. Кад’тия увидела самый маленький и неказистый дом, каким-то чудом не рассыпавшийся в прах, покосившийся и неуютный. Старик сказал, что это дом его и его жены.       - Я вижу перед собой лишь старую развалину, а не дом. Разве стал бы винаийр жить тут?       - У него не было выбора, - спокойно ответил старик. – Как-то ночью в дверь постучали. Я открыл и увидел мужчину. Он был ранен – в плече торчала стрела. Жена принесла свет, и мы поняли, что он винаийр. Страх обуял нас, но гость, даже такой, всё равно гость. Мы приютили его. Он долго болел и в бреду всё время повторял одно и то же имя: Кад’тия. А когда выздоровел, то от души поблагодарил нас. И оставил нам вот это.       Кад’тия взяла то, что протягивал ей старик, и узнала серебряный браслет, который не раз видела на руке возлюбленного.       - Когда он ушёл? Он сказал, кто его ранил?       - Пока он был ещё в себе, то сказал, что за ним снаряжена погоня. А потом, в бреду, что его брат не простит нарушенного обещания.       Со смущённым сердцем Кад’тия ушла от старика. Тот указал ей сторону, в которую ушёл Мирд, но как найти одного в бескрайних землях? Тем временем случилось ещё одно несчастье. Конь Кад’тии споткнулся и сломал ногу. Тоар’ван пришлось добить его, и воин уступил ей своего коня. Они шли в неизвестность. По пути им попадались одни только человеческие селения, и приходилось прятаться, ибо не все в тех местах боялись винаийр и подчинялись им. Стыдно было наследнице престола и храброму воину таиться, но что было делать? И они терпели унижение.       Но чаша переполняется, и проливается, и сколь бы ни были страшны несчастья, рано или поздно им приходит конец. Кад’тие повезло.       - Неужели я нашла его след? – вопрошала она со слезами на глазах. – Неужели я снова коснусь его руки и загляну в глаза?       Ничего не осталось от прежней Кад’тии, дочери тоарзаран Лирт’меиз. Взглянув в прозрачные воды ручья, Кад’тия увидела осунувшееся, похудевшее лицо, поджатые губы с морщинами вокруг них. Богатая одежда истрепалась в пути, сбились подошвы сапог. Гордая воительница и наследница превратились в бродяжку. Что скажет Мирд, встретив её? Узнает ли?       Они отправились вдоль ручья, воин пешком, а тоар’ван верхом на его коне. Наступил ветер, сгустились тучи и из леса с пронзительными криками вылетело множество воинов. Они окружили Кад’тию и её спутника.       - Что вам надо?! – преисполнившись гнева, спросила Кад’тия.       Воины расступились и вперёд выступил мужчина, молодой, но с седыми прядями в заплетённых в косы волосах. И Кад’тия вскрикнула, ибо он был похож на Мирда. В руке мужчина держал обнажённый меч, а тёмные глаза полнились яростью.       - Моё имя Нан’та’вер и тот, кого ты называешь Мирдом, мой младший брат. На самом деле его зовут Рин’дит’аан. Но мне кажется, ему больше подошло бы имя Отнимающий-у-братьев-то-что-им-дорого! Я чаял встретиться с тобой, Кад’тия, и коли мой брат тебя полюбил, то мне стоит поступить с ним так же, как он со мной когда-то.       Нан’та’вер приказал убить воина тоар’ван, а её саму связать. Он бросил её впереди себя на седло и сказал:       - Ты будешь моей супругой, Кад’тия, потому что и правда: мало найдётся женщин, равных тебе красотой. И коль мой брат не доставил тебя ко мне, я возьму тебя сам.        Очнулась Кад’тия на ложе, покрытом звериными шкурами, связанная по рукам и ногам. Она закричала, и к ней подошёл мужчина. Это был Нан’та’вер.       - Что за речи говоришь ты? Я не буду принадлежать тебе.       Нан’та’вер усмехнулся.       - Выслушай меня, прежде чем бросаться такими словами. Брат обещал мне, и я взял то, что он обещал. Мы из богатой семьи, и все мы воины. Мы верно служили тоарзаран Зон’риг, владычице Екингазааля, и я был её телохранителем. Её младшая внучка Нэт’мир считалась самой красивой девушкой во дворце. Я часто видел её и полюбил, и она полюбила меня. Мы упали в ноги тоарзаран, умоляя о разрешении соединить свои жизни. Тоарзаран необыкновенно ценила меня и дала согласие. Мы поженились. Мы принесли клятву верности у ног Эртцезии. И в первую брачную ночь моя Нэт’мир шептала, что никогда не даст другому мужчине прикоснуться к себе… Она клялась всем, что у неё было. И клялась ложно! И мой брат, мой родной младший брат, провёл с ней ночь! Они думали, что я не узнаю… Но я узнал. Мной овладела ярость, и я ворвался к жене, когда она готовилась ко сну, ворвался с обнажённым мечом. Я приставил клинок к её горлу и потребовал признания. Я хотел услышать это из её уст. И я услышал. Я обрезал её волосы, её густые волосы, чей запах сводил меня с ума, я сорвал с неё украшения, что ей дарил, сорвал одежды. Оставил её так и пошёл искать брата. Все подумали, что я сошёл с ума. Я метался по замку с обнажённым мечом и звал брата, чтобы убить его. Нэт’мир нашла меня и бросилась к моим ногам. Сама тоарзаран оставила свои покои, чтобы узнать, что случилось. Пришёл и Рин’дит’аан. При всех я рассказал, что сотворили моя жена и мой брат. Я вызвал его на поединок. Победил я, но не стал убивать, а потребовал, чтобы брат отправился в изгнание и отыскал среди винаийр самую красивую женщину и убедил её стать моей женой. И Рин’дит’аан встретил тебя. Он оскорбил супружеское ложе брата. Он нарушил обещание – нашёл красивейшую женщину, но не доставил её мне. И ему хватило наглости заявится ко мне и сказать это! Я приказал своим воинам схватить его, но он сбежал. Тогда я сложил свой меч к ногам тоарзаран, отрекаясь от службы. Я хотел себе женщину, что нашёл брат и убить его. Я нашёл тебя, Кад’тия, и посмотрим, найдётся ли сила, способная нас разлучить.       Был славный воин по имени Нан’та’вер, а стал разбойник, прячущийся по лесам. Была тоар’ван, а стала женщина, взятая насильно. Глаза Кад’тии видели всё, но разум и сердце ничто не могло затронуть. Уши Кад’тии всё слышали, но уста оставались сомкнутыми. Нан’та’вер всякую ночь ласкал её, но она оставалась холодна. Однажды попыталась сбежать, но была настигнута.       - Жаль, что мой брат не видит, что ты делишь со мной кровать. Он провёл ночь с Нэт’мир, которую я любил больше жизни, а теперь все ночи я провожу с той, кого он полюбил.       - Разве правильно так ненавидеть брата? – спрашивала Кад’тия. – Да и я не при чём, чтобы меня так унижать.       - Я хочу тебя, - говорил Нан’та’вер, лаская и целуя её, - Остальное неважно.       И закрывая глаза, Кад’тия чувствовала, как он входит в неё, и так сжимала кулаки, что ранила ногтями ладони. Ненависть пылала в её сердце неукротимым пожаром.       Тёмной, ненастной ночью Кад’тия решилась убить Нан’та’вера. Но он не доверял ей, и никогда не засыпал подле неё, и в этот раз притворялся, что спит. Тогда-то он в первый раз избил её. А второй, когда она ударила его.       - Почему же мы, мужчины, подчиняемся вам, женщинам, ведь мы всё же сильнее?       - Потому что ни одна женщина не опуститься столь низко, чтобы удерживать мужчину помимо его воли.       Кад’тия закрыла своё сердце на замок, и запретила себе думать о том, кого любила. Отправляясь с Нан’та’вером на разбой, она более не помышляла о бегстве.       Однажды к ним в становище пришёл оборванный старик, опирающийся на клюку. Он смиренно попросил милостыни, и разбойники высмеяли его и хотели прогнать, если не хуже, но Кад’тия не позволила. Нан’та’вер за это ещё раз побил её, но смирился. Кад’тия предложила старику провести ночь в их доме, и тот согласился всё так же смиренно.       Ночью Кад’тие не спалось. Нан’та’вер пьянствовал с ближайшими соратниками, и она лежала на шкурах одна. Тут кто-то дотронулся до её руки. Она увидела старика, и возмущение переполнило её сердце. Что ему надо от неё? И тут старик запрыгнул в кровать и рванул с лица усы и бороду. Кад’тия лишилась чувств, а когда пришла в себя, над ней наклонялся Мирд, которого на самом деле звали Рин’дит’аан.       О, как они бежали через лес! Они держались за руки, и сердца их пели, хотя по следу уже шла погоня. Пошёл дождь, и влюблённые засмеялись от счастья. Запели стрелы, а они продолжали смеяться. Слышали, как злобно ругался Нан’та’вер, и любили друг друга с каждым мгновением сильнее.       Кад’тия и добежали до глубокого оврага, а ноги их уже отказывались им служить. Но глаза сияли во тьме.       - Я виноват перед братом, - сказал Рин’дит’аан.       - А я жить без тебя не смогу, - сказала Кад’тия.       Оба остановились у края оврага, по-прежнему держась за руки. Такими их и увидел Нан’та’вер – готовыми быть вместе до конца.       Я попытался рассказать о том, что произошло с Зираккой, но меня не стали слушать. И не отпустили от себя. Мне пришлось, трепеща от страха и отвращения, стоять рядом с а’стейн.       Разве не удивительно? Мир’та’саан и Лиз’аира сидели на богато украшенном брачном ложе полностью одетые, а он ещё и с мечом при бедре. И Мир’та’саан рассказывал ей эту сказку.       - Так Нан’та’вер убил их? – спросила ваарта.       - А ты как думаешь?       - Убил, - немного подумав, сказала ваарта. – Ненависть отравила его. Он не мог их пощадить. В крайнем случае… он бы убил брата, а Кад’тию оставил бы в живых.       Мир’та’саан покачал головой.       - Ненависть отравила его… Да… Так и есть… Я теперь тоже братоубийца. И да, в тот момент я его ненавидел.       А’стейн отошёл к окну.       - Видите? – спросил он, указывая рукой на начинающее светлеть небо. – Скоро наступит утро. И будет не до сказок и не до воспоминаний. Советую подумать об этом.       - Я уже думаю об этом, Астоор, - спокойно произнёс Мир’та’саан. Наконец я узнал имя этого а’стейн.       - Я ухожу. Я лишь хотел убедиться, что вы намерены поступить так, как сказали.       Мир’та’саан нахмурился.       - Сомневаешься в словах винаийр?       - Не вижу оснований доверять безоглядно тем, кого знаю столь мало. Если тебя оскорбляет это?..       Несколько мгновений каатзаран и Астоор смотрели друг на друга. Один не по нраву другому, понял я.       Мир’та’саан оборотился к жене:       - Ты хочешь знать, кого убил Нан’та’вер? Так вот, он убил Кад’тию. И сказал брату так: «ты разлучил меня с любимой, и я плачу тебе тем же. А вот родную кровь убивать собственными же руками последнее дело. Поэтому, когда мы бились из-за неверности Нэт’мир, я не лишил тебя жизни, и сейчас не лишу.» Он поступил лучше меня, Лиз’аира. Но каждый выбирает своё.

***

      Правитель должен думать о народе больше, чем народ о правителе. Мир’та’саан понимал это. Но что его вело в те дни? Желание сделать жизнь своих подданных лучше или же собственное честолюбие? Я знал ваартана Лир’ман’тавара, но тот правил, по сути, клочком земли, но не целой страной. И, сколь бы горд он ни был, разве можно равнять его достоинство с достоинством каатзарана? Если Лир’ман’тавар надменен, то Мир’та’саан в тысячу раз больше. По нраву или не по нраву было нашему ваартану то, что единственная дочь отправлялась к а’стейн’р, он не мог противиться. Лир’ман’тавар не осудил предстоящий отъезд, но я видел его лицо.       Сейчас я могу думать о таких вещах, но тогда меня занимало отнюдь не это. Хорошо или плохо было Лир’ман’тавару, Мир’та’саану или моей ваарте в те дни? Разве это важно, когда понравившаяся девчонка страдает? Иирте было хуже, чем им вместе взятым. Мир’та’саан намерен был взять её с собой. И взял, немало не любопытствуя, чего там хочет она. Я поклялся находиться подле неё, чтобы подсобить в случае нужды. Она привыкла ко мне и начала доверять.       А что же случилось с Зираккой? Ваартан узнал, как с ней поступили, но если его и взволновала судьба бывшей наложницы, то виду он не подал. Из спесивой, заносчивой особы Зиракка превратилась в тень самой себя. Её ждало безумие или… Позже, много позже я узнал, что её нашли повесившийся. Не первая и не последняя жертва жестокости винаийр.       Я не ощутил чувства потери, покинув дом Лир’ман’тавара. Но там я знал, как устроена жизнь, и что необходимо делать, чтобы она протекала гладко, и чтобы спины не коснулась плеть. Я успел свыкнуться с новым местом, и вот, пришлось его покинуть. Лиз’аира взяла с собой трёх служанок, среди которых оказалась, к моей немалой досаде, Джита, а ваартан отрядил три десятка воинов. Лиз’аира выбрала для путешествия самый скромный овилен из тех, которые вместо слуг-носильщиков тянут лошади, и взяла на смену пять нарядов - ничтожно мало в сравнении с тем, к чему она привыкла в отчем доме. На прощание ваартан обнял дочь и расцеловал её в обе щёки. Я видел – Лиз’аира с трудом удержалась от слёз и не сразу смогла отпустить руки отца.       Астоор, как и собирался, исчез ещё до рассвета.       С неба улыбалось солнце, лёгкий ветерок трепал волосы и ласково задувал в лицо, но в моём сердце не находилось места для радости. Я то и дело смотрел на Иирту. Она, как и прочие, была в седле. Каатзаран не пощадил её и на этот раз. Пусть учиться быть столь же выносливой, как женщины-винаийр, так он сказал. Благо, что срок её беременности был небольшим… С утра Иирте нездоровилось, и мне жалко было смотреть в её сонные, грустные глаза и на бледное лицо. Она заметила мой взгляд, покраснела, повела плечами. Я стиснул зубы и отвернулся.       Мир’та’саан был впереди всех, как и полагалось вождю. Солнце отражалось от начищенных звеньев его кольчуги – пусть знают, что каатзаран выступил в поход. Мелькнула мысль, отчего это Мир’та’саан не боится раньше времени привлекать к себе внимание, мелькнула и пропала – каатзаран отдал приказ выступать. Я тронул своего спокойного коня пятками и поравнялся с овиленом ваарты. Она посмотрела на меня ласково и улыбнулась. Ей-то хорошо... А вот мне было и тяжело, и тошно, и горько.